В апреле 1914 года «высокий, смуглый, приятной наружности мужчина»[674] поднялся по лестнице новой штаб-квартиры Департамента полиции Нью-Йорка, отныне расположенной по адресу Сентер-стрит, 240. Он тепло приветствовал полицейских, направляясь вглубь крепкого, сверкающего белизной здания в стиле бозар[675]. Это был Артур Вудс, бывший учитель из Гротона, много лет назад поступивший на службу в нью-йоркскую полицию. Пришедший к власти мэр-реформатор Джон Перрой Митчел лично назначил Вудса на пост комиссара.

У прибывшего в первый рабочий день на новое место Вудса уже имелись планы, известные только ему, и планы эти были грандиозны. На самом деле он хотел изменить саму концепцию существования Департамента полиции Нью-Йорка. Он был не просто очередным реформатором – он был фактически радикалом-экстремистом, вознамерившимся взорвать полицию изнутри. Вудс вынашивал беспрецедентно свежие, невиданные ранее идеи о привлечении на свою сторону тех, за кем приходилось следить, или о превращении Департамента полиции Нью-Йорка из армии костоломов и тучных, любящих взятки кельтов в нечто более цельное и доброжелательное. Одним из первых своих приказов он обязал всех детективов посещать занятия по прикладной психологии в местных колледжах[676]. И хотя этот приказ был вскоре отменен, он довольно показательно иллюстрирует образ мыслей Вудса. Скорее всего Вудс стал самым прогрессивным главой Департамента полиции Нью-Йорка за всю его историю.

Новый комиссар начал свое руководство с множества различных изменений. Он приказал полицейским похудеть и пройти физическую подготовку в армейском стиле. «Толстый полицейский, прикрывающийся политическими связями, исчез навсегда»[677], – провозгласил один журналист. Вудс потребовал вести точный учет преступлений по каждому району, намного предвосхитив программу COMPSTAT[678], разработанную в 1990-х годах. Теперь на места преступлений вместе с детективами спешили квалифицированные химики и первые в стране судебно-медицинские бригады, которые анализировали пятна крови и одежду, собирали с места происшествия пыль, ткань, волосы, дерево, металл и прочие материалы, представляющие собой улики. Профессор Л. Э. Биш из Колумбийского университета устроил в здании Департамента полиции Нью-Йорка так называемую «Библиотеку психопатов», в которой он и его сотрудники тестировали преступников, классифицируя типы асоциальных личностей и пытаясь обнаружить закономерности в их мышлении[679]. Работа Биша стала одним из первых крупномасштабных исследований криминального сознания. Более того, в Нью-Йорке даже появился первый водный полицейский участок, то есть настоящее отделение городской полиции, которое плавало по Ист-Ривер, будучи оборудованным камерами для задержанных, «конторой», радиосвязью, и каютой для отдыха. Регулярно проводились занятия с использованием возможностей кино: детективы садились в затемненной комнате в полицейском управлении и изучали учебные кинофильмы с участием театральных актеров, разыгрывавших различные преступления, – чтобы лучше усваивать характерные признаки тяжких преступлений или мелких правонарушений.

В августе 1914 года Вудс даже приказал своим подчиненным не навязывать силой определенные виды законов, особенно городские постановления. Вместо этого он хотел, чтобы полицейские разъясняли людям, как избежать нарушения закона. Если раньше детективы, наблюдавшие за анархистскими митингами, врывались в толпу с дубинками в руках, то теперь им было приказано улыбаться, «излучать добросердечность»[680] и распространять атмосферу спокойствия и миролюбия. Полицейский, с точки зрения Вудса, должен был стать другом и наставником. «Он будет примером чистоты, воспитателем хороших привычек… Он начнет играть роль скорее предупредительного друга и советчика, чем мстительного, неумолимого автократа». Капитанам выдали талоны, которые они могли раздавать отцам или матерям, попавшим в беду; на них нуждающиеся могли приобретать молоко или хлеб, уголь для печки или горячую еду в местной столовой. На Рождество полицейские участки украшались бальзаминами и дугласовыми пихтами, под которыми бедные дети находили подарки. Вудс считал, что копы должны прослыть «друзьями народа». Говорили, что он превратил Департамент полиции в «отделение социальной службы»[681].

Эффект последовал мгновенный. Число тяжких преступлений сократилось с 31 759 в первой половине 1915 года до 24 267 в следующем году, причем количество убийств снизилось со 116 до 94[682]. Вудса пригласили выступить перед заключенными тюрьмы Синг-Синг, потом в Гарварде. Тридцать бывших заключенных он привел в престижный студенческий клуб Колумбийского университета и демонстративно с ними поужинал.

Однако оставался артефакт прошлого, который победить не удавалось. Накануне Первой мировой войны город был наводнен жестокими бандами, которые подменяли собой закон. В Нью-Йорке имелись кварталы, считавшиеся запретными для законопослушных граждан и даже полицейских. В районе возле Ист-Ривер от 96-й улицы и выше (известном как район трамвайного парка) можно было заметить висевшую на черном фонарном столбе табличку: «ВНИМАНИЕ: КОПАМ НЕ ВХОДИТЬ. Отныне и впредь никакие полицейские не будут допущены в этот квартал. Приказ банды Трамвайного парка»[683]. Полицейские, которые игнорировали предупреждение, регулярно подвергались нападениям и избиениям. Бандиты, казалось, окончательно утратили страх перед людьми в полицейской форме. «В Нью-Йорке убийство обходится дешевле, чем в самых диких уголках Аризоны»[684], – сообщала газета World.

А ведь оставалась еще и «Черная рука».

Общество продолжало убивать, калечить, взрывать и вымогать деньги со своих жертв в Нью-Йорке, да и по всей стране. После Петрозино нападению подверглись и другие копы. Детектива Габриэле Лонгобарди, известного как «Петрозино из Чикаго», едва не убили всего через несколько месяцев после расстрела его коллеги. Позже было совершено покушение на жизнь Джона Д’Антонио, главы итальянских детективов в Новом Орлеане. За три года до этого в Канзас-Сити полицейский по имени Джозеф Раймо, сидя в салуне, услышал, как кто-то из итальянцев, беседовавших за соседним столиком, произнес вслух имя убийцы Паулины Пизано, владелицы продуктового магазина, застреленной из дробовика в декабре 1910 года после угроз «Черной руки». Когда прозвучало имя стрелка, один из членов банды поднял глаза и понял, что Раймо их услышал. Полицейский сильно занервничал. «Теперь я знаю, кто убил Паулину Пизано, – сказал он другу. – И они знают, что я это знаю. Когда-нибудь до меня доберутся». Несколько недель спустя Раймо возвращался домой после игры в карты в ближайшем баре, как вдруг перед ним остановился мужчина с дробовиком. Раздались два громких выстрела, и Раймо упал на землю замертво. На похоронах его жена – мать их четверых детей – упала на гроб с криками: «Mio compagno! Mio carissimo compagno!» («Спутник моей жизни! Дорогой мой мужчина!») Позже ее поместили в психиатрическую лечебницу, поскольку она помешалась от горя[685].

«Черная рука» даже произвела своего рода институциональные изменения в криминальной культуре. Многие манхэттенские банды, включая те, которыми руководили еврейские или ирландские боссы, переняли методы Общества. Вымогательство стало бичом городского малого бизнеса. Владелец небольшого предприятия «стал их [бандитов] излюбленной добычей, поскольку они могли так затерроризировать его, что он даже не рисковал обращаться в полицию, – сообщает Herald. – Бандиты приходили к нему и требовали еженедельной дани на их содержание, иначе они убивали его лошадей, избивали фургонщиков, а в некоторых случаях… угрожали убийством»[686]. Банда Угашенного Бенни[687] доминировала в Нижнем Ист-Сайде. «Кастеты Гудзона» управляли Вест-Сайдом и пирсами. В итальянских кварталах ниже 14-й улицы «рулили» банда Джека Сирокко[688] и «Возбудители цыпочек». Некоторые из этих преступных сообществ являлись прямыми потомками печально известных группировок Пяти углов. Но другие следовали шаблону, впервые предложенному Обществом.

Да и то, что можно назвать классической «Черной рукой», по-прежнему терроризировало город. В период с 1909 по 1914 год были убиты пятеро похищенных детей. В Нижнем Манхэттене, как и раньше, регулярно взрывались бомбы и похищались люди. Однако внимание общественности привлекали теперь совсем другие истории. «[Общество] совершило столько кровавых злодеяний в Нью-Йорке и по всей стране, – писал Фрэнк Маршалл Уайт, продолжавший заниматься этой темой, – что рассказы об их преступлениях почти перестали интересовать газеты и уж тем более ужасать рядового гражданина»[689]. Как и предвидели некоторые официальные лица, «Черная рука» сделалась постоянным фоном жизни в ряде крупных городов, включая Нью-Йорк. Артур Вудс возглавил полицию в городе, который уже в значительной степени капитулировал перед Обществом.

В том, что касалось большинства преступлений, Вудс проповедовал евангельское сострадание. Но когда дело доходило до «Черной руки», он черпал вдохновение из совсем другого молитвенника, к которому в немалой степени приложил руку Джозеф Петрозино. Начало случаю, который может служить примером подхода Вудса к Обществу, было положено в среду, 13 мая 1915 года.

В тот обычный будний день в квартире над семейной пекарней на Бликер-стрит, что недалеко от Вашингтон-сквер, миссис Лонго ждала возвращения сына Франческо из государственной школы № 3[690]. Ее «умный и симпатичный» шестилетний ребенок ушел утром на уроки с пятицентовиком в кармане, чтобы потратить его в обед на сэндвич. Обычно в три часа дня он неторопливо входил в парадную дверь, но только не в этот раз. Более того, мальчик не вернулся ни в четыре, ни в пять часов. Миссис Лонго стала беспокоиться. Ее муж, «большой мускулистый мужчина», сказал ей, чтобы она не волновалась, что сын наверняка где-то заигрался и уже скоро вернется домой. Отец мальчика, профессиональный пекарь, которого тоже звали Франческо, по натуре был воинственным. Один писатель сказал, что выражение его лица было настолько суровым, что девиз Шотландии «Nemo me impune lacessit» (что означает «Никто не тронет меня безнаказанно») можно было вытатуировать у него на лбу. Неудивительно, что «Черная рука» никогда ему не угрожала.

Но за два года до описываемого случая Общество похитило четырехлетнего племянника Лонго. Франческо призвал отца мальчика, Фелиппо ди Фиоре, сообщить о преступлении в полицию и стал громко спорить с ним, когда ди Фиоре наотрез отказался. Лонго подозревал, что его шурин заплатил за сына выкуп, и по обыкновению «Черной руки» это означало, что теперь опасности могут подвергнуться и родственники жертвы. Ди Фиоре так и не рассказал, что произошло на самом деле, и не назвал своему шурину имен людей, причастных к преступлению, хотя хорошо их знал.

Когда начали сгущаться сумерки, миссис Лонго вышла из дома и принялась стучаться в двери одноклассников Франческо. «Возвращался ли Франческо домой вместе с вами?» – задавала она один и тот же вопрос. Мальчики и девочки качали головами. Когда они видели его в последний раз? Все дети вспомнили, что видели Франческо на утренних уроках, но никто не мог сказать с уверенностью, что пересекался с ним после обеденного перерыва. Миссис Лонго поблагодарила детей, после чего помчалась в школу и поймала там уборщика, еще не успевшего уйти домой. Он ничего не знал. С наступлением сумерек она стала обходить дома учителей Франческо. Никто не мог припомнить, чтобы видел мальчика после полудня. Покинув дом последней учительницы, миссис Лонго побрела домой, в то время как «ее губы непрерывно шевелились в безмолвной молитве к Санта-Лючии», святой покровительнице маленьких детей.

Как большинство из них, Франческо любил игрушки и конфеты, поэтому по дороге от школы к своему дому на Бликер-стрит миссис Лонго заходила в каждый маленький магазинчик по пути и даже задавала вопросы в итальянских фруктовых лавках. Видели ли они сегодня Франческо? Владельцы только качали головами. Покинув последний магазин, она окинула взглядом улицу. «Сотни детей играли на улицах густонаселенного городского района, – писал один репортер, – и каждые несколько мгновений сердце синьоры едва не выскакивало из груди, когда она замечала мальчика, издали похожего на Франческо». В такой момент миссис Лонго представляла, как надерет уши сыну и отправит его спать голодным. Но поскольку каждый мальчик оказывался чужим ребенком, а не ее, то она «горько корила себя за жестокие мысли и обещала, что, как только он вернется домой – а он, конечно, вернется до наступления ночи, – она накормит его равиоли и глазированным тортом и будет крепко держать в объятиях, пока сын не уснет».

В восемь вечера Франческо еще не появился, зато под дверью обнаружилось письмо. Оно было запечатано в специальный конверт экспресс-доставки, на котором стоял почтовый штемпель Бруклина с отмеченным временем 17:30. Содержание письма гласило: «Дорогой друг! Не пытайся искать своего сына Франческо. Он останется в хороших руках, поскольку мы хотим получить сумму в пять тысяч долларов… Если об этом узнает полиция, ты получишь тело сына почтовой посылкой». Стало ясно, что Франческо похитило Общество.

После прочтения записки отец Франческо немедленно бросился к шурину. «Если бы не твоя трусость, – закричал он ди Фиоре, ворвавшись к нему домой через парадную дверь, – то сегодня не украли бы моего сына!» Он был убежден, что его мальчика похитила же банда, и потребовал назвать имена людей, выкравших его племянника два года назад. «Говоришь, “Черная рука” отнимет у тебя жизнь, если ты [расскажешь мне]? – спросил он. – Хорошо, если ты этого не сделаешь, тогда я убью тебя сам!» Однако ди Фиоре так и не назвал имен похитителей: какой бы свирепостью ни отличался его шурин, но «Черной руки» он боялся еще больше.

Тем не менее ди Фиоре проводил шурина до полицейского участка на Макдугал-стрит, где они попросили встречи с дежурным детективом. Через некоторое время к ним вышел мужчина – Рокко Кавоне. Рокко продолжил заниматься преступлениями «Черной руки» даже после того, как убили его наставника Петрозино.

В тот же вечер о похищении доложили комиссару Вудсу. Это был первый такой случай за время его руководства. Комиссар немедленно вызвал к себе капитана, отвечающего за Саперный отряд и знакомого со спецификой преступлений Общества. «Займитесь этим делом лично, – сказал ему комиссар, – и отложите все остальное, пока не вернете мальчика. Привлекайте любого сотрудника Детективного бюро, если сочтете нужным. Не жалейте ни времени, ни усилий, но как можно надежнее привяжите преступление к его исполнителям, чтобы у них не было ни шанса на суде». Вудс объяснил офицеру, что надо выявить не только бандитов с их помощниками, но и главарей. Время, деньги, служебные человеко-часы – ничто из этого не имело значения. Детективы должны будут заниматься похищением до тех пор, пока не будет собрана железная доказательная база. Петрозино никогда не доводилось получать такой карт-бланш. Вудс был полон решимости использовать дело Лонго так, чтобы сокрушить Общество раз и навсегда.

Тем временем Лонго снова потребовал от шурина назвать имена похитителей его сына. К обработке ди Фиоре подключился и Кавоне. Наконец мужчина сдался и выпалил имена: Николо Ротоло, пекарь с Бедфорд-стрит, что недалеко от дома Лонго, и братья Зарконе из Айслипа – городка на южном побережье Лонг-Айленда. Уже через пятнадцать минут детективы установили непрерывное наблюдение за хлебной лавкой Лонго и магазином Ротоло. Другая группа детективов отправилась в Айслип, где выяснилось, что Зарконе переехали, и где они теперь, никто не знает.

Полиция арендовала комнаты напротив двух пекарен и в течение следующих сорока восьми дней вела оттуда круглосуточное наблюдение за обоими предприятиями. Детективы разработали сложную систему слежки за каждым мужчиной или женщиной, которых видели входящими в магазин или слоняющимися поблизости. Все передвижения подозреваемых регистрировались, за любыми подозрительными гражданами, с которыми они пересекались, также устанавливалась слежка. Бандиты «Черной руки» привыкли, что за ними следят детективы-одиночки, но в этот раз Вудс приставил к каждому объекту наблюдения группу из четырех сыщиков. Если подозреваемый вычислял первого детектива, то он проходил мимо, и его место занимал следующий. Сыщики каждый день одевались по-разному, притворяясь то кондукторами трамваев, то землекопами, то машинистами, то шоферами, то пожарными. Одной и той же команде не разрешалось дважды следить за одним и тем же человеком. Если двое подозреваемых, замеченных в одном из магазинов по отдельности, вступали в контакт позже, то это отмечалось особо. За подозреваемыми следили во всех районах Нью-Йорка, а также на Лонг-Айленде, в Уэстчестере, в Перт-Амбое, штат Нью-Джерси, и в Бриджпорте, штат Коннектикут.

Если подозреваемый заходил в дом, то его вскоре посещал почтальон, курьер или какой-нибудь иной работник сферы обслуживания. Ясное дело, все эти люди были переодетыми детективами Департамента полиции Нью-Йорка. Если подозреваемый отказывался отвечать на стандартные вопросы о своем доме, то вскоре прибывал второй детектив, переодетый в инспектора местного департамента здравоохранения. Под предлогом якобы утечки газа инспектор обходил каждую комнату в доме, убеждаясь, что Франческо в нем нет.

За две недели сотрудники Кавоне собрали большой объем данных, касающихся людей, связанных с Ротоло и всеми их партнерами. Записи, сделанные группами наблюдения, позволили выявить аномалию: двое мужчин, попавших под наблюдение из двух разных магазинов, каждый по отдельности заходили в магазин третий – продуктовый на Восточной 76-й улице, который принадлежал некоему Франческо Макалузо. Как выяснилось, Макалузо был хорошо известен полиции Нью-Йорка как давний соратник не кого иного, как Джузеппе Морелло и Игнацио Лупо. Пара преступников была осуждена за фальшивомонетчество (по тому самому делу, в ходе которого дал интересные показания печатник Антонио Комито) и была заключена в федеральную тюрьму в Атланте, но оставшийся на свободе Макалузо, как полагали детективы, по-прежнему активно занимался преступной деятельностью. Он уже фигурировал в качестве подозреваемого в других случаях похищения людей, но тогда полиция так и не смогла собрать достаточно доказательств, чтобы его осудить.

Следственные действия расширились еще более. Департамент полиции Нью-Йорка снял квартиру напротив магазина Макалузо и стал фиксировать всех посетителей. Некоторые из них вызвали любопытство у следователей: некто Антонио Сирагосса был «знаком полиции», и Лонго вел когда-то с ним дела. Братьев Милоне, также известных полицейским, заметили как у Сирагоссы, так и в продуктовом магазине, и к каждому приставили по группе сыщиков. Некий Нунцио Паладино посещал питейные заведения, известные как притоны «Черной руки». Его также взяли под круглосуточное наблюдение.

Кавоне регулярно встречался с отцом похищенного мальчика для обмена информацией. Через несколько недель он заметил странное: одни и те же трое или четверо мужчин постоянно появлялись возле тех мест, где он разговаривал с Лонго. Кавоне пришел к выводу, что Общество поменялось ролями с полицией Нью-Йорка и теперь само следит за отцом жертвы. Он понимал, что если его заметят вместе с Лонго, то это может означать смерть Франческо. Чтобы избежать такого исхода, он ввел новое правило. Вместо того чтобы встречаться с Лонго на улице, Кавоне стал незаметно проникать в жилые дома то одного, то другого из постоянных клиентов Лонго по пути доставки хлеба. Когда Лонго заходил в двери, Кавоне уже ждал его в вестибюле – вне поля зрения тех, кто наблюдал с улицы. Двое мужчин кратко переговаривались, после чего Лонго выходил и продолжал свой путь. Чтобы не рисковать, Кавоне поднимался на самый верх внутренней лестницы здания, открывал чердачное окно и уходил по крышам. Спустя некоторое время он залазил в чердачное окно другого здания. Соглядатаи «Черной руки» не видели, как он спускался по лестнице и выходил из парадной двери многоквартирного дома дальше по кварталу, поэтому его встречи с Лонго оставались тайной.

Стали вырисовываться очертания банды похитителей, однако ее члены явно оставались настороже. Семье Лонго пришло еще три письма, но ни в одном из них не были указаны инструкции для передачи выкупа. Возможно, банда что-то заподозрила. Возможно, в ходе расследования произошла утечка. А время меж тем шло. Наконец Кавоне принял решение спровоцировать Общество на действие. Он велел Лонго сходить к Сирагоссе, рассказать о похищении и спросить, что ему следует делать. По сути, Кавоне решил обратить собственную психологическую стратегию Общества – использование связанного с ними «друга» – против них самих. Если удастся внушить Сирагоссе доверие к Лонго, то он может привести полицию прямо к мальчику. Подумав, Лонго согласился. На следующий день он зашел в магазин Сирагоссы и выложил историю о своем пропавшем сыне, опустив, разумеется, факт обращения в полицию. Сирагосса внимательно выслушал и попытался утешить Лонго. Затем он предложил пекарю обратиться к его другу, который мог бы помочь в беде, – к Макалузо.

Теперь Кавоне точно знал, что похитители совсем рядом. Он разрешил Лонго начать переговоры. Лонго отправился к Макалузо, который заявил, что потрясен известием о преступлении до глубины души, и пообещал выступить посредником. Торг продолжался несколько дней. Лонго называл Макалузо цену, которую он мог бы заплатить, и посредник передавал его предложение похитителям (на самом деле – своим же сообщникам). После этого Макалузо возвращался с более высокой цифрой. Напряжение росло. Кавоне по-прежнему понятия не имел, где держат мальчика. Две стороны пытались переиграть друг от друга.

В конце концов Макалузо пришел к Лонго с окончательным предложением: 700 долларов, и мальчик будет возвращен. Лонго пошел в банк, снял деньги и встретился с Кавоне во время одной из доставок хлеба. Он передал пачку купюр, затем повернулся и вышел через парадную дверь. Кавоне взял деньги, взбежал по лестнице к окну на крышу и спустя несколько минут выскочил через парадную дверь здания дальше по улице. На следующий день процесс прошел в обратном направлении: Кавоне спустился через окно в крыше с пачкой банкнот (теперь тайно помеченных в Департаменте полиции Нью-Йорка) и передал ее Лонго, который спрятал деньги в бумажном пакете из-под хлеба. Приняв наличные, Макалузо сказал Лонго, чтобы тот ждал мальчика в своем магазине в течение следующих нескольких дней.

Кавоне, по сути, перепрограммировал алгоритм Общества, придав ему обратный ход. «Посредник» обычно защищал Общество от разоблачения, выступая в качестве буфера между бандой и жертвой. Однако Вудс и его подчиненные, бросив неограниченные ресурсы на слежку за подозреваемыми, смогли подключиться к коммуникационной системе Общества и ввести в процесс помеченные купюры. Департамент полиции Нью-Йорка направил группы сыщиков для наблюдения за домами всех подозреваемых, список которых расширился до двадцати человек. Следствие уже задокументировало получение выкупа похитителями. Теперь нужно было вернуть мальчика. После этого расставленный капкан захлопнется.

В шесть часов вечера Франческо Лонго вошел в дверь родительского дома и немедленно попал в объятия матери. В течение следующего часа детективы провели обыск домов всех подозреваемых. Все до единого были задержаны, многих выволакивали прямо из постелей и тут же надевали наручники. Как выяснилось, никто даже не заподозрил, что за ними уже долгое время наблюдает полиция Нью-Йорка.

Каждому члену банды были предъявлены обвинения в соответствии с его ролью в преступном сговоре. Винченцо Асена и его жена держали мальчика в своем доме: ему предъявили обвинение, судили, признали виновным и назначили тюремный срок в пятьдесят лет. Паскуале Милоне похитил мальчика с улицы и передал его Асенам: он получил тридцать лет. Макалузо признал вину, и его приговорили к двадцати пяти. Сирагоссу не смогли связать с заговором, и он сбежал, но четверо прочих членов банды были арестованы по обвинениям в других преступлениях «Черной руки».

Длительные сроки тюремного заключения после необычайно масштабного расследования, в котором были задействованы десятки детективов и тысячи человеко-часов, произвели ошеломительный эффект. Стало ясно, что политика невмешательства, которой столько лет придерживался Департамент полиции Нью-Йорка, закончилась. «Для „Черной руки“ это стало громом среди ясного неба, – писал Фрэнк Маршалл Уайт. – Этот случай положил конец похищениям людей в итальянских кварталах Нью-Йорка и стал началом конца преступности „Черной руки“».

Не совсем так. Некоторые элементы Общества сохранились. Но у Вудса был «припрятан в рукаве» еще один тактический прием.

Комиссар быстро внедрил один из методов Петрозино, который на первый взгляд прямо противоречил новой системе реформ. Подчиненные Вудса стали демонстративно следить за известными деятелями «Черной руки» и повсюду «кошмарить» их, останавливая, прижимая к стенам и тщательно допрашивая обо всем подряд, – точно так же, как это делал Итальянский отряд много лет назад. По сути, они занялись целенаправленными притеснениями. «Итальянские преступники-рецидивисты, – писал Уайт, – вдруг обнаружили, что полиция больше не соблюдает то, что они всегда считали своими конституционными правами». Привыкшие расхаживать с важным видом по улицам, наблюдая, как крестятся женщины, неосторожно встретившиеся с ними взглядами, подозреваемые в связях с «Черной рукой» подвергались теперь ежедневным преследованиям, унижениям и оскорблениям достоинства на глазах у местных жителей. Детективы стучали в двери какого-нибудь члена «Общества Черной руки» – часто посреди ночи – и принимались переворачивать помещение вверх дном в поисках украденного имущества. (Как правило, конечно, никакого «украденного имущества» не существовало.) Если мужчины начинали протестовать, их били по щекам. Если бандит «Черной руки» выходил из дома с целью прогуляться, то к нему часто подходил полицейский в синем мундире и сообщал, что тот нарушает общественный порядок, и если негодяй не покинет это место, то его арестуют. Когда участник банды «Черной руки» переходил на другую сторону улицы, этот же полицейский снова шел к нему и говорил, что тот нарушил постановление о праздношатании. Не останавливайся, или получишь дубиной. Если у бандита сдавали нервы и он заявлял копу: «Хорошо, тогда арестуй меня», то синий мундир немедленно его задерживал, оформлял протокол и предупреждал окружного прокурора о том, кто этот человек. Поскольку в списке приоритетов окружного прокурора преступления «Черной руки» стояли на первом месте, преступники из Общества привлекались к ответственности по всей строгости закона.

Подразделение, специализировавшееся на Обществе и других схожих бандах, стали называть сначала «Отрядом сильной руки», а потом «Отрядом массажистов» – за их мастерство в использовании полицейских дубинок. «Комиссар Вудс, – отмечала Washington Post, – твердо уверен, что с шантажистами, бомбометателями и уличными стрелками следует обращаться, сняв с крепких рук полицейских белые перчатки и выдав им толстые дубинки»[691]. Что касается законопослушной части населения, то комиссар хотел внедрить научный подход к полицейской работе, наполнив ее изрядной долей милосердия. Но для «Черной руки»? Только «беспощадная война»!

Давление действительно стало безжалостным. Вудс ясно дал понять, что в войне теперь принимают участие все силы Департамента полиции и нью-йоркской системы правосудия. Индивидуальную привычку Петрозино подвергать бандитов «Черной руки» грубому обращению комиссар превратил в вертикально интегрированную стратегию борьбы с Обществом. И эти усилия увенчались успехом. «Результатом унижений, которым постоянно подвергались члены „Черной руки“, – писал Уайт, – стало то, что сотни их „отряхнули прах с ног своих“ и убрались из Нью-Йорка в течение года после назначения Вудса комиссаром полиции».

Все это было, разумеется, абсолютно неконституционно. Но Вудс решил во что бы то ни стало уничтожить Общество в Нью-Йорке раз и навсегда. И он сумел это сделать.

Но почему же, во имя покойного Петрозино и тысяч итальянцев, которые сбежали из Нью-Йорка или увидели, как рухнули их мечты, этого нельзя было сделать много лет назад? Однозначного ответа нет. Мешали предрассудки, мешали деньги. Мешал Таммани-холл. Мешали консерватизм Мак-Эду и слепая напористость Бингема. Мешала непрозрачность итальянской культуры для посторонних. Мешали отвращение и страх перед тем, чего американцы не понимали. Мешала буква «о» на конце фамилии Петрозино. Если бы он был американцем без приставки «итало–»; если бы он был чистокровным янки, как Артур Вудс; если бы он был белым англосаксонским протестантом или выходцем из семьи голубых кровей, то ему, скорее всего, позволили бы разрушить Общество почти так же, как это сделал новый комиссар. Но на дюжину лет раньше.

Упадку Общества способствовал и ряд других факторов: сухой закон, заманивший многих итальянских преступников в прибыльный мир бутлегерства[692]; постепенный распад замкнутых итальянских колоний по мере того, как представители второго поколения переезжали в пригороды; растущая искушенность и американизация этого нового поколения, которая отсекала их от прежних дедовских суеверий; и, наконец, несколько громких дел, возбужденных федеральными прокурорами и рассмотренных в федеральном суде.

Но Вудс и его люди проложили путь первыми. Они развеяли чары, посадив в тюрьмы двести бандитов из «Черной руки» и не только, и изгнав сотни других в глушь Нью-Джерси. Этот «идеальный пример детективной работы»[693], остановивший волну террора в Нью-Йорке, реализовал, по сути, план, который за годы до того вынашивал Петрозино. Этот план был исполнен прекрасно, но что действительно придало проекту Вудса уникальности, так это решимость идти до конца. Вудс не рассматривал преступления «Черной руки» как сугубо итальянскую проблему. Он воспринимал ее как угрозу американскому образу жизни в целом.

* * *

Ослабленное и рассеянное Общество просуществовало еще несколько десятилетий. Оно стало пережитком прошлого, как тиф или танец чарльстон. В 1930-х годах в крошечном Уэллсвилле, штат Огайо, юный Мэтью Монте наблюдал, как группа людей из «Черной руки» целеустремленно двигалась по его кварталу. «Они ходили от дома к дому и стучали в двери, – вспоминал он, – посещая все итальянские семьи по очереди»[694]. Тактика Общества изменилась: теперь его члены предлагали защиту и помощь в погашении долгов. Отец Монте в тот день прогнал их, но они возвращались каждый месяц. Когда в 1953 году депортировали из страны некоего Карлоса Марчелло из Нового Орлеана, его назвали «предполагаемым лидером» «Черной руки». Однако под этим термином на самом деле подразумевалась мафия. «Черная рука» к тому времени превратилась в отголосок старины.

Вито Кашо Ферро – человек, который до сих пор остается наиболее вероятным подозреваемым в убийстве Петрозино, – процветал еще лет пятнадцать. В немилость он впал вовсе не по вине полицейского следователя, а из-за диктатора. Где-то в 1924 году власть в Италии практически полностью перешла к Муссолини, и влияние мафии быстро пошло на убыль. От Кашо Ферро мгновенно отвернулись все политические друзья, и в мае 1925 года он был арестован за убийство двух мужчин, отказавшихся платить ему дань. Кашо Ферро ухитрился внести залог, позволивший оставаться на свободе еще пять лет, однако за это время Муссолини назначил в Сицилии нового префекта – опытного борца с мафией по имени Чезаре Мори, который развязал против тайного общества и его союзников тотальную войну. К 1930 году, когда Кашо Ферро все-таки признали виновным в убийстве и приговорили к девяти годам одиночного тюремного заключения, мафия на Сицилии была практически уничтожена.

Те, кто сидел в мрачной тюрьме Поццуоли в одно время с Кашо Ферро, вспоминали потом, что он часто говорил о детективе из Нью-Йорка. «За всю свою жизнь, – рассказывал он, – я убил только одного человека. Петрозино был отважным врагом и не заслуживал грязной смерти от рук жалкого наемного убийцы»[695]. Это «признание», высказанное в самых уклончивых формулировках, как и любое другое свидетельство, связанное с убийством Петрозино, обсуждалось и осмысливалось десятилетиями. Кашо Ферро никогда не заявлял прямо, что инициировал нападение на Пьяцца Марина, и многим это дает основание утверждать, что им двигало желание приписать себе то, чего он на самом деле не совершал.

Capo больше никогда не увидел свободы. Хотя он просил о помиловании, его задержали в тюрьме и после девяти лет отбытия наказания. Летом 1943 года, когда союзные войска покатились катком по Сицилии с началом операции «Хаски», итальянская оборона в районе тюрьмы рухнула, и власти поспешили эвакуировать обитателей камер до того, как прилетят американские бомбардировщики. Вито Кашо Ферро к тому времени был стар, и великая его слава давно забылась. Каким-то образом, покидая тюрьму в спешке, охранники забыли о пожилом заключенном Кашо Ферро. Брошенный всеми, единственный оставшийся обитатель тюрьмы Поццуоли, Кашо умер в своей камере от жажды, «как какой-нибудь злодей из старого сериала».

* * *

Что касается наследия Петрозино, то определить его непросто. В Нижнем Манхэттене имеется небольшой общественный парк под названием Петрозино-сквер – не слишком далеко от улиц Маленькой Италии, по которым когда-то ходил детектив; той самой Маленькой Италии, которая в значительной степени ушла в небытие, уступив место разноязыкому району, превзошедшему самые смелые фантазии детектива. Название парка несколько иронично: изначально его прозвали Кенмар-сквер – в честь Кенмар-стрит, нареченной так самим Большим Тимом Салливаном в честь города в ирландском графстве Керри, в котором родилась его мать. Ирландцы прибыли в Нью-Йорк слишком поздно, чтобы давать названия тем или иным местностям. Сквер был частью того немногого, что досталось им после голландцев с англичанами, «застолбивших» все самые значимые места. И вот, парк (разбитый на землях, принадлежавших племени Манахата[696] до того, как в 1609 году в залив вошли голландские корабли Генри Гудзона[697]) сначала получил ирландское название, но через полвека был переименован в честь итальянца Петрозино.

В Падуле, где он родился, имеется небольшой музейчик Петрозино, которым управляет его родственник. Есть внучатый племянник, который много лет проработал окружным прокурором Бруклина, вдохновившись легендарным детективом, и его сын, который прямо сейчас служит полицейским в Куинсе. Но кроме этого немногого, увидеть или потрогать практически нечего. Петрозино жил во времена нарастающего ужаса и отчуждения, окружавших его народ в Америке, и истории о его похождениях на улицах немедленно пересказывались теми – парикмахерами, домохозяйками, молодыми девушками, – кто сам находился под постоянной угрозой смерти. Никакая статуя или мемориальная доска не смогут передать ту наэлектризованную, почти невыносимую атмосферу их жизни или поведать, какое значение имел Петрозино для своих соотечественников, итало-американцев, в мрачные дни 1908 года.

То, что реально осталось после его смерти, – это люди, которых он спасал или с которыми боролся, заставлявшие его действовать или приводившие в недоумение. Среди соотечественников он был самым убежденным американцем, и все же умер вполне по-итальянски и, даже можно сказать, в традиционном стиле. Вероятно, образ жизни в маленьких деревушках Сицилии и в Америке был настолько несовместим, что потребовался человек, способный насильно заставить осуществить переход из одного состояния в другое. Таким человеком и стал Петрозино.

Безусловно, он изменил представление об итальянцах в Америке. После его убийства оставалось пять лет до начала Первой мировой войны с ее всплеском антиитальянских настроений и новыми ограничениями на иммиграцию из Италии. Казни Сакко и Ванцетти[698] состоялись еще почти через двадцать лет. Ненависть к итальянцам не исчезла в 1909 году, однако прощание с Петрозино создало прецедент, который был широко признан и правильно понят.

В день похорон детектива анонимный репортер из принадлежавшей Херсту газеты New York American наблюдал за кортежем, проезжавшим мимо него в Куинс. Некоторое время он провел разглядывая толпу – возможно, даже поговорил с кем-то из скорбящих, – прежде чем вернуться в редакцию газеты и сесть писать статью на тему, которую каждый редактор Нью-Йорка выдавал в тот день своим репортерам. Журналист оказался тем, кто наиболее ясно понял общий смысл произошедшего в Палермо. «Люди живут и умирают, до чего Нью-Йорку, похоже, нет никакого дела, – написал журналист, —

…но приходит день, когда какой-нибудь человек гибнет в обстоятельствах настолько поразительных и драматичных, что это трогает сонную душу города и приковывает его рассеянное внимание… В такой момент не имеет значения, что человек был низкого происхождения и не занимал высоких должностей; в такой момент поднимается сам дух великого мирового демократического города – собранный и сосредоточенный, – чтобы оказать ему честь. Кто мог бы сказать в присутствии этой величественной процессии, что люди иностранного происхождения, хлынувшие в ворота города, не чувствуют себя в нем как дома? Вчера итальянские граждане Нью-Йорка приобрели новое чувство товарищества за общим семейным столом городской жизни»[699].