Мы мало знаем о том, что происходило перед боем в левофланговой группе 30-й армии, хотя достаточно подробное описание этих последних часов можно найти в мемуарах начальника штаба армии Г. И. Хетагурова. Однако при их прочтении возникает много вопросов, а при сопоставлении с документами планирования операции и ее ходом их появляется еще больше.

Сравним план действий 30-й армии и приказ, которым должны были руководствоваться войска с тем, что пишет Г. И. Хетагуров.

«В первом эшелоне у нас должны наступать три стрелковых полка, в том числе 1170-й стрелковый полк из дивизии Люхтикова. 18-й и 24-й кавалерийским дивизиям предстояло лесом обойти Рогачево с северо-запада и перерезать шоссе на Клин. Артиллерии тем временем следовало открыть огонь по восточной окраине города и положить там по три снаряда на каждый погонный метр неприятельской обороны»[194].

Однако за пару страниц до этого сообщения мы узнаем, что «атаковать противника решили без предварительной артиллерийской подготовки. Он ведь фактически не имел стабильной, сплошной обороны, а занимал лишь населенные пункты, превратив их в узлы сопротивления. Из показаний пленных мы знали, что гитлеровцы не настроены обороняться, а подтягивают силы для нового броска вперед. С этой целью к Рогачево выдвигалась 900-я моторизованная бригада СС. Нашего наступления немцы не ждали.

В этих условиях незачем было тратить на артподготовку все еще дефицитные снаряды и в какой-то мере лишать себя преимущества внезапного удара по врагу. Куда выгоднее атаковать его втихую, ночью – захватить врасплох.

Всю противотанковую и дивизионную артиллерию предполагалось поставить на лыжи и использовать в качестве непосредственного сопровождения пехоты»[195].

В утренней сводке 30-й армии от 6 декабря 1941 г. сосредоточение левофланговой группы в исходное положение отражено следующим образом:

«24 кд сосредоточилась в районе КАРАМЫШЕВО, КУМИНОВО, БЫКОВО, УСТЬ-ПРИСТАНЬ. Дивизия имеет задачу с 6.00 6.12.41 г. наступать в направлении КОПЫТОВО, БОГДАНОВО и к исходу дня во взаимодействии с 18 кд овладеть РОГАЧЕВО. Штадив МАНШИНО.

18 кд – 923 сп сосредоточились в районе ГОВЕЙНОВО, АЛЕКСЕЕВО. Дивизия имеет задачу с 6.00 наступать в направлении на южн. окраину РОГАЧЕВО и во взаимодействии с 24 кд к исходу дня 6.12.41 г. овладеть РОГАЧЕВО. Штадив – ГОВЕЙНОВО.

348 сд – сосредотачивается в районе ПАРФЕНИХА, ЗАПРУДНЯ. Имеет задачу после окончания сосредоточения развивать наступление 18 кд, в общем направлении РОГАЧЕВО, СПАС КОРКОДИНО, КЛИН»[196].

На следующий день, 7 декабря, 348-я согласно утренней сводке армии находилась в прежнем районе сосредоточения. Таким образом, из документов штаба армии можно сделать вывод, что дивизия в первый день в бою не участвовала, как и было запланировано.

В результате в официальных документах 30-й армии и в рассказе начальника ее штаба мы встречаем два варианта построения войск левофланговой группы в исходном положении. При этом состав группы различается на целую дивизию. И оба варианта исходят практически от одного и того же человека!

На деле никакого обхода по лесам не произошло. Свои боевые действия кавалерийские дивизии начали со штурма опорных пунктов противника, что было неприятно вспоминать начальнику штаба армии. В своих мемуарах он не раз подчеркивает, что в 30-й армии кавалерию любили, использовали правильно, и она добивалась хороших результатов. Поэтому спустя много лет, описывая план атаки, он стремился замаскировать факт, что это его утверждение не всегда соответствовало действительности. Возможно, именно поэтому в мемуарах Г. И. Хетагуров изложил не изначальный план операции, а тот, который начал осуществляться только на третий день, когда он в действительности принял командование группой.

Дело в том, что сводки, которые 30-я армия представляла дважды в день (утром и вечером) в штаб Западного фронта, вплоть до 7 декабря подписаны начальником штаба армии, то есть Г. И. Хетагуровым. И только начиная с утренней сводки 8 декабря 1941 г. вместо подписи начальника штаба появляется подпись начальника оперативного отдела. Кроме этих документов существуют и другие, которые свидетельствуют о том, что и в первые дни наступления группой командовал генерал-майор П. С. Иванов.

Опираясь на этот факт, можно предположить, что назначение нового руководства левофланговой группы 30-й армии произошло под впечатлением от ее неудачных действий в первые дни наступления. Смена командования состоялась поздним вечером 7 декабря. В крайнем случае, это могло произойти во второй половине дня, и полковник Хетагуров разрешил поставить свою подпись под вечерним донесением, отправляясь на левый фланг армии. Все, что рассказано им, как о произошедшем 5 декабря, в действительности случилось 7-го. Если принять эту дату, то все противоречия разрешаются. Остается только неясным, почему Г. И. Хетагуров, указав более раннюю дату вступления в командование, тем самым взял на себя непосредственную ответственность за первые неудачные бои. Кроме того, допустив сдвиг событий по времени на двое суток, автор мемуаров создает впечатление, что командиры дивизий группы узнали о цели предстоящей операции всего за несколько часов до начала атаки!

Как уже рассказывалось, это совсем не так. Поскольку подготовка операции велась уже несколько дней, то общий план был доведен до командиров дивизий (и может быть, полков) несколько раньше. Однако у них были подчиненные, которым предстояло непосредственно действовать на местности. И если командиры кавалерийских частей находились на исходных позициях, да и ранее уже воевали в этом районе, то командный состав всех ступеней 348-й сд никогда прежде не видел будущее поле боя.

Рассказывая о подготовке боевых действий, Г. И. Хетагуров стремится подчеркнуть бодрое и уверенное настроение всех бойцов и командиров, среди которых царил здоровый соревновательный дух.

Вот как он описывает завершение совещания с командованием группы: «Поочередно выслушав всех трех командиров дивизий, я ознакомил их с планом операции левофланговой группы. Вопросов по плану не последовало.

Только А. С. Люхтиков заметил:

– Обижаете вы моего Захарова. Ему тоже хотелось наступать в первом эшелоне…

– Не обижаю, – ответил я Люхтикову, – а ставлю товарища Захарова на ответственный участок. Ему предстоит развивать успех всей группы»[197].

Конечно, моральное состояние войск – немаловажный фактор, но уверенность в своих силах не отменяет необходимости тщательной подготовки к бою. Из всего изложенного в мемуарах невозможно понять, насколько были готовы к бою наши части.

Положение 5 декабря 1941 г.

Мы рискнем предположить, что командиров полков больше волновало не то, кто первым сможет показать себя на поле боя, а то, как до этого поля добраться.

348-я стрелковая дивизия участвовала в наступлении с первого дня, но вела боевые действия весьма ограниченными силами. Основные потери 6 декабря она понесла только на участке 1172-го стрелкового полка майора Захарова. Таким образом, у того не было никаких причин для обиды по поводу нахождения в резерве. Именно его полк стал первой частью 348-й стрелковой дивизии, вступившей в бой.

Для полной ясности процитируем боевое распоряжение штаба дивизии от 5 декабря 1941 г.

«1. Для выполнения боевой задачи 1172 СП к 20.00 5.12.41 г. сосредоточится в район ПЕХОВО – АЛЕКСЕЕВО, НАСАДКИНО – ПАНЬКОВО.

Исходный пункт вилку дорог 1 км сев. ХОХЛОВА пройти в 18.00 5.12.41 г.

Маршрут движения ПАРФЕНОВКА, ХОХЛОВА, ЗАПРУДНЯ, СОРЕВНОВАНИЕ, ПАНКОВО, НАСАДКИНО, АЛЕКСЕЕВО»[198].

Расстояние в 13–15 км планировалось преодолевать за два часа! Поэтому вряд ли полк добрался до указанного района в назначенное время. В реальности это могло произойти около 22.00 (если, конечно, полк вопреки приказу не выступил раньше). При этом от Алексеево до переднего края оставалось пройти 6–7 км. То есть, чтобы занять исходное положение, требовалось еще около двух часов. Времени на отдых перед боем практически не оставалось.

«Части дивизии с ходу в ночь с 5 на 6 декабря занимали исходные положения для наступления.

Комиссар дивизии К. В. Грибов, начальник политотдела А. С. Пантюхов со всем своим аппаратом находились в частях и подразделениях. Боевая задача доводилась до каждого бойца. Принимались меры против обморожения, так как бойцы в течение ночи находились в снежных ячейках, обогреться было негде, костров в целях маскировки разводить было нельзя. Артиллеристы и пулеметчики, чтобы легче было передвигаться, преодолевать глубокий снежный покров, ставили орудия и пулеметы на лыжи, на полозья. Санитарные подразделения готовили волокуши для эвакуации раненых с поля боя. К утру 6 декабря подготовка к наступлению была закончена. Подразделения ждали сигнала для начала наступления»[199].

На той же странице командир дивизии пишет, что «… времени для подготовки к наступлению почти не было. Задачи командирам частей ставились по карте.

…Уточнялась задача на местности с командирами кавалерийских подразделений, которые находились в боевых порядках и которых мы должны были сменить ночью»[200].

Задачу по карте пришлось ставить потому, что 6 декабря командный пункт до 15.00 находился в Запрудне, и только к 16.00 того же дня переместился несколько ближе к месту событий – в Паньково. Как можно было в Запрудне «уточнять задачи на местности», когда эта местность находилась в 20 км западнее? К моменту прибытия 1172-го стрелкового полка на исходные позиции уже стояла темная ночь. Можно допустить, что командир полка и его батальонные командиры, бросив части на заместителей, съездили на передовые позиции заранее, но это маловероятно. Такая поездка должна была занять все светлое время суток. Отлучиться на такой срок могли только командиры опытных, обстрелянных частей, а здесь речь шла о первом походе и первом бое.

Где были другие части дивизии? Вместе с боевым распоряжением, касающимся 1172-го стрелкового полка, выпущено еще два: для 1170-го стрелкового и 916-го артиллерийского полков.

«… Для выполнения боевой задачи 1170 СП к 6.00 6.12.41 г. сосредоточиться в районе ПЕТРАКОВО, 5-й торф-участок, ОРЕВО»[201].

«… Для выполнения боевой задачи 1/916 следовать с 1172 СП ПЕХОВО-АЛЕКСЕЕВО, 2/916 АП следовать в район ПЕТРАКОВО.

Обоим дивизионам сосредоточиться к 6.00 6.12.41 г.»[202].

Однако дивизионы 916-го артиллерийского полка никуда не последовали ни в этот день, ни в следующий. Только утром 7 декабря штаб полка прибыл в Запрудню. Его первый дивизион подтянулся туда к 10.00. Одновременно прибыл 3-й батальон 1170-го стрелкового полка, а 2-й дивизион артиллерийского полка подходил к Ново-Никольское[203].

Насколько наши командиры были осведомлены о противнике?

«Перед фронтом дивизии оборонялись части 14-ой механизированной дивизии противника. Населенные пункты на переднем крае и в глубине обороны были превращены в сильные опорные пункты и узлы сопротивления. Усиливала оборону противника его огневая мощь. В некоторых населенных пунктах, в Бунятине и других, противник закопал в землю танки и использовал их как ДОТы. Перед Бунятином и Рогачевом лежала ровная открытая местность, которая была под постоянным вражеским огнем»[204]. Это фрагмент воспоминаний командира 348-й стрелковой дивизии. Трудно судить, какие сведения он получил от соседей, а что узнал уже после боя.

По крайней мере, правильно назван номер немецкого соединения, чего не скажешь о данных в отчете 30-й армии, составленным через несколько месяцев после освобождения Рогачева и Клина. Казалось бы, сведения разведки можно было уточнить, ознакомившись с показаниями пленных и документами, захваченными у противника. Тем не менее, как прекрасно видно на карте с планом операции[205], состав и расположение немецких соединений весьма далеки от действительных. В районе Рогачева, согласно этому источнику, оборонялись 36-я моторизованная и 1-я танковая дивизия, а 14-я моторизованная размещалась за рекой Сестра. Конечно, разведка часто дает неточные данные, но отчет составлялся уже после завершения операции, когда состав войск противника был известен более точно. Похоже, при подготовке упомянутого отчета его составитель взял первые попавшиеся под руку сводки.

Известно, что 18-я кавалерийская дивизия разведку вела. Немецкие данные о взаимных поисках разведчиков это подтверждают. Были и пленные. Красноармеец В. И. Шуняев, «находясь в разведке под селом БУНЯТИНО, КУЛИКОВО сумел выполнить задание командования – захватил языка фельдфебеля 11-го пехотного полка 14 мотомехдивизии»[206]. Но наша дивизия находилась в этом районе уже несколько дней и вполне освоилась с обстановкой. К тому же речь идет о соединении, хоть и ослабленном, но имевшем боевой опыт.

Активно действовали и разведчики 923-го стрелкового полка.

Старшине Ш. Г. Шамсутдинову было поручено разведать силы врага и его огневые средства в деревне Василево.

«Пробравшись к деревне Василево на близкое расстояние, разведка установила, что в Василево у противника расположена полная рота, вооруженная 2 минометами, 1 бронемашиной, 1 танком, 22 станковыми пулеметами.

Разведка установила где расположены минометы и пулеметы противника. Эти данные разведки обеспечили успех операции по занятию дер. Василево, после отступления из которой противник уже не оказал сильного сопротивления в г. Рогачево»[207].

На другом направлении работала группа Ф. И. Матказина, который «5 декабря производил разведку в деревнях Бунятино, Синьково и Поздняково Коммунистического района Московской области. Установил, что в Бунятино у противника был саперный взвод, строивший там мост, и около роты пехоты. А в деревне Поздняково им обнаружен артиллерийский склад противника. В деревне Синьково до роты противника»[208].

Если сравнить данные, полученные разведкой 923-го стрелкового полка со сведениями, которые нам известны теперь из немецких источников, то понятно, что наши разведчики сработали хорошо. Это было не случайно. Старшина Ш. Г. Шамсутдинов служил разведчиком еще во время войны с Финляндией, политрук Ф. И. Матказин неоднократно проникал в тыл врага в период оборонительных боев, практически с начала войны воевал еще один известный нам разведчик – И. Д. Филькин[209].

Конечно, бойцы вновь сформированной 348-й стрелковой дивизии, только что прибывшей на фронт, такого опыта не имели. Сомнительно, что необстрелянные войска смогли после окончания утомительного марша организовать тщательную разведку позиций противника за считанные часы, оставшиеся до атаки. Можно только предположить, что командиры 348-й стрелковой дивизии ознакомились со сведениями, которые предоставили штаб армии и ранее прибывшие части группы. В конечном счете, командиры полков и, возможно, батальонов должны были ограничиться только визуальным наблюдением противника в течение весьма короткого времени.

Пока командиры планировали действия на следующий день, их бойцы коротали последнюю ночь перед боем. По воспоминаниям фронтовиков, в армии были две вещи, постоянная потребность в которых притупляла даже чувство опасности: еда и сон. В тех случаях, когда войска приходили в движение, эти проблемы начинали особенно сильно осложнять жизнь. Бой и марши велись часто не только днем, но и ночью. Марши сильно выматывали солдат. Частям приходилась часами месить снег на проселочных дорогах, поэтому бойцы, которые не были заняты в каких-либо нарядах, стремились при любой возможности отдохнуть.

Последняя ночь перед боем не всем давала такую возможность. Многим предстояло провести ее под открытым небом. В том месте, куда вышла на исходные позиции 24-я кавалерийская дивизия, напротив деревень Александрово и Копытово, не было никаких строений. По свидетельству ветерана 348-й стрелковой дивизии М. Алефиренко[210], передовые части этого соединения тоже оказались в чистом поле. Но кому-то повезло провести эту ночь под крышей, хотя и не всегда, как следует из приведенных в начале книги воспоминаний жительницы д. Давыдково, в комфортных условиях.

Где бы ни находились бойцы, они не могли не думать о предстоящем дне. Для многих утренний бой был первым, и они еще мало представляли, что их ждет.

«Соблюдая максимум маскировки, мы еще не ощущали, что в 800–1000 м противник сидит в окопах, дрожит и, наверное, проклинает русскую зиму. Мы еще не ощущали, что завтра многие из нас будут ранены или убиты. И хотя ночь зимой очень длинна, но и она показалась мгновением по отношению к наступившему рассвету, а затем и продолжавшемуся дню»[211].

А в это время в штабе 14-й немецкой дивизии офицер, вносивший последнюю запись в журнал боевых действий, назвал прошедший день в целом спокойным. В течение дня расположение дивизии подвергалась налетам советской бомбардировочной авиации, в частности, бомбили Синьково. Но налет не принес существенных повреждений. Отмечалось только, что «враг в последнее время показывает очень оживленную разведывательную деятельность на всем фронте дивизии».

Ш. Г. Шамсутдинов, старшина, разведчик 923-го сп.

Более важным для дивизии стало прибытие в ее распоряжение охранного батальона Штерна, который был подчинен соединению приказом корпуса. Правда, ознакомившись с информацией о прибывшем воинстве, командование не пришло в восторг.

«Батальон состоит из пехоты или едва обученных людей 6-й и 7-й тд»[212].

Из этой характеристики можно понять, что батальон (в основе это была, видимо, военная полиция) комплектовался отчасти за счет «подчистки» тылов, когда оружие в руки начинал получать личный состав разного рода подразделений обслуживания, обычно в боевых действиях не участвовавший. Поэтому было принято решение не выделять этой части самостоятельного участка, а распределить ее роты между частями дивизии.

«Батальон должен использоваться раздельно для усиления обороняющихся войск дивизии (главным образом для выполнения охранных задач в тылу), чтобы разгрузить другие части. Подчиняются:

5-я рота 53-му пехотному полку (мот.),

6-я рота 14-му разведывательному батальону,

7-я рота 11-му пехотному полку (мот.)»[213].

Более существенной помощью стала передача дивизии 3-го батальона 118-го пехотного полка. Правда, тот находился еще в составе своей 36-й моторизованной дивизии и только готовился к маршу. Кроме того, он мог использоваться только с разрешения корпуса[214].

Офицера штаба 14-й моторизованной дивизии не насторожили известия о наступлении, предпринятом советскими войсками в районе г. Калинина, и он не счел возможным отметить этот факт в журнале.

В тот же вечер, еще дальше от фронта, в д. Темново, мать С. И. Лаврова (учительница немецкого языка) прислушивалась к разговору собравшихся за столом германских офицеров. Они, развернув карты, оживленно обсуждали обстановку под Калинином. Их эта хоть и неудачная попытка наступления Калининского фронта сильно встревожила и заставила задуматься о собственных перспективах.

Между тем, закончился первый день советского контрнаступления в битве за Москву, а утром в бой должна была пойти 30-я армия Западного фронта.