Рано утром на следующий день, даже не осмотрев город, Бен-Гур отправился на поиски конторы Симонидиса. Через проход в городской стене с надвратной башней он вышел к причалам, тянувшимся вдоль реки. Вдоль них он добрался до моста Селевка, под которым и остановился, оглядываясь по сторонам.

Прямо под мостом располагалась купеческая контора – скорее конура, сложенная из необтесанного серого камня, без признаков какого-либо архитектурного стиля. Посторонний путешественник, глядя на эту контору, скорее описал бы ее как подпорку городской стены. Две громадные двери связывали ее с пристанью. Несколько дыр ближе к крыше, крест-накрест забитых досками, служили, видимо, в качестве окон. Из трещин в стенах росла густая трава, пятна мха тут и там выделялись на голом камне.

Двери были распахнуты настежь. Через одну из них посетители входили, через другую – только выходили. Все они явно спешили, озабоченность сквозила буквально в каждом их движении.

На пристани возвышались штабели товаров в самой разнообразной упаковке. Группы рабов, обнаженных по пояс, сновали вокруг них, как муравьи.

Под мостом у берега стоял целый флот галер, некоторые из них под погрузкой, другие – под выгрузкой. На мачтах развевались желтые флаги. Цепочки рабов, несущих товары, двигались навстречу друг другу с галер на пристань и с судна на судно. Выше по течению реки, за мостом сразу от уреза воды вздымалась городская стена, над которой были видны причудливые карнизы и башенки царского дворца. Но Бен-Гур едва обратил внимание на все это. Найдя указанное место, он еще отчаяннее мечтал узнать о судьбе своих родных – если, конечно, Симонидис и в самом деле был рабом его отца. Но захочет ли он признать эту связь? Это означало бы отказ от богатства и независимости в торговле, столь царственно признанных на пристани и на реке. Более того, такое признание имело бы для купца еще более значительное следствие – тем самым он бы прервал свою карьеру в самом ее расцвете и добровольно низвел бы себя снова до положения раба. Одна только мысль о подобном требовании была чудовищной наглостью. Попросту говоря, это значило заявить: «Ты мой раб, отдай мне все, что у тебя есть, и в придачу – себя».

Но все же Бен-Гур обрел в себе силы для предстоящего разговора, исходя из неколебимой веры в свою правоту и надежды, которая превосходила все в его сердце. Если услышанная им история – правда, Симонидис принадлежит ему целиком и полностью. Но богатство, дойди дело до суда, ему было совершенно безразлично. Направляясь к двери в контору, он уже сформулировал для себя требование, с которым обратится к купцу: «Пусть он только расскажет мне о матери и Тирце, и я расстанусь с ним с миром».

И он смело вошел в контору.

Изнутри она представляла собой обширный склад, в строгом порядке заставленный разнообразными товарами. Хотя света явно не хватало, а воздух был душным, люди оживленно сновали между тюками и ящиками. По углам помещения Бен-Гур заметил рабочих с пилами и молотками в руках, упаковывавших товары для отгрузки. Он медленно прошел до конца прохода между тюками товаров, спрашивая себя, мог ли человек столь значительного таланта быть в числе рабов его отца? Если да, то к какому классу людей он принадлежал? Если он еврей, то, может быть, был сыном одного из слуг? Или должником или сыном должника? Или же был осужден и продан в рабство за воровство? Мысли эти, пришедшие в его голову, снова возбудили растущее уважение к купцу, которое крепло в нем с каждой минутой. Своеобразие нашего восхищения другим человеком заключается в том, что оно всегда отыскивает обстоятельства для своего собственного оправдания.

Наконец один из людей заметил Бен-Гура, подошел и обратился к нему:

– Что вам угодно?

– Я хотел бы видеть купца Симонидиса.

– Пожалуйте за мной.

По проходам, оставленным между товарами, они в конце концов вышли к лестнице; поднявшись по ней, Бен-Гур очутился на крыше склада перед строением, которое лучше всего может быть описано как маленькое здание, примостившееся на большем и незаметное с площадки внизу. Это меньшее здание располагалось западнее моста под открытым небом. Крыша его, ограниченная низом стены, напоминала террасу и была, к изумлению Бен-Гура, усажена цветами. На пышном фоне здание казалось приземистым и незамысловатым – простой кубический блок с одной-единственной дверью на фронтоне. Чисто выметенная дорожка вела к этой двери сквозь кусты усыпанных бутонами персидских роз. Вдыхая благоухающий воздух, он последовал за провожатым.

Пройдя до конца полутемного коридора, они остановились перед наполовину откинутой занавеской. Провожатый громко произнес:

– Посетитель желает видеть хозяина.

Отчетливый голос ответил из-за занавески:

– Пусть войдет, во имя Господа.

Помещение, в которое был препровожден посетитель, римлянин назвал бы атрием. Вдоль стен стояли шкафы; причем каждый разделялся на ячейки, подобно современным офисным картотекам. Каждая такая ячейка хранила в себе по нескольку подписанных на корешках бухгалтерских книг, потрепанных от возраста и частого употребления. Между шкафами, выше и ниже их, проходили деревянные разделители, некогда белые, теперь же от времени пожелтевшие, покрытые искусными резными украшениями. Выше карниза из позолоченных полусфер поднимался шатровый потолок, переходивший в световой купол, ячейки его были выложены лиловатой слюдой, сквозь которую струился успокоительный свет. Пол был закрыт шерстяной тканью, столь толстой и плотной, что ноги входившего тонули в ней.

В полусвете комнаты выделялись две фигуры – человека, сидевшего в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками, с мягким сиденьем и опорой для спины; и, слева от него, девушки, уже вошедшей в пору женственности. При взгляде на нее Бен-Гур почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Поклонившись как для того, чтобы выразить почтение, так и для того, чтобы скрыть смущение, он выпрямился – и вздрогнул: так пронзителен был устремленный на него взгляд сидевшего в кресле человека. Когда он снова осмелился поднять глаза, эти двое пребывали все в той же позе, лишь девушка опустила свою руку на плечо старика. Они не отрывали взгляда от лица Бен-Гура.

– Если ты Симонидис, купец и еврей, – Бен-Гур сразу же запнулся, – то да пребудет с тобой мир Господень нашего отца Авраама – а также и с тобой. – Последние слова были обращены к девушке.

– Я тот самый Симонидис, рожденный евреем, о котором ты говоришь, – звучным и ясным голосом ответил старик. – Я Симонидис и еврей, и я желаю тебе того же, что ты желаешь мне, а также молю сообщить, кто желает говорить со мной.

Пока он произносил эти слова, Бен-Гур всматривался в говорившего. Но вместо четких очертаний ему виделся лишь бесформенный ком, глубоко потонувший среди подушек и покрытый стеганой рубашкой темного шелка. А над этим комом царила голова поистине царственных пропорций – идеальный череп государственного деятеля или завоевателя, широкий в основании, над которым возносился мощный купол вместилища мозга. Совершенно белые волосы ниспадали тонкими прядями на его лицо, оттеняя черноту глаз, сиявших мрачным светом. В лице не было ни кровинки, оно было покрыто множеством морщин. Другими словами, это было лицо человека, который скорее сам повелевал миром, нежели мир повелевал им, – человека, который дважды двенадцать раз был ломан пыткой, превратившись в бесформенного инвалида, но не издал ни стона и не признался ни в чем; человека, который скорее отказался бы от жизни, но не от своих замыслов и точки зрения; человека, рожденного в латах и уязвимого только в своей любви. К этому-то человеку и простер руки Бен-Гур, ладонями вперед, как бы одновременно и предлагая мир, и в то же время испрашивая его.

– Я Иуда, сын Итамара, последнего главы дома Гуров и отца города Иерусалима.

Правая рука купца лежала поверх одежды – длинная тонкая рука, изуродованная пытками почти до бесформенности. Пальцы ее слегка сжались. Ничем больше старик не выдал своих чувств; ничего, что выражало бы опасение или удивление при звуке этого имени. Лишь спокойный ответ прозвучал в наступившей тишине:

– Отцы Иерусалима, чистейшей крови, всегда будут встречены с почтением в этом доме; добро пожаловать тебе. Есфирь, подай стул молодому человеку.

Девушка взяла ближайшую оттоманку и поставила ее рядом с Бен-Гуром. Когда она выпрямлялась, их взоры встретились.

– Мир Господа нашего да пребудет с тобой, – скромно потупив взор, произнесла она. – Присядь и отдохни.

Когда она вновь заняла свое место рядом с креслом старика, она явно не угадала его намерения. Сила женщины отнюдь не в этом: когда дело касается таких ее чувств, как жалость, сострадание, сочувствие, она способна открыть в другом многое, но между ней и мужчиной лежит пропасть, которая будет существовать, пока она по самой природе своей открыта к подобным чувствам. Она просто осталась в убеждении, что пришелец хочет исцелить здесь какие-то раны, причиненные ему жизнью.

Не приняв предложенное ему сиденье, Бен-Гур почтительно произнес:

– Я молю доброго хозяина дома не считать меня незваным гостем. Прибыв в ваш город вчера по реке, я услышал, что ты знавал моего отца.

– Я знал князя Гура. Мы с ним были партнерами в некоторых предприятиях, законно созданных купцами с целью прибыли в странах, лежащих за морем и пустыней. Но молю тебя – присядь. Есфирь, принеси вина молодому человеку. Иеремия упоминает о сыне Гура, который некогда правил половиной Иерусалима; древний род, клянусь честью! Во дни Моисея и Иисуса некоторые члены этого рода даже снискали себе расположение Господа нашего и разделили эту честь с другими избранными. Вряд ли их потомок, прямой их отпрыск, посетивший нас, отвергнет чашу вина лозы, созревшей на южных склонах Хеврона.

Пока звучали его слова, Есфирь поставила перед Бен-Гуром серебряную чашу, наполнив ее из кувшина, стоявшего на столе у кресла. Ставя ее перед Бен-Гуром, она скромно потупила взор. Он мягко коснулся ее руки, отводя чашу в сторону. Их взоры снова встретились; на этот раз он отметил, что она невысока – не достает даже ему до плеча, но очень грациозна, мила лицом, с черными глазами и мягким взором. Она сердечна и прелестна, подумал он, и выглядит так, как выглядела бы Тирца, будь она в живых. Бедная Тирца! Вслух он произнес:

– Нет, твой отец… если он отец тебе? – Он помедлил.

– Я Есфирь, дочь Симонидиса, – с достоинством ответила она.

– Тогда, прекрасная Есфирь, отец твой, услышав мою последующую историю, не станет думать плохо обо мне, если я не поспешу отведать это вино из чудесной лозы; я надеюсь также иметь честь и далее любоваться твоей красотой. Выслушайте же меня с терпением!

Молодые люди одновременно повернулись к купцу.

– Симонидис! – твердо произнес Бен-Гур. – Мой отец до самой своей смерти имел при себе доверенного слугу, и, как мне привелось услышать, ты и есть тот самый человек!

Изуродованное тело под рубахой вздрогнуло, а тонкая рука сжалась.

– Есфирь, Есфирь! – сурово воскликнул старик. – Сюда, не туда, коль скоро ты дитя твоей матери и мое, – сюда, не туда, я сказал!

Девушка перевела взгляд со своего отца на гостя, затем поставила чашу на стол и послушно вернулась к креслу. Ее вид свидетельствовал об удивлении и тревоге.

Симонидис приподнял левую руку и коснулся ею руки девушки, снова вернувшейся на свое место на его плече. Затем он неторопливо произнес:

– Я состарился, имея дела с мужчинами, – задолго до сего дня. Если тот, кто рассказал тебе обо мне, был знаком с моей историей и поведал о ней не сурово, он должен был дать тебе понять, что я менее всего похож на человека, которому нельзя ни в чем верить. Сам Господь Израиля помогает тому, кто на склоне лет удостоен столь многих благ! Я люблю не многое, но все же люблю. Одно из этого немного, – и он поднес к своим губам руку, лежавшую на его плече, – это та душа, что всецело принадлежит мне и, жертвуя собой, скрашивает мои дни. Если ее отнять у меня, то я умру.

Есфирь склонилась и коснулась своей щекой щеки старика.

– Другое же, что я люблю, – память, которая хранит в себе целую семью. Если бы, – голос его задрожал, – если бы я только знал, где они сейчас.

По лицу Бен-Гура заструились слезы. Опережая старика, он воскликнул:

– Моя мать и моя сестра! О, ведь ты говоришь о них!

Услышав его слова, Есфирь вскинула голову, но к Симонидису вернулось спокойствие, и он ответил бесстрастным тоном:

– Выслушай меня до конца. Поскольку я тот, кто я есть, и поскольку те пристрастия, о которых я тебе рассказал, чрезвычайно важны для меня, то, прежде чем я вернусь к твоему требованию, касающемуся моих отношений с семьей князя Гура, – я должен знать, тот ли ты человек, за которого себя выдаешь. Дай же мне доказательства этого. Есть ли у тебя какие-нибудь письменные свидетельства? Или твои свидетели могут предстать предо мной лично?

Требование было высказано недвусмысленно ясно, и оспорить его не было никакой возможности. Бен-Гур покраснел, стиснул руки и бессильно отвернулся. Симонидис продолжал настаивать.

– Я сказал – доказательства, доказательства! Приведи мне их, положи предо мной свидетельства!

Бен-Гур не находил ответа. Он не предвидел подобного требования. Лишь теперь он осознал, что три года на галерах унесли с собой все свидетельства его личности: его мать и сестра пропали, о его существовании не знал ни один человек. Он был знаком с многими, но это было и все. Если бы здесь сейчас оказался Квинт Аррий, что еще мог бы он рассказать, кроме того, что – да, нашел юного еврея и поверил, что безымянный гребец галеры и есть сын Гура? Но ныне храброго моряка уже не было в живых. Иуда много раз ощущал свое одиночество в этом мире; но лишь теперь оно пронзило его до самой глубины души. В оцепенении он встал, заломив руки и отвернув лицо. Симонидис ждал в молчании, уважая его переживания.

– Почтенный Симонидис, – произнес наконец Бен-Гур. – Я могу только рассказать историю своей жизни, соблаговоли же ее выслушать и не томи меня ожиданием своего решения.

– Говори, – сказал на это Симонидис, поняв, что он овладел ситуацией, – говори, и я тем более охотно выслушаю тебя, поскольку не отрицал, что ты можешь быть тем человеком, за которого себя выдаешь.

Бен-Гур начал рассказ и поведал слушателям историю своей жизни, но, поскольку мы знаем ее вплоть до победного возвращения с Эгейского моря и высадки с Аррием в Мизенах, то эту часть его излияний мы опустим.

– Мой благодетель был любим и пользовался доверием императора, который по заслугам воздал ему должное. Купцы с Востока собрали средства на великолепные подарки, так что он удвоил свое богатство, и раньше бывшее среди крупнейших состояний Рима. Но разве может еврей забыть свою веру? Или свою родину, если ею была Святая земля его отцов? Этот добрый человек усыновил меня в соответствии со всеми формальными законами, и я полностью исполнил свой долг: ни один сын не был более предан и почтителен со своим отцом, нежели я. Он хотел, чтобы я учился философии, риторике, ораторскому искусству; хотел нанять для меня самых знаменитых педагогов, но я воспротивился его настояниям, поскольку я еврей и не могу позабыть ни Господа Бога, ни славы пророков, ни города на холмах, основанного Давидом и Соломоном. О, спроси меня, почему я принимал благодеяния римлянина? Я любил его; кроме того, я думал, что смогу с его помощью достичь влияния, которое даст мне возможность когда-нибудь развеять покров тайны над судьбой моей матери и сестры. Ради этого же я познал искусство войны. В палестрах и на аренах цирков этого города я шлифовал свое искусство. Я оттачивал его в воинских лагерях и сделал себе имя, но это не было имя моих отцов. Венки, которые я завоевал, – а на стенах виллы в Мизенах их висит множество – были возложены на меня как на сына Аррия, дуумвира. И только под этим именем я известен среди римлян… Преследуя свою тайную цель, я покинул Рим и отправился в Антиохию, чтобы принять участие в кампании консула Максентия против парфян. Искусно владея всеми видами оружия, я решил овладеть высшим искусством войны – управлением войсками на поле боя. Консул включил меня в число своих полководцев. Но вчера, когда наше судно вошло в устье Оронта, мимо нас под парусами прошли два судна с желтыми флагами. Один из моих попутчиков, мой соотечественник, живущий на Кипре, объяснил, что суда принадлежат Симонидису, крупнейшему купцу в Антиохии. Он поведал нам, кто таков этот купец; поведал о его чудесном успехе в торговле, о его судах и караванах. Ничего не зная о моем интересе к этой теме, куда большем, чем у других слушателей, он сообщил, что Симонидис был евреем, некогда слугой князя Гура. Не скрыл от нас он ни жестокостей Грата, ни его намерений.

При этом упоминании Симонидис склонил голову, и, словно желая помочь ему скрыть свои чувства, дочь уткнулась лицом ему в шею. Он тут же вскинул голову и все тем же ясным и звучным голосом произнес:

– Я слушаю тебя.

– О добрый Симонидис! – воскликнул Бен-Гур, делая шаг вперед и всем своим видом выражая мольбу. – Я вижу, что не убедил тебя и продолжаю пребывать в тени твоего недоверия.

Лицо купца было подобно бесстрастному мрамору статуи.

– И не менее ясно я понимаю сложность моего положения, – продолжал Бен-Гур. – Я могу доказать все, что касается моей жизни в Риме. Для этого мне надо только обратиться к консулу, который сейчас гостит у губернатора города. Но я ничем не могу доказать справедливость моих требований к тебе. Я не могу доказать того, что являюсь сыном своего отца. Те, кто мог бы помочь мне в этом, – увы! – мертвы или пропали.

Он закрыл лицо руками. Есфирь поднялась с места и, взяв отвергнутую им чашу, сказала:

– Это вино страны, которую мы все любим. Выпей его, прошу тебя!

Вскинув голову, Бен-Гур увидел слезы на глазах девушки. Осушив чашу, он сказал:

– Дочь Симонидиса, сердце твое исполнено доброты. Да благословит тебя Бог. Благодарю тебя.

И снова обратился к ее отцу:

– Поскольку у меня нет никаких доказательств того, что я сын своего отца, о Симонидис, я не предъявляю никаких претензий к тебе и заверяю, что никогда больше не потревожу тебя. Позволь мне только сказать, что я не помышлял вернуть тебя снова в рабство или лишить тебя твоего благосостояния. В любом случае знай, что все твое богатство, по моему мнению, есть результат твоего труда и гения; да пребудет оно с тобой. Я не нуждаюсь в нем. Когда добрый Квинт, мой второй отец, отправился в путешествие, из которого не вернулся, он сделал меня своим наследником. Что бы ты ни думал обо мне, знай, что единственной целью моего прихода было узнать: что ты знаешь о моей матери и Тирце, моей сестре? Она столь же прекрасна и добра, как и твоя дочь, – неужели ее нет в живых? О! Неужели даже этого ты не можешь сообщить мне?

Слезы катились по щекам Есфири, но купец был непреклонен. Все тем же четким голосом он произнес:

– Как я уже сказал, я знавал князя Бен-Гура. Помнится мне, до меня доходили слухи о несчастье, постигшем его семью. Помню, с какой горечью я выслушал эту весть. Тот, кто обрушил свой гнев на вдову моего друга, подобным же образом преследовал и меня. Скажу больше – я пытался втайне узнать о судьбе его семьи, но – мне нечем обнадежить тебя. Все они пропали.

Из груди Бен-Гура вырвался глухой стон.

– И еще одна надежда оказалась тщетной, – произнес он, пытаясь овладеть своими чувствами. – Я уже привык к ударам судьбы. Прошу тебя простить мое вторжение. Если я причинил тебе беспокойство, то сделал это ненамеренно. В жизни мне осталась только месть. Прощай.

Выходя, у самой занавеси он повернулся и просто произнес:

– Благодарю вас обоих.

– Да пребудешь ты в мире, – ответил купец.

Рыдания не давали Есфири говорить.

На этом они расстались.