.

– Яндекс-курьер, откройте! Почта! Участковый!

Забор перед домом колдуна как будто вырос за эти пару дней еще больше. И красные листочки тоже были крупнее – или так казалось из-за сумерек. Слава залез на стоящее неподалеку дерево, чтобы посмотреть через этот проклятый забор, – конечно, два окна в Никитином доме горели как миленькие. В одном из них вроде бы даже мужской силуэт мелькнул – еще немного, и фак ему покажет.

– Эй! Поговори со мной! Это про нее!

Выкрикивать Дашино имя не хотелось – как будто оно могло увязнуть в этом месте или испачкаться. Но Никита прекрасно знал, кто орет у него под дверью, и легко мог сложить два и два. Силуэт в оконном проеме оставался неподвижным.

– Пожалуйста! Я что угодно сделаю!

Силуэт исчез в глубине дома, но на крыльце не показался. Вообще ничего больше не происходило.

– Никита!!!

Зато открылась калитка в заборе вокруг соседнего дома. Женщина в резиновых сапогах и синем халате в цветочек помахала ему кулаком.

– Ты пьяный, что ли? – спросила она прокуренным голосом. – А ну-ка слезай оттуда, паскудник, а то полицию вызову!

После этого предлагать Никите свою кровь, душу или почку – смотря чем он там берет – было бы совсем странно. Тем более что Слава не хотел ему ничего отдавать. Он хотел получить свою сестру обратно, с легкими, и ногами, и кожей вместо чешуи.

Он подождал, пока тетка в халате не захлопнет калитку обратно, и швырнул за забор припасенный заранее камень, целясь Никите в окно. Все равно вряд ли бы добросил – но камень, вместо того чтобы влететь на колдунский участок, как будто срикошетил непонятно от чего… прямо Славе в лоб.

От неожиданности он отпустил ветку, за которую держался, и полетел вниз. Грязь под деревом оказалась невероятно жидкой, как будто для того, чтобы унизить его еще сильнее. Хотя почему «как будто»? Слава сидел, привалившись спиной к дереву, и пытался вытереть с лица кровь, а с куртки грязь. Дом как будто издевательски подмигнул ему – свет в доме зажегся так ярко, что стало видно даже через забор, и сразу же погас.

– Вот только дождь не смей начинать, – пробормотал Слава. – Подонок.

Петляя между домами и прижимая бумажную салфетку к окровавленному лбу, Слава вышел к остановке. Там сидели три знакомые фигуры – Дрончик, Ванчес и Стеблюк. Точно, Ванчес ведь живет недалеко. Ладно, они хотя бы без девчонок.

– Здорово, мужики, – сказал Слава. – Хотите, я вам чипсов куплю?

Дрончика, по-хорошему, вообще не надо было брать с собой. С другой стороны, Дрончик все равно узнал бы от кого-нибудь, куда они ходили, и рассказал бы всей школе. А так на него, возможно, повлияет ощущение избранности.

Также Славе не следовало брать с собой Ванчеса. В Славиной классификации он числился непопулярным хулиганом: вроде и смелый, и сильный, и за словом в карман не полезет, но чувство юмора такое дебильное, что лучше бы его вообще не было. А вот тормоза лучше бы были – приводов в полицию Ванчес сначала избегал, потому что не дорос до четырнадцати, а потом – потому что быстро бегал и хорошо знал город.

И конечно же, Славе нельзя было звать с собой Стеблюка. Он просто ошивался рядом, и Слава не мог сообразить, как от него избавиться.

– Чего штаны просиживаете? – спросил Слава спустя пару минут, по очереди раскрывая два пакета «Лейз» с крабом.

– Папка бухает, – ответил Ванчес, запихивая в рот целую пригоршню чипсов. – Думаем, где мне ночью кантоваться. Хотел у Стеблюка, но у него мамка бдит. У тебя вот нельзя?

– Не, у меня тараканов травят.

– Ну ладно. – Ванчес философски пожал плечами. – Через пару часов в школу заберусь.

– А до этого?

– Пережду как-нибудь. А что?

Слава вздохнул. Ему было неспокойно – но ему уже давно спокойно не было, так что какая разница?

– Я слышал, ты уже медвежатник настоящий? Есть одно дело.

.

– Я думал, ты кисейный совсем, – ухмыльнулся Стеблюк, пока они петляли между заборами. В новой социальной роли преступника его голос стал низким и хриплым.

– Откуда только слова такие знаешь.

– Горячев, ты мне зубы не заговаривай! У тебя личное какое дело к Никитосу этому есть или что?

А вот закипать вообще без повода Стеблюк так и продолжил. Наверное, это входило в заводские настройки. Слава представил, как двухлетний Стеблюк рычит от злости в ответ на вопрос, не хочет ли он компота или что говорит корова. Потом вспомнил, как утром разозленная Даша попыталась попасть по нему хвостом.

– Есть, но это тайна, мужики.

«Мужики» прибавляло его словам веса, главное – не переусердствовать. Это он тоже от Дашки почерпнул. Как-то, когда Славе лет двенадцать было, они гоняли в футбол с пацанами, а Даша крикнула им: «Мужики, хотите пиццу?» Мужики тогда очень старались не разулыбаться во все невыросшие тридцать два зуба.

– Тайны знаешь у кого бывают? У… Ни хрена себе заборище! – перебил сам себя Стеблюк.

Они застыли, совершенно не по-мужиковски разинув рты. Пока Слава разговаривал с пацанами, забор как будто успел еще подрасти.

– Хорошие люди за заборами не прячутся, – заявил Дрончик.

– Ладно, – Ванчес хлопнул в ладоши, – раз пришли, давайте дело делать.

Они разом поежились, как будто температура мгновенно упала градусов на десять. Славе вдруг до ужаса захотелось домой. Или не домой, а просто оказаться подальше отсюда – да хоть на том же вокзале на поезда поглазеть.

– Мне домой нужно, – сказал Дрончик, независимо сунув руки в карманы.

– И мне.

– И мне.

– Медвежатник от бога, Ванчес, – попробовал Слава.

Но Ванчес покачал головой.

– Обчищать надо пустые дома, а там явно есть кто-то. А если вдруг нет – это выглядит как дом с сигнализацией. Ну и еще – тут без шансов перелезть, нам этот забор топором рубить прикажешь? Надо тебе – сам руби, могу даже показать, где топор взять, – у теть Нины сарай не запирается.

Слава мог бы попробовать взять его на слабо. Легко смог бы – что его, что Стеблюка. Дрончика было чуть сложнее, но нет ничего невозможного, если ты долбанутый. Но ему не хотелось. Ему хотелось уйти. Или даже убежать.

– Ладно, – вздохнул Слава. – Подсадите меня, чтобы я через забор перелез, и валите, дальше я сам.

Они переглянулись. Стеблюк грустно потер плечи – он был килограммов на пятнадцать тяжелее Ванчеса или Дрончика.

– Ладно, – все-таки согласился он. – Но будешь мне должен, Горячев.

Спустя минут пять крайне неловкой возни Слава стоял у Стеблюка на плечах. Поганый забор подрос примерно на полсантиметра прямо у него на глазах. Слава поднялся на цыпочки и все-таки зацепился за край. Подтянулся, слыша, как пацаны внизу громко дышат, перекинул одну ногу, потом вторую. По другую сторону забора на участке было абсолютно темно, даже дома не разглядеть. Глубоко вдохнув, Слава нырнул в эту темноту.

Он как будто бы летел очень долго. Успел подумать, что наверняка переломает ноги, а если даже нет – что колдун услышит шум. А еще – что надо бы перестать называть Никиту колдуном: вдруг это дает ему какую-то дополнительную силу? Раз уж Слава решил верить в детские сказочки, эта ничем не хуже.

Удариться о землю оказалось на удивление не больно, как будто у Никиты под забором было болото. Но это вряд ли – потому что сам Никита стоял над ним. Над крыльцом зажегся фонарь, и этот тусклый свет вернул Славе и очертания дома, и забор, и лицо самого Никиты – самодовольное и тупое, как обычно.

– А ты смелый, – сказал Никита. Протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Слава не принял ее, вскочил сам.

– Что ты сделал с моей сестрой?

– Не понимаю, о чем ты.

Слава схватил Никиту за плечи, пользуясь тем, что он на полголовы выше. Тряхнул один раз, второй – а потом ладоням стало очень больно, как будто он на горячие утюги опирался. Пришлось шипеть и трясти руками. «Это ненастоящее, – заставил он себя думать через боль. – Настоящий здесь только Никита, сосредоточься».

– Верни ее. Сделай человеком.

– А почему ты решил, что она перестала быть человеком?

Голос Никиты звучал издевательски напевно и тихо. Надо было в рожу ему дать, а не за плечи трясти. Может, хоть нос бы ему разбить успел. Или сейчас рискнуть и попробовать? Слава сглотнул. Говорить было сложно – драться намного проще, несмотря на опасность колдунских спецэффектов. Как будто в него не вовремя вселился дух Стеблюка.

– Например, потому что у нее хвост и жабры?

– То есть человека делает человеком наличие ног и легких, я правильно понимаю?

Слава все-таки замахнулся на него, но шевелиться стало очень сложно. Он сумел поднять руку, сжать пальцы в кулак, но Никита отступил на пару шагов и, скрестив руки на груди, наблюдал за его мучениями. Это было похоже на страшный сон, в котором ты убегаешь от маньяка, но бежишь по-черепашьи медленно.

– Нормально скажи, – процедил Слава. – Что мне сделать, чтобы ты ей помог?

– Для начала – не лезть, куда не просили.

Слава изо всех сил рванулся к нему, но двигаться все еще было тяжело. Ухмыльнувшись, Никита сделал шаг в сторону.

– Еще – не делать выводов о том, чего не знаешь.

– Да что тут можно знать! Верни, как было, ясно тебе?! Или ты чего хочешь – в пруду каком-нибудь ее поселить?!

Слава рванулся к нему изо всех сил. Мышцы предупреждающе вспыхнули такой болью, будто он с бодуна пытался на спор поднять старый «жигуль», но все это было неправдой, неправдой, неправдой! Если не верить в дурацкое колдовство – у него не будет над тобой власти.

Между ним и Никитой не было ровным счетом ничего, только совершенно чистый, аккуратно подстриженный, как в долбаной Москве, газон. Спотыкаться тупо не обо что! Но Слава все равно навернулся, судя по ощущениям – чуть ли не о чугунную гирю, и упал носом в землю. Он попытался повернуть голову, чтобы не измазаться в издевательски выступившей между травинками земле, и шею сразу же предупреждающе защемило, как в детстве, когда он умудрился вывихнуть ее, просто разворачиваясь на кровати к будильнику. В больнице над ним посмеялись, надели гипсовый ошейник, и весь месяц, который Слава в нем прощеголял, старшаки дразнили его щенком.

Слава сжал зубы, чтобы земля не набилась хотя бы в рот, и продолжил вырываться, несмотря на боль. Наверное, со стороны он выглядел как полураздавленный таракан, но вообще-то было по фигу. Если бы не Никита, нависающий над ним и презрительно кривящий губы.

– С тобой невозможно нормально разговаривать. Так что воспользуюсь языком, который ты понимаешь. Я вызвал ментов, еще когда вы у забора кочевряжились. В покое меня оставь.

– А Дашка?

– Разберусь.

– Разберется он, как же.

Это прозвучало так позорно, так по-детски, что нужно было попробовать врезать Никите еще раз, чтобы компенсировать. Или хотя бы пригрозить ему, только вот чем? Чем вообще можно пригрозить человеку, который в режиме реального времени выращивает заборы и превращает тебя в увязшую в смоле муху? Потом разотрет каблуком этот кусок янтаря и пойдет дальше.

Ментовская бибикалка вопила особенно громко, как будто в этом и был смысл ментовских машин – ездить по городу и вызывать у всех головную боль этими визгами. А когда голова болит, какие могут быть преступления?

Никита схватил Славу за шиворот и поволок к калитке. Ноги послушно пошли, как заколдованные. Тело стало тяжелым, словно весило двести кило вместо восьмидесяти, но Слава все равно не оставлял попыток вывернуться. Уже у ворот ему это почти удалось, и он тут же попытался врезать Никите по челюсти, но тот увернулся и сам ударил Славу в солнечное сплетение. В нормальном состоянии Слава, конечно, тоже мог бы увернуться хоть чуть-чуть – да что там, в нормальном состоянии он бы точно Никиту скрутил. Но нормального ни в этом дворе, ни в Славиной жизни как-то не оставалось, что ж поделать. А вот согнуться от растекшейся в животе боли получилось без проблем, и Слава отстраненно подумал – а вдруг Никита его совсем, с концами заколдует, отравит, и все: пока, пацан. Мама с ума сойдет, конечно. Слишком занятый этими мыслями и попытками вспомнить, как вообще дышать, Слава совсем пропустил, что там Никита рассказывал ментам.

По ту сторону забора было неожиданно многолюдно. Сморгнув слезы, Слава разглядел троих курящих ментов, неприметных то ли профессионально, то ли просто так, из-за собственной непримечательности. Четвертый мент держал Славу за плечо – и шлепнул по руке, когда он поднял ее вытереть слезящиеся от удара глаза. Еще он рассмотрел каких-то бабок на заднем плане: розовые кофточки, серые платочки – как будто они закупались в одном магазине, три по цене двух или вроде того. Присутствовали также пара пахнущих перегаром мужиков с неопрятной щетиной и девчонка детсадовского возраста с жутковато счастливым видом на трехколесном велике. А на переднем плане, понурившись, стояли Дрончик, Стеблюк и Ванчес.

.

Они пытались убежать – точнее, были уверены, что убегают. Но приехавшие менты увидели, как трое парней шагают на месте, как на физкультминутке в первом классе. (Про физкультминутку мент повторил раза три, каждый раз подхохатывая. Наверное, что-то личное.) Из-за этого шагания менты были уверены, что они под наркотиками – и Слава даже их понимал. Когда Дашка начала затирать ему про магию, он тоже сначала решил, что она под наркотиками. Это было бы куда логичнее и проще, а, как известно, никто не обожает простые решения больше, чем менты.

– Распространение вам дадим, – радостно повторял долговязый бритый под ежик мент, записывая что-то в тетрадку с мультяшным ежиком на обложке. – Тебя организатором сделаем, – кивнул он на Дрончика.

– Почему меня?

– Лицо, обезображенное интеллектом. – И мент снова заржал, искренне, как будто только что придумал эту шутку.

Кабинет, в котором они теперь сидели, был очень похож на кабинет завуча, даже портреты на стене выцвели одинаково, а на подоконнике так же медленно умирал фикус. Стулья под ними пахли пылью и трухляво скрипели. Наверное, если под кем-то из них у стула отвалится ножка, бритоголовый мент вообще обоссытся от смеха.

– Мы чисты, начальник, – Ванчес цокнул языком, – так что не прокатит у тебя ничего из этого.

– Они вообще просто стояли около забора, – кивнул Слава.

Хотелось есть и спать – с другой стороны, смотреть на заплаканную мать и Дашку под водой не хотелось. А Ванчесу, наверное, не хотелось к пьяному папке – поэтому они с ним были такие спокойные. Дрончик смаргивал слезы и жалобно шмыгал носом, Стеблюк ерзал на стуле, подсунув ладони под задницу, – забавно, Слава был уверен, что его уже арестовывали.

– Утром придет медсестра кровь брать, проверим. – Мент подмигнул им. – А переночуете в обезьяннике.

Слава надеялся, что хотя бы обезьянник не будет похож на их школу: смена обстановки вроде бы способствует профилактике депрессии. Но наверняка он как их физкультурная раздевалка, только с решетками.

– Паспорта с собой? Давайте ваши полные имена, даты рождения, адреса, контакты родителей. – Мент вздохнул, как будто его кто-то от любимой компьютерной игрухи оторвал.

– Можно без родителей? – грустно спросил Ванчес.

– Нельзя, – сладко улыбнулся мент.

– А позвонить можно? – уточнил Слава.

– Адвокату своему? – заржал мент. – Валяй.

Слава думал потом, почему он вообще вылез с этим звонком. А если уж вылез – почему не попросил кого-нибудь из Дашкиных знакомых его отца изобразить? Могло бы прокатить, иногда ведь прокатывало. Или же он мог позвонить своему настоящему отцу, они всего года четыре не разговаривали, возможно, он еще помнит, кто Слава такой. Звонить маме было бы плохой идеей: для нее сын в обезьяннике явно станет куда худшей новостью, чем дочь с рыбьей чешуей. Потому что про дочь, по крайней мере, вряд ли соседи догадаются, а вот сын опозорит на веки вечные славный род Горячевых, и двери в любой благородный дом будут перед ними навеки закрыты.

– Доброй ночи, – сказал Слава в трубку. – Скажите, вы ведь не исключите нас из школы, узнав, что мы под арестом? Я мог бы вообще ничего вам не говорить, но, сами понимаете, о таком все-таки лучше узнавать от своих, чем в подворотне.

Мент смотрел на него без всякого выражения. Зато Дрончик, Стеблюк и Ванчес напоминали Гамлетов, а Слава как будто стал их мертвыми отцами. То есть отцом. Гамлета.

– Ты совсем того, – тихо констатировал Стеблюк.

Пижон в телефоне молчал, хотя думал, наверное, то же самое. Но вслух он невозмутимо попросил Славу назвать адрес.

– Ты только что сделал все раз в десять хуже, Горячев. – От потрясения у Стеблюка проявились, кажется, математические способности.

– Зато хвост по частям не отрубать, – туманно добавил посеревший Дрончик.

– Сгорел сарай, гори и хата, – подытожил Ванчес.

Слава подумал, что Ванчес похож на толстовских персонажей. Если бы менты бросили в острог какого-нибудь Платона Каратаева, он тоже до отупения смотрел бы в окно и утешался пословицами. Может быть, они все сейчас как некрасовские мужики. Кому там весело живется на Руси? Слава считает, что Никите вот живется незаслуженно хорошо, а Дрончик бы сказал – менту. Хотя этому менту тоже вряд ли так уж хорошо живется. На него, наверное, начальство давит, раз уж он хватает пацанов просто за то, что те у забора стоят. Это у Славы стокгольмский синдром, да?

– Я пить хочу, – жалобно сказал Дрончик.

Мент молчал.

– Пожалуйста?

– А я домой хочу, – в тон ответил мент. – И что?

Стены в кабинете были хилого желтого оттенка и с белой полосой под потолком, как будто не хватило краски. Интересно, попадала ли вот так когда-нибудь Дашка? Она всегда была у матери на хорошем счету, но Слава-то слышал, как она по ночам убегала. Он иногда ставил будильник часов на пять утра, чтобы подсмотреть, как Дашка влезает в окно обратно – пахнущая дымом от костра или бензином, лохматая, сонная и довольная. Представлял, что он подрастет чуть-чуть и тоже так будет. А теперь подрос и тусуется в ментовке. И лазает по заборам вместо окон. Бойтесь своих желаний.

Стеблюк принялся грызть ногти – остервенело, как будто накидываясь на долгожданный шашлык. Славе вдруг захотелось сказать им что-нибудь простое и сопливое, как в советских фильмах: «Спасибо, что пошли со мной. Простите, что не предупредил про колдуна, но вы ведь все равно бы не поверили. Я думал, вы меня пошлете».

– А есть брошюра какая-нибудь? – спросил Слава. – Что отвечать на «два стула», как правильно заправлять шконку, дрессировка почтовых тараканов?

Ванчес ухмыльнулся, а вот у Дрончика, наоборот, полились настоящие слезы. Он подтянул колени ко лбу, закрывая лицо. Как когда у него в третьем классе впервые шпору нашли.

– Эй, харэ! – оживился мент-ежик. – Стул мне запачкаешь!

На этом моменте в кабинет непонятного назначения вошел Пижон. Как и на вокзале, он сделал это с некоторой театральностью – или уставшему и раздраженному Славе просто так показалось.

– Добрый вечер, – обратился Пижон к ним и к менту одновременно. Сунул руку в карман пальтишка. Слава на секунду представил – за пистолетом, устроит им сейчас бойню, как в фильме «Училка». Но Пижон вполне невинным жестом вытащил паспорт и положил его на стол перед Ежиком.

– Это Горячев, – сказал Стеблюк, с видимым усилием переставая грызть ноготь. – Из-за него все.

– Так и есть, – кивнул Слава, чтобы избавить Ванчеса и Дрончика от необходимости делать сложный моральный выбор. Если она у них вообще была.

– А могу я спросить, что именно – «все»?

Обращался Пижон при этом не к ним – к Ежику. Тот забормотал всякие «ну как» и «наркоманы», но Пижон задал следующий вопрос:

– У вас есть заявление от потерпевшего?

Из коридора в кабинет заглянули еще менты, и Пижон вышел вместе с ними. Ежику тоже хотелось пойти следом – тем более что спрашивали его, – но не оставлять же ему четверых малолетних преступников одних в своем ценном кабинете.

– Можно открыть дверь и на пороге встать, – посоветовал ему Слава. – Слышно будет. Наверное.

– Не умничай у меня, – огрызнулся Ежик и сделал точно так, как посоветовал Слава.

Пижон и более важные менты успели отойти еще куда-то, но обрывки пижонских фраз уловить все равно получалось:

– Беньяминову нет шестнадцати… в присутствии родителей… подпись с согласием… исключительно как жест доброй воли… из трех часов полтора уже прошло, а вы не предприняли попытки связаться с родителями…

Ежик ошеломленно посмотрел на пацанов, и его удивление как бы отражало их собственные эмоции. С каждой фразой Пижон словно поворачивал ситуацию на несколько градусов, и вот уже менты перестали наезжать, потом начали объясняться, потом – оправдываться, а в итоге и вовсе стали прислушиваться к советам Пижона.

В кабинет вошел черненький пузатый мент, поговорил вполголоса с Ежиком и вышел. Пижон остался стоять в дверном проеме.

– В общем, утром зайдете в поликлинику, сдадите анализы на вещества, – сказал Ежик.

Наверное, ему делегировали общаться с подростками. Возможно, это была не слишком почетная, но необходимая обязанность: кто-то же, мол, должен мыть туалеты, давай, Коль, ну что ты ломаешься, право слово.

– Если захотите, – добавил Пижон. – Чтобы защитить свою репутацию.

– Да, – скрипнул зубами Ежик. – А сейчас звоните родителям, чтобы они вас по домам разобрали.

– Я, как их директор, могу развезти ребят, – Пижон качнул головой, – если мы решаем, что это не официальная беседа, а просто небольшое недоразумение.

Еще немного – и Ежик закатил бы глаза. Это напоминало партию в пинг-понг, которую он проигрывал всухую. Сейчас казалось странным, что они вообще его боялись. Даже Дрончик осмелел, пялился на него нагло, не опускал глаз, еще немного – захихикает или языком цокнет.

– На выход, – подмигнул им Пижон, украв у Ежика фирменную (наверняка) фразу. Еще немного – и Пижон примерил бы его фуражку.

Ежик, кажется, тоже это почувствовал, поэтому молча кивнул и махнул им рукой: быстрее, мол, выметайтесь уже.

На улице было черно и зябко. В воздухе стояла мокрая взвесь. Пацаны остановились на крыльце, привыкая к дождю, но Пижон прошел мимо к покоцанному изумрудному фордику.

– Вы же на поезде приехали, – удивился Стеблюк.

– Приехал, – кивнул Пижон. – Садитесь в машину.

Ванчес со Стеблюком синхронно стрельнули глазами направо-налево, но так же синхронно решили пока никуда не утекать. Логично, раз Пижон видел их и запомнил. Надо бы, наверное, перестать называть его про себя Пижоном. Начать называть директором – как в детективах типа Донцовой? Ну а как еще – Витей? Учитывая, что они уже в ментовке успели вместе побывать.

Садиться спереди никто не хотел, так что туда залез Слава. Он пристегнулся, Пижон сел на водительское сиденье и заблокировал двери. И только Слава подумал, что это угрожающий звук, Пижон повернулся лицом к Славе и вполоборота к парням и сказал:

– А теперь поговорим.

Дрончик вскинулся, опустил глаза, и через секунду на заднем сиденье оказался уже испуганный безобидный мальчик из хорошей семьи, с цыплячьей шеей и покусанными губами. Социальная маска, несовместимая с любой агрессией. Ванчес со Стеблюком с социальными масками не заморачивались. Они просто смотрели на Пижона: Стеблюк – испуганно, Ванчес – флегматично. Слава ничего особенного не почувствовал, так что просто наблюдал, что будет дальше. Или так ему казалось – а со стороны, может, еще взвинченнее Стеблюка выглядел, кто знает.

– Какого черта вы там делали?

– Стояли просто. – Дрончик пошлепал ресницами. – Иван живет недалеко.

Пижон медленно выдохнул, надувая губы, как будто он хотел казаться крутым. Но выглядел, скорее, обиженно. Воображал себя, наверное, Макаренко с трудными подростками, но еще блистательнее, еще талантливее. У Пижона в голове пацаны уже доверяли ему и, проникнувшись благодарностью, выкладывали все как на духу. А он решал их проблемы, которые для такого человека – растереть и плюнуть, мне бы ваши заботы. Но этого он не скажет, он ведь деликатный педагог и тонкий психолог. Со временем он также научит их бриться и выбирать девушкам цветы. Возьмет летом на рыбалку и станет там играть на гитаре. Только вот они, мелкие засранцы, не желали признаваться ему в своих грехах, портили картину.

– Если я помог вам с полицией, это не значит, что вопрос закрыт.

Хотя Пижон неплохо держал лицо, было видно, что он злится.

– И в мыслях не было, – сказал Слава. – Нам грозит суровое наказание?

Пижон посмотрел ему в лицо, ловя что-то, и вдруг рассмеялся.

– Да нет, но мне нужно будет поговорить с вашими родителями. А если на вас все-таки напишут заявление, будут вызывать на допросы. Зачем вы пытались залезть в чужой дом?

– Мы не пытались, – сказал Стеблюк. – Рядом стояли.

Слава мог бы снова заговорить, но решил подождать, кто сдаст его первый. Стеблюк, как в участке, или еще кто-то?

– Мы трое стояли. Горячев сказал, что ему нужно в тот дом.

На этот раз Дрончик. Что ж, Слава не то чтобы был удивлен.

– Они просто были моральной поддержкой, – кивнул Слава. – Вообще ничего не делали, даже мент это признал.

– Полицейский, – поправил Пижон. – А почему вы не убежали? Слышали ведь наверняка, как полиция подъезжает?

– Не хотели бросать Горячева.

– А если правду?

Он больше не пытался подстраиваться под них, и Славе это, скорее, понравилось. Наверное, не будь в этой истории колдунов и русалок, Слава мог бы и рассказать Пижону. Теоретически. Но не при пацанах, конечно.

– А это правда, – сказал молчавший до этого Ванчес. – Но вы можете подобрать любую другую, какая вам больше нравится. Испугались полиции? Думали, она не за нами? Были пьяные? Действительно нажрались чего-то? Планировали подождать немного и замочить этого незнакомого хрена? Выберете или еще накидать?

Пижон собирался, кажется, что-то ответить, но не успел, потому что Ванчес перевел дыхание и продолжил:

– Давайте вы просто скажете, что хотите от нас услышать, а мы повторим. Потому что иначе – какой у вас план? Полночи держать нас в машине, пока мы ссать не захотим? Исключением из школы шантажировать? Меня пытались уже исключать, но это почти невозможно до девятого класса было. А теперь у вас получится, но вы даже представить не можете, как мне плевать. – Он запрокинул голову, сдавливая пальцами виски.

Несколько секунд они молча слушали, как Ванчес тяжело дышит, а потом Пижон завел машину.