В оккупации местные жители натерпелись, узнали все прелести немецкого порядка (а ведь некоторые рассчитывали на легкую жизнь без советской власти).

Ю. В. Колосков так вспоминает день 26 ноября 1941 г. «Со стороны Покровского и Нечаево отступали наши бойцы, группами и поодиночке. Потом среди сельчан прошла молва: «Немцы идут!» Они двигались группами к Богданову и люди стали прятаться по землянкам. Оккупанты, чувствуя себя хозяевами, стали резать скот и птицу. Немцы, заглядывая в землянки, искали советских солдат и приказывали покинуть убежище. Когда семья возвращалась по улице домой, мы стали свидетелями мерзкой сцены. Одна из наших соседок, у которой трое сыновей были в Красной Армии, низко кланялась врагам и радостно причитала: «Освободители пришли». Для нас, молодого поколения, воспитанного на любви к советской Родине, такое было непонятно».

Оказавшись в полосе боевых действий, мирные граждане становились заложниками войны. Находясь на грани жизни и смерти, люди обязаны были выживать в сложившейся ситуации. Многие ютились в землянках. В лучшем случае хозяев оставляли в доме, в самом маленьком помещении. При этом ими пользовались как прислугой.

Старосты по приказу оккупантов переписывали все население, весь скот, давали наряды на работы. Часто под угрозой избиения и расстрела приходилось работать и по ночам.

Тот же Ю. В. Колосков рассказывает: «В Покровском нас заставили разгружать грузовик с боеприпасами. Тяжелые зеленые ящики с гранатами и зарядами к снарядам складывали в школе. Работу контролировал часовой, зорко следивший за пацанами. После разгрузки часовой закурил. Я набрался смелости и попросил у немца сигарету. Немец левой рукой достал курево, но когда я потянулся к сигаретам, то получил сильный удар в грудь. Упал на спину. Лежу в сугробе и вижу довольную морду фашиста…».

Этот эпизод наглядно показывает отношение захватчиков к местному населению, но выглядит достаточно безобидным по сравнению с тем, что произошло в самом Рогачеве. Там такое же участие молодежи на погрузочно-разгрузочных работах в аптеке закончилось трагедией. В аптеке возник пожар и в нем обвинили ребят. Всех их, в том числе и не участвовавших в разгрузке, немцы расстреляли.

Издевательств и унижений женщины переносили больше, чем мужчины. Их заставляли мыть полы, стирать белье, таскать дрова и воду. Мужчин гоняли на рытье окопов и могил для убитых немцев.

Передовые отряды оккупантов, не имея своего продовольствия, первым делом грабили съестное. Замерзая в своем летнем обмундировании, фашистские мародеры стаскивали с жителей теплые вещи: полушубки, валенки, шапки, не брезговали женскими кофтами.

После пережитых дней оккупации люди навсегда запомнили радость прихода советских войск. Но А. С. Козловой (Долговой) освобождение запомнилось не только этим. Эпизод, свидетелем которого она стала, произошел уже после бегства немцев, однако он тесно связан с событиями ноября, которые до сих пор покрыты тайной.

Нашей свидетельнице сейчас более 90 лет, из них 52 года она проработала киномехаником. Анна Степановна была среди тех жителей Рогачево, которые перед началом боевых действий решили покинуть село. Они искали пристанища у родственников в соседних деревнях. А. С. Долгова[495] вместе с матерью и остальными детьми утром 26 ноября пошла в д. Телешево. Вечером небо осветилось, все вышли на улицу и увидели грандиозный пожар. Горел центр Рогачева: именно там, всего в какой-то сотне метров от храма, стоял их дом.

Утром появились первые немцы. Как теперь известно, их передовые части проскочили Телешово еще накануне днем, но в тот момент наша свидетельница находилась еще в пути из Рогачево. Только утром она увидела на улице три машины под тентами. Но разглядывать оккупантов было некогда. Мысль о том, что случилось с их домом, не давала покоя, поэтому, отпросившись у матери, она пошла обратно в село.

«Вначале все шло гладко, миновала первую деревеньку, а впереди – Алешино. Около деревни немецкий часовой. Двигаюсь вперед. Отчаянная была. Немец остановился на тропе и ожидает моего подхода. Думаю, проскочу. Движение замедлила, но расстояние сокращалось, немец явно ждал меня. Подхожу, а самой страшно: что же будет? По часовому видно, что промерз вояка. Тоненькая шинель и сапоги, пилотка на ушах. Вижу, взгляд немца остановился на моих ногах. От длительного пути мне было тепло, и выглядела я полной противоположностью оккупанту.

В это время немец оскалился и стал тыкать пальцем в валенки, как бы требуя: «Снимай!» Вот, думаю, какой гад. А как же я пойду? Немец принялся орать и уже начал снимать с плеча карабин. Делать нечего, стянула один валенок. Он набросился на теплую обувь, как зверь, но здесь у него вышла «осечка». Сижу в снегу, стаскивая второй валенок, а сама наблюдаю, как этот верзила пытается втиснуть ногу в мой валенок. Немец остервенело продолжает пытку, но валенок явно ему мал. Он в гневе сыплет проклятия, а на моем лице появилась усмешка. Думаю, какое счастье, валенки останутся при мне. Мародер, заметивший мое выражение лица, сразу перекосился от злости. Бросив валенок, он стукнул кулачищем мне по носу. Сначала я оцепенела от страха, но потом схватила валенок и, утирая кровь, бросилась бежать.

Бегу с валенком в руке, а сама думаю: «Щас стрельнет, щас стрельнет…» Душа сжалась, сердце в пятки ушло. Не помню, сколько бежала. Сил больше не было. Валенки надела и кое-как добрела до родного села.

А в Рогачево немцы везде. Дошла до дома, а там полно оккупантов. Где укрыться? Пошла к храму, подвал под ним большой. Спустилась и увидела, что там места почти не осталось: подвал полон жителей, только на входе кто-то оставил санки. Присела от усталости и незаметно заснула».

В тот день она могла погибнуть. Но слезы наворачиваются у нее на глаза, когда старушка начинает рассказ совсем о другом случае, произошедшем в один из первых дней после освобождения.

«Наше село сильно пострадало от бомбежек и артобстрелов. Люди вышли из убежищ, и на пороге суровой зимы налаживали жизнь. Самым большим испытанием для народа стало отсутствие еды. В селе было голодно, и люди ходили по деревням, пытались менять вещи на продукты. Наша местная власть – председатель колхоза – мобилизовала молодежь и стариков на работу. Для того, чтобы избежать эпидемий и болезней, предстояло захоронить погибших. Наряд на работу получили и мы: Анна Долгова и старик Гудков. Восточнее Василево мы собирали убитых советских воинов, местом их захоронения выбрали сгоревший крайний дом.

Большой подпол от пожарища был очищен, и в него складывали трупы красноармейцев. Колхоз выделил нам лошаденку, запряженную в сани. Помню, что работали несколько дней и сильно уставали. К востоку от Василево было мелколесье, все перепаханное воронками и усеянное запорошенными снегом трупами. Трудно мне было не столько физически, сколько морально. Такая тяжесть на душе была – насмотрелась на всю оставшуюся жизнь. Так много погибших, молодых и зрелых людей! Даже сейчас, спустя столько лет, слезы сами наворачиваются.

Где-то на третий день, к сумеркам, мы разгрузили очередной мертвый груз и сложили погибших в яму. Присев на сани, мой напарник Гудков закурил. Я тоже присела.

Вдруг со стороны монастыря, от Прожектора, на дороге показалась машина. Армейский командирский «бобик» приближался к Василеву.

Поравнявшись с нами, машина остановилась и из нее вышли двое: командир и шофер-красноармеец. Офицер подошел к нам, и внимательно посмотрев на нас, тихо спросил: «Работаете?»

Мы также тихо ответили: «Работаем». Судя по возрасту и «шпалам» в петлицах, офицер был из старших. Он несколько раз обошел открытую могилу, в которой находилось уже больше сотни замороженных трупов, потом остановился и долго смотрел на погибших красноармейцев. Наблюдая со стороны за этим человеком, я ощутила тревогу. Видно было, что офицер испытывает душевную боль. Он сутулился и нервно сжимал кулаки, на его лице замерло отчаянье. Поборов свою подавленность, он более твердым голосом стал нас расспрашивать: что необычное мы находили, или может быть видели? Наконец он задал последний вопрос: «Мы ищем знамя полка, вы не находили его на поле боя?»

Мы переглянулись, как бы спрашивая друг у друга о находках, но вспомнить что-то особенное не могли.

Офицер потоптался еще на месте, развернулся и медленно побрел к машине. А в это время у меня в памяти, словно пленка кинофильма, проносились лица погибших. Еще в первый день мне запомнилась убитая девушка с толстой русой косой. Я так сожалела о ее гибели! Но там было и еще что-то, оставившее зацепку в памяти. Я окликнула уходящего офицера и рассказала, что когда в могилу мы опустили погибшего бойца-девушку, мне показалось, что из-под воротника застегнутого полушубка выглядывала красная материя.

Это очень заинтересовало командира, и, спустившись в могилу, они с шофером стали перекладывать трупы. Мои догадки так воодушевили военных, что к поиску неизвестной они приступили с большим рвением. Находясь на краю могилы и помня приблизительно место, я руководила поиском. Прошло около получаса, и военные добрались до девушки. Почти стемнело, но та сцена мне запомнилась навсегда. Офицер, расстегнув на погибшей полушубок, обнаружил Красное знамя. Все это происходило в гробовой тишине, далее, склонившись над трупом, он стал что-то шептать. Выбравшись из могилы со знаменем в руках, он сказал, что благодарил погибшую за подвиг, что дал клятву мстить.

Теперь перед нами стоял совсем другой человек, воспрянувший духом. Он улыбался, расцеловал меня и спросил наши фамилии. Он обещал наградить нас за спасение знамени полка.

Мы тогда многого не понимали, но гордость переполняла нас. Фамилии героини, сохранившей знамя полка, мы тогда не узнали, как и имен других бойцов и командиров, погибших под Василево».

Никаких наград и благодарностей А. С. Долгова не получила. Возможно, командование даже не знало о временной утрате знамени полка, а представление кого-то к награде за его находку могло вызвать совсем не нужный офицеру интерес и дать повод для расследования.

Остается выяснить, кому это знамя могло принадлежать. В списках потерь соединений и частей группы Хетагурова за дни боев у Рогачево нет ни одной женщины. Но сейчас на памятной плите захоронения можно найти имена: Маркова Зоя Ивановна (1923 г. р.), погибшая 28.11.1941 г., и Ткачева Зоя Федоровна (1920 г. р.), погибшая 27.11.1941 г. Они служили совсем в другой части. О ее действиях уже кратко упоминалось на страницах этой книги.

17 октября 1941 г. в соответствии с приказом НКВД СССР от 16 октября 1941 г. начальник УНКВД по г. Москве и Московской области приказал сформировать истребительный мотострелковый Московский полк с подчинением УНКВД по г. Москве и Московской области. Командиром полка был назначен полковник Александр Яковлевич Махоньков – заместитель начальника отделения УНКВД по г. Москве и Московской области, а комиссаром – майор госбезопасности Михаил Александрович Запевалин. Формирование полка требовалось закончить за сутки.

Такой срок можно было выдержать, если уже имелись готовые подразделения, из которых производилось формирование. В состав полка вошли три батальона: 1-й (498 человек) – бывший истребительный батальон Коминтерновского района г. Москвы, 2-й (469 человек) – бывший истребительный батальон Красногвардейского района и 3-й состоявший из работников милиции и других подразделений Управления НКВД по г. Москве и Московской области. Всего численность полка к моменту окончания формирования составляла 1914 человек.

А. Я. Махоньков, командир истребительного мотострелкового полка УНКВД.

В нем оказались самые разные люди: здесь были кадровые сотрудники госбезопасности, сотрудники всех отделов милиции г. Москвы, начиная от агентов уголовного розыска и заканчивая инспекторами-регулировщиками движения, а также вчерашние рабочие и служащие, студенты и преподаватели разных институтов, школьники. Были и женщины. Причем они работали не только санитарками и часто исполняли те же обязанности, что и мужчины, например, служили снайперами.

Собрать всех этих людей можно было и за один день, но затем начался отсев. Полк должен был заниматься разведывательно-диверсионной деятельностью, и здесь немаловажную роль имели возраст и состояние здоровья бойцов. Поэтому в источниках встречается гораздо более реальная дата окончания формирования – 24 октября 1941 г. На обучение и тренировки было отведено 20 дней, которые отсчитывались с 17 октября. Личный состава полка учили владению автоматическим оружием, метанию гранат, приемам рукопашного боя, тактике действий мелких подразделений в тылу врага (предполагалось, что в ближайшем тылу противника будут действовать оперативные группы по 15–20 человек). Такие группы должны были проводить диверсионные операции, уничтожать живую силу и технику врага, вести сбор разведывательных данных, помогать в формировании и снабжении вооружением и боеприпасами партизанских отрядов. В день завершения учебы (7 ноября) полк принял участие в знаменитом параде на Красной Площади.

М. А. Запевалин, военком истребительного мотострелкового полка УНКВД.

Снабжение полка шло по линии НКВД, поэтому экипировка бойцов оказалась несколько специфической. В качестве обмундирования использовались черные брюки, телогрейки и шапки ушанки, то есть одежда заключенных, которой было достаточно на складах этого ведомства.

Бойцы полка были вооружены только легким стрелковым оружием. В каждой группе имелось пять-семь винтовок, одна снайперская винтовка, оснащенная глушителем, от трех до пяти самозарядных винтовок Токарева, ручные пулеметы Дегтярева, а также два-три пистолета-пулемета[496]. С таким оружием, конечно, нельзя вести бой против противника, имеющего танки, но этого и не предполагалось.

Массовая заброска групп в тыл противника началась 15 ноября 1941 г., когда немцы перешли в решающее наступление на Москву. Всего за две недели в тыл врага для выполнения специальных заданий была заброшена 51 истребительно-диверсионная группа общей численностью 969 человек. Эти люди находились за линией фронта не одновременно. Группы уходили на задания на различных участках фронта, потом возвращались на отдых и уходили вновь. Пока одни приводили себя в порядок, за линию фронта шли другие.

Таким образом, полк никак не предполагалось использовать единовременно в полном составе (или побатальонно) на каком-то ограниченном участке фронта, но это случилось.

«Кризисная обстановка сложилась на фронте в связи с потерей Клина, когда в образовавшийся разрыв между 16-й и 30-й армиями хлынули немецкие танки. Чтобы закрыть брешь в обороне, советское командование бросило в бой все, что было под рукой, в том числе и Московский полк УНКВД. Оперативная группа полка в составе 500 человек во главе с полковником Махоньковым заняла оборону на правом берегу реки Сестра. Спецназовцы, несмотря на значительные потери, пять дней стояли насмерть и не уступили врагу ни пяди нашей земли»[497].

Несколько иначе эти события изложены в другом источнике.

«В полосе обороны 30-й армии шли кровопролитные бои. Командование истребительного полка получило шифровку: срочно сформировать сводный батальон и к исходу дня 25 ноября занять оборону в образовавшемся разрыве между 16-й и 30-й армиями. На этом участке фронта кроме батальона полка находились кавалерийский отряд – 200 человек, батальон стрелкового полка – 500 человек, несколько установок РС и три 102-миллиметровых орудия. Полковник А. Я. Махоньков на правах старшего по званию принял решение объединить все имеющиеся силы под своим командованием и организовал оборону на реке Сестра в районе села Борщево. Немцы в течение 4-х дней тщетно пытались прорвать позиции сводного отряда, потеряв 6 танков, 2 бронемашины и до батальона пехоты»[498]. Казалось бы, написано об одном и том же событии, но упоминание села Борщево создает полную неопределенность. Село находится на левом, северном берегу р. Сестра, причем на большом удалении от нее, а упомянутый разрыв между нашими армиями существовал южнее реки. Следовательно, даже внутри второй цитаты существуют противоречия. Воспоминания бойцов полка УНКВД, собранные в процитированном источнике, мало помогают в установлении истины. Все они посвящены диверсионной деятельности, для которой полк и был изначально предназначен. Те, кто смог написать мемуары, в боях на р. Сестра не участвовали.

Существует проект приказа штаба левофланговой группы 30-й армии за № 3, изданный в 22.00 26 ноября 1941 г.

О нем мы уже упоминали. В данный момент нас интересует констатирующая часть приказа.

«1. Противник силою не менее пехотной дивизии, усиленной танками и артиллерией, с утра 26.11.41 г. продолжал развивать наступление на РОГАЧЕВО. К 18.00 занял РОГАЧЕВО, потеснив наши части в восточном направлении.

Справа соседей нет. Слева – отряд НКВД, связи с ним нет»[499].

Это единственное упоминание отряда НКВД в известных нам документах 30-й армии и частей группы Хетагурова. Здесь расположение отряда совершенно другое. Слева – это в лесах южнее дороги Рогачево – Дмитров, но, по крайней мере, понятно, что отряд сражался где-то рядом.

Имеются и другие загадки. До трети общих потерь оперативная группа понесла 27–28 ноября (у остальных бойцов точной даты гибели нет, указан только ноябрь, и только у одного – 26 ноября). Дату 27 ноября можно было бы объяснить гибелью людей в момент отступления в ночь с 26-го на 27-е ноября, но 28 ноября частей 30-й армии на левом берегу Яхромы уже не было.

Неужели полк УНКВД пытался отбить Василево самостоятельно? Что это была за атака? Как она проводилась? Ведь бойцы были наспех обучены навыкам партизанской борьбы (например, минированию мостов и т. п.), а основ общевойскового боя им никто не преподавал. Возможно, они действовали чисто партизанскими методами. То есть попытались под покровом ночи приблизиться к деревенским домам и, пользуясь внезапностью, уничтожить некоторое количество захватчиков. Но такие действия чаще всего увенчивались успехом в глубоком тылу, где враг несколько «расслаблялся» и охрану несли тыловые части обычно второго сорта. На линии фронта противник никаких послаблений для себя не допускал и действовал, как правило, строго по уставу. Выставлялось боевое охранение, велась разведка. Внезапное ночное нападение имело мало шансов на успех, что лишний раз было доказано 6 декабря. Если партизанский налет был, то оказался обречен на неудачу. Возможно все гораздо проще: эти бойцы отходили вместе с последними красноармейцами группы Хетагурова и погибли еще вечером 26 ноября, а разнобой в датах объясняется канцелярскими ошибками.

Однако все это наши предположения. На сегодня мы имеем лишь простой факт: есть имена 86 бойцов, павших на Рогачевском направлении, из них у 60 человек нет даже точной даты гибели. Отряд сражался, по крайней мере, 5 дней, и вполне возможно, что не все эти люди погибли именно под Василево.

Лишь в воспоминаниях у одной из женщин, воевавшей в другом подразделении отряда УНКВД, проскальзывает фраза: «…только Зина Тукай лежит в госпитале, получив серьезные ранения в боях под Рогачево»[500].

Все, о чем было сказано до этого, основывается на сведениях из «вторых» рук. Однако помимо них мы имеем доклад командира полка УНКВД А. Я. Махонькова.

«Сов. Секретно

Начальнику Управления НКВД г. Москвы и МО ст. майору государственной безопасности тов. Журавлеву

Карта 100000 ‹…›

Докладная записка № 8

23.11.41 г. из состава истребительного мото-стрелкового полка было сформировано 6 оперативных групп с задачей:

1. Разрушение дорог и путей сообщения противника

2. Уничтожение транспортов с горючим и продовольствием

3. Истребление живой силы противника

24.11.41 г. весь состав оперативной группы прибыл в район боевых действий по линии Воронино – Слобода – Борщево – Захарово. Вечером 24.11.41 г. через линию фронта было выброшено 3 группы по 45 человек для действий на шоссе Клин – Калинин. Группа ‹…› к месту назначения не дошла и вернулась обратно, не выполнив задачу.

Группа Морозова к месту назначения также не дошла, обнаружив пути подвоза и следования противника по дорогам, соединяющим села Заболотье, Мал. и Бол. Бирево – заминировали и вернулись обратно.

Группа тов. Погосян места назначения достигла, заминировала участок шоссе Клин – Калинин и одну из примыкающих к нему проселочных дорог. При возвращении обратно группа тов. Погосян столкнулась с противником и вступила с ним в бой. В результате боя и внезапности действия группы был сорван план наступления противника на 25.11.41 г. на рассвете. Противнику было нанесено поражение – какое, не установлено. Потери группы тов. Погосян – один убит и один ранен.

Кроме того было выброшено 3 группы по 30 чел. с задачей – поджечь села Вьюхово, Заболотье, Мал. и Бол. Бирево, а затем произвести огневое нападение на противника, расположенного в указанных селах, и минировать дороги, идущие к линии фронта.

Группа тов. Морозова до Вьюхово не дошла и ничего не сделав вернулась обратно.

Группа тов. Верейтинова, обнаружив скопление пехоты противника в Мал. и Бол. Бирево, испугалась противника и вернулась обратно.

25 ноября я на бронемашине выехал в штаб АРМ. 30, чтобы доложить о действиях полка, информировать командование об обстановке на участке Трехденево, Борщево, Слобода, Воронино и получить задачу для дальнейшего действия группы»[501].

Как видим, до 25 ноября включительно отряд никакой оборонительной задачи не имел и занимался диверсионной работой, для которой и был предназначен. К тому моменту, когда его командир направился в штаб армии, противник был готов перейти к активным действиям на этом направлении. На исходные позиции вышел 1-й батальон 4-го стрелкового полка 6-й танковой дивизии немцев. В 12.30 последовала его атака сначала на Титково, затем Бортниково в форме охвата с юга. Оба населенных пункта были взяты в 14.00. Советские части отступили в северовосточном направлении. Немцы организовали преследования с помощью нескольких разведгрупп, которые должны были по возможности уничтожить батареи орудий залпового огня. Но это противнику не удалось[502].

Двинувшись в направлении Титково, полковник А. Я. Махоньков невольно оказался в центре боевых действий.

«Во время моего следования в штарм 30 противник, наступая от Захарово и Владыкино, потеснил наши части из Бортниково и Титково, вследствие чего я, достигнув Титково, попал под огонь своих частей из-за Бортниково и танков противника, зашедшего мне во фланг из Захарово. Чтобы не быть уничтоженным танком противника, я свой броневик укрыл между домов, а сам с пулеметчиком и водителем, взяв противотанковые гранаты, устроил засаду. Однако, прождав 5–10 минут, выявили, что танк противника вернулся обратно в Захарово. После этого я подал сигнал посадки и следования, но пулеметчик, увлекшись, побежал в направлении вернувшегося танка и потерялся из виду. Проехав на броневике по улицам Титкова, мы пулеметчика не нашли, и, предполагая, что он ушел в лес, а поэтому выйдет на дорогу Титково – Трехденево, мы вышли из боя и поехали обратно, но пулеметчика не нашли. В поисках пулеметчика два раза возвращались к месту боя и в последний раз обнаружили его раненым в 300–400 м за Титково в направлении Захарова. Подобрав раненого и отправив его с прибывшей мотоциклетной развед. группой армии, при вторичном выходе из боя, броневик взорвался на мине. Водитель получил незначительное ранение, а я, заменяя пулеметчика – легкую контузию. Сняв вооружение и приведя в негодность рацию, броневик в разрушенном состоянии был брошен, а сами вернулись в Борщево.

К исходу дня 25 ноября действующими группами полка было установлено наличие пешего противника с танками в селах: Захарово, Гладилино, Заболотье, Мал. и Бол. Бирево, Воронино и Покровское, а также вероятные пути следования.

Исходя из полученных данных было минировано 6 дорог, выставлено 4 засады и выброшен заслон в 45 человек в село Слобода. Установив наибольшее скопление противника в Мал. и Бол. Бирево мною было приказано командиру батареи РС уничтожить огнем село, что и было сделано»[503].

По данным противника ночью по его позициям действительно были произведены ракетные налеты. Также немцами была отмечена деятельность ночной авиации. В остальном ночь на 26 ноября для них прошла спокойно[504].

По словам А. Я. Махонькова «к утру 26 ноября в борщевском направлении кроме нас находились батальон 280 сп в 500 чел., кавотряд капитана Сухарева в 200 человек, орудия РС, батарея 120 м/м и три орудия противотанкового артполка. Все эти силы действовали самостоятельно, подчинялись непосредственно штарму 30, а поэтому 26 ноября в 9.00 я собрал командиров указанных подразделений, ориентировал их в обстановке, а сам выехал в штарм 30, имея цель:

а) Доложить о наших действиях и обстановке на данном участке;

б) Прикрываясь данной группировкой, перерезать шоссе Клин – Рогачево, так как мы находились на середине, имея удаление 9 км.

Около 12.00 26.11.41 г. явился в штарм 30 и доложил командующему Генерал-майору тов. Лелюшенко. Последний одобрил действия и приказал объединить все подразделения борщевской группировки для прикрытия Борщевского направления, одновременно приказал НШ армии сообщить ст. майор Гос. безопасности тов. Журавлеву о задержке полка в армии»[505].

Как видим, на этот раз до штаба армии добраться удалось. Но эта поездка была все же неуместной ввиду того, что начальник, сколотивший группу войск, тут же оставил ее без руководства и оказался не у дел в самый ответственный момент, поскольку уже с утра части немецкой 6-й танковой дивизии перешли в наступление с исходных позиций на линии Бортниково – Заболотье – Бол. Бирево. Командир дивизии генерал Раус занял передовой командный пункт на главной улице в Спас-Заулок. Немецкие атаки начались около 9.00. Действовавший справа 114-й стрелковый полк при действенной поддержке собственной артиллерии успешно непрерывно продвигался вперед по открытой местности и к 9.45 смог занять Соково и Рогатино. Наступавшему на левом фланге 4-му стрелковому полку пришлось поначалу двигаться через лес и заниматься ликвидацией обширных минных заграждений на его восточной опушке, перед Трехденево.

Немцы отметили, что им пришлось преодолевать значительное сопротивление и опять зафиксировали у своего врага танки и орудия залпового огня. Несмотря на это около 13.00 была занята Слобода. Примерно в это время советские части потеряли Трехденево и Борщево и частично были отброшены в лесистую местность в северном и северо-западном направлении.

По приказу генерала Рауса обе немецкие полковые группы немедленно продолжили дальнейшее наступление на восток. 114-й стрелковый полк в 15.15 часов занял Ватолино, 4-й стрелковый полк вел к этому времени атаку на Подтеребово. До наступления темноты немцам удалось блокировать Борки. Противник отметил, что советские войска большую часть времени держались твердо и только при атаке последних деревень были обращены в бегство. Действиям врага препятствовали также штурмовые налеты эшелонами из пяти и более самолетов. Общие потери немцев за 25 и 26 ноября составили 24 человека убитыми и 76 ранеными.

Возвращаясь после встречи с командующим армией, полковник Махоньков должен был понять, что его отсутствие не принесло положительных результатов.

«Когда я выезжал из штарма 30, то на полпути встретил одного из командиров артподразделения, бывшего в Борщеве, который остановил мою машину и сообщил, что противник занял Борщево, а наши подразделения, не имея единого руководства, отходят.

Считая, что отходящие подразделения успею перехватить в Борки по дороге Борщево – Рогачево, я выехал наперерез. Двигаясь навстречу отходящим частям, встретил капитана Казначеева, который мне доложил, что под действием превосходящих сил противника подразделения полка отходят. Во время следования через село Борки, при посадке на машины, подразделения полка и кавотряда были подвергнуты бомбардировке авиацией противника. Имеются жертвы.

Ночью 26.11.41 г., отправив раненых, мне удалось собрать и привести в порядок 80 стрелков нашего полка и 90 сабель кавотряда. С этими силами в 4.00 27.11.41 г. я занял оборону на восточном берегу р. Сестра в р-не Нижнево и Усть-Пристань. Левее меня в Прожектор расположился 97 кп 18 кд. Занимая оборону в Нижнево, организовал разведку противника и подготовку групп для действия в направлении Рогачево. О состоянии наших подразделений и обстановке донес командующему 30 армии, на что получил приказ оборонять Нижнево.

29.11.41 г. кавотряд тов. Сухарева и 97 кп ушли на Дмитровское шоссе, а саперы минировали пути моего отхода, что заставило меня также уйти на Дмитровское шоссе, а затем 30 ноября вернуться в Москву, о чем мною было послано донесение через командира 97 кп командующему 30 армии»[506].

В конце дня 26 ноября завершились действия 6-й танковой дивизии севернее Сестры. Далее на восток она не последовала и вскоре была переброшена на Рогачевское шоссе. Сменившая 6-ю 1-я танковая дивизия вскоре двинулась туда же. А в конце концов занявшая участок от Московского моря до сестры 36-я моторизованная дивизия врага ограничилась обороной и тоже на восток не наступала. Поэтому собственно боевые действия полка УНКВД длились один день 26 ноября, а не пять, как указывалось в процитированных выше сообщениях.

Исходя из приведенного текста можно сделать вывод, что в случае, если знамя принадлежало полку, спасать его надо было 26 ноября 1941 г. На диверсионные задания и в разведку не берут даже документов и личных вещей. Знамена частей обычно хранятся при штабах и оказываются в руках случайных людей только при экстренных обстоятельствах. Как видим, командиру удалось собрать в районе Нижнево только часть бойцов. Остальные выходили из окружения самостоятельно и могли погибнуть в разных местах, в том числе и под Василево. В своем докладе полковник Махоньков сообщает о достижениях и потерях отряда, но про знамя ничего не пишет.

«За период деятельности полка проделано следующее:

1. Сожжены села Заболотье, Рогатино, Соково, Бирево.

2. Минирован участок шоссе Калинин – Клин в районе Ямуги и проселочные дороги: Березино – Вьюхово, Бирево – Заболотье, Трехденево – Борщево.

3. Подбит один танк.

4. Убито до 80 фашистов.

5. Убит при попытке к бегству, фашистский агент, который при встрече с нашей разведкой ночью с 24 на 25.11.41 г. в доме с. Соково, обрадовавшись (считая, что мы немцы) заявил на немецком языке: «Я немец». Разведкой он был задержан и доставлен в штаб полка, где был посажен под охрану часового. Утром 25.11.41 г. задержанный бежал из-под охраны и был убит часовым охранявшим его.

6. По данным нашей разведки, нашей артиллерией уничтожено 6 танков, 2 бронемашины, до батальона пехоты, в селах Бирево, Заболотье.

Наши потери: убито 14, ранено 55, пропавших без вести 101. Во время бомбежки сгорело 4 грузовых автомашины, на лесном поле взорван броневик, при переправе через канал утоплена одна грузовая автомашина, неизвестно где 5 грузовых машин.

Выводы

1. Полк в массовом порядке еще не готов к выполнению боевых задач.

2. Учебно-воспитательная работа в течение 4,5 месяцев отставала от требований в период отечественной войны.

3. Нач. состав и бойцы недостаточно упорно занимались боевым сколачиванием, зато чрезмерно увлекались вопросами материально-технического обеспечения и устройством семейных дел.

4. Материально-техническое обеспечение действующих групп за исключением вещевого и продуктового неудовлетворительное, особенно плохо с обеспечением карт, биноклей, светящихся компасов, карманных фонарей, полевых книжек.

5. Действия боевых групп не опираются на разведку (агентурную, авиационную и наземную), к тому же, в основном организуются наспех.

6. Плохо изучали личный состав, в результате засорились шкурниками и трусами. Исключительно плохо выглядит 3-й батальон, который в основном состоит из работников подсобных отделов НКВД (см. рапорт к-ра б-на), кроме этого, имелся случай отказа выполнять боевое задание в Борщеве (см. список).

7. В ряде мест части РККА отступают не из-за превосходства сил врага, а по своей вине, как-то:

а) Нет упорства в обороне.

б) Плохо организуется разведка и связь.

в) Артиллерия, танки и пр. технические средства надо придавать общевойсковому начальнику, а им очень часто ставят задачу поддерживать.

г) Почти нет боевой связи между авиацией с полком, батальоном ведущем бой.

д) Плохо организована служба заграждения.

Весьма часто заграждения строятся без увязки с действующими частями, что связывает маневренность и приводит к напрасным жертвам своих войск, которые прикрывают отход частей – особенно безобразно этот вопрос поставлен в 30 армии.

е) Штабы армий всегда хотят руководить боевой деятельностью каждой части, а обстановка иногда требует создавать на отдельных направлениях группы из разных родов войск с временным единым командованием.

Мы медленно вскрываем и очищаемся от шкурников. Все еще доверчивы к людям, которые много болтают о преданности Родине и готовности к самопожертвованию, а на самом деле держатся подальше от непосредственного участия в отечественной войне.

Командир полка (Махоньков)

2 декабря 1941 г.»[507]

Как видим, доклад (он приведен полностью) написан еще до начала контрнаступления. Если утрата знамени действительно и имела место, то видимо решили ждать некоторое время, чтобы разобраться с этим случаем и пока его не документировать. Но это наши предположения, которые основаны на рассказе А. С. Долговой…

Она была, конечно, не единственной, кто занимался погребением. Такое происходило во многих окрестных деревнях. Поля, усыпанные телами убитых солдат, надолго запечатлелись в памяти местных жителей и тех, кто непосредственно занимался скорбной работой по захоронению павших. Рассказы об этом передавались детям, а от них – внукам. Так сколько было тех солдат? Во что обошелся советским войскам трехдневный штурм и затем еще один день боя после? Какую цену пришлось заплатить за достигнутый успех?

Общей чертой исторических трудов о Великой Отечественной войне является сетование на плохую постановку учета персональных потерь. Мы не будем вдаваться в исследование причин этого явления, о котором много написано.

Дело с захоронениями погибших обстояло по-разному и зависело от общей ситуации (отступление или наступление), а также от конкретной воинской части. Например, от периода оборонительных боев 58-й танковой дивизии сохранились не только списки погибших, но и карты местности с указанием мест захоронения.

Нельзя также сказать, что высшее командование не уделяло этому вопросу никакого внимания. Ситуация отслеживалась, и виновным приходилось объясняться. В приложении приведена объяснительная записка командира 24-й кавалерийской дивизии по поводу организации похорон погибших и оказания помощи раненым.

Учет потерь велся, однако эта задача не стояла на одном из первых мест. Штабы должны были представлять ведомости потерь по установленной форме, и они их готовили. Заполненные на разбитой пишущей машинке или от руки, на бумаге не очень хорошего качества, а иногда и на обороте бланков листовок или топографических карт, эти документы все-таки попадали в вышестоящие инстанции. Правда, они не всегда полны и часть из них утрачена.

В настоящее время эти сведения доступны для анализа. Не удалось найти все данные по 24-й кавалерийской дивизии, а из ее приказов известно, что командир требовал от подчиненных соответствующих отчетов. То есть списки были, но пропали. По ряду других соединений сведения выглядят достаточно полными. Однако надо помнить, что делалось эта работа нерегулярно и часто занимались ею спустя месяцы после боев. К этому моменту убитые уже были похоронены (а иногда оставались не погребенными). Если в ходе операции часть перемещалась вперед или назад, то захоронением обычно занимались либо другие подразделения, либо местные жители, которые имели мало сведений (а чаще никаких) о персональных данных погибших. Далеко не все знали даже о том, что каждый боец должен был иметь специальной медальон (речь идет о 41-м годе), куда помещалась записка с личными данными.

Показательна история, связанная с захоронением на восточной окраине Василева и рассказанная М. И. Суриным.

«Долгие годы после войны на братской могиле на восточной окраине деревни было всего четыре имени, пока в 60-е годы не произошел такой случай.

У нас в Василево жила семья Звонаревых. С фронта не вернулся их сын Виктор. Он много лет числился пропавшим без вести, но однажды во время массовых перезахоронений был найден его солдатский медальон. Пластиковая капсула содержала листок бумаги с указанием всей необходимой информации. Вместе с Виктором погиб тогда и его командир, вдова которого и привезла медальон в Василево, сестре Звонарева. Та увидела капсулу и говорит: «Да у нас в сарае таких целая каска!» Как они оказались там, осталось загадкой, но чудом сохранившиеся реликвии передали в военкомат. Так появились на обелиске в Василево еще более ста фамилий».

Но медальоны были не у всех, а если и были, то записка в них не всегда заполнялась. Из-за обычного суеверия, из боязни накликать беду солдаты игнорировали эту процедуру. Результатом стало отсутствие многих имен на обелисках, в том числе в окрестностях Рогачева.

Одним из источников о потерях наших войск (о числе погибших) в этом сражении служат данные о захоронениях, расположенных в окрестностях Рогачева. Братские могилы учтены в Дмитровском военкомате, каждое имеет номер и карточку с описанием места расположения, фотографией памятника и сведениями о количестве захороненных там воинов. Эта работа была выполнена в 1991 г.

Памятник на могиле павших при штурме с. Рогачево (восточная окраина д. Василево).

Всего на интересующем нас пространстве расположено восемь братских могил, в которых, согласно паспортам, захоронено 1520 павших воинов. В 1991 г. фамилии 239 человек были известны. В 2010 г. на памятных плитах появились имена уже 695 воинов, а общая цифра за счет перезахоронений увеличилась до 1538. Это так называемые демографические потери, то есть количество людей, не вернувшихся с войны.

Однако у военных существует свое понятие термина «потери». Потери личного состава действующей армии подразделяются на безвозвратные и санитарные. К первым относятся убитые на поле боя, умершие от ран на этапах санитарной эвакуации (например, умершие в медсанбате), пропавшие без вести, оказавшиеся в плену, осужденные военными трибуналами к высшей мере наказания, покончившие жизнь самоубийством и ряд других. Ко второй категории относятся раненые, контуженные, заболевшие, обмороженные военнослужащие, которые были эвакуированы из района боевых действий в госпитали различного уровня[508].

Понятно, что люди, попавшие в число безвозвратных потерь, уже не смогут воевать. Даже пропавшие без вести и обнаружившиеся затем в плену смогут вернуться в строй только после войны (случаи побега в общей массе составляют очень малый процент). А вот раненые могут вернуться в часть через какое-то время, но пока для продолжения борьбы они потеряны. Кстати, возможен и двойной счет потерь. Ведь многие получали ранения не один раз, и после госпиталей возвращались в строй. В нашем случае, когда мы рассматриваем только несколько дней в самом начале операции, такое вряд ли было возможно и этот момент можно не исследовать.

Эта краткая справка по терминологии необходима потому, что люди, не знакомые с подобной особенностью военного подхода к проблеме, встречая термин «потери», часто впадают в заблуждение и считают, что цифра потерь и есть число убитых. В результате число погибших в том или ином бою в глазах читателей вырастает многократно. Подчеркнем еще раз: и в цитировавшихся ранее донесениях частей, и приведенная далее цифра ежедневных потерь Западного фронта включают в себя и раненых, и убитых (последних примерно от четверти до трети от указанного числа).

Поскольку в данной работе рассказано о боевых действиях, то понятие потерь мы принимаем в военном смысле этого слова и занимаемся собственно их определением.

В приложении указаны более подробные данные о времени и месте гибели бойцов каждой из частей, принимавших участие в боях за Рогачево. Там же приведены расчеты, которые позволили оценить количество раненых, что, в свою очередь, дало возможность назвать общую цифру потерь.

Максимальная цифра дневных потерь пришлись на 6 декабря – самый кровавый день в этой эпопее (674 убитых и 1348–2023 раненых. Всего 2022–2697). Причем примерно половину потерь наши войска понесли под с. Трехсвятское. При этом среднесуточные потери Западного фронта в Московской стратегической наступательной операции составляли 7693 человека[509]. То есть 6 декабря около трети среднесуточных потерь всего фронта пришлось на бои за Рогачевский узел обороны. Таков масштаб событий в этом районе по отношению ко всей Битве за Москву.

Всего потери наших войск составляют за четыре дня 3895–5196 убитых и раненых, что больше численности полка. Этот полк не имеет номера и как целое не проходит ни по каким документам. Он тоже в какой-то степени забыт, как и тот, чье знамя спасала девушка, похороненная на окраине Василева.