Спустя год после реализации своих сокровенных амбиций – того, что позволило ему стать «Верховным Преподобием» итальянской общины в Америке с мечтой избавить свой народ от ощутимого презрения, испытываемого на себе итальянцами в этой стране, – доктор Винченцо Селларо ощутил страх. В самом сердце Маленькой Италии, в красивом здании из красного кирпича по адресу Гранд-стрит, 203, где Селларо владел квартирой и рабочими кабинетами, взорвалась огромная бомба. Он спал наверху, когда здание сотряс разбудивший его взрыв. Соседи заметались по коридорам, стали сбегать по лестнице в ночных рубашках и выскакивать на улицу, повсюду висела кирпичная пыль. «Мужчины, женщины и дети спускались по пожарным лестницам, – говорилось в одном сообщении о взрыве, – с криками, что внутри пожар и что требуется помощь». Окна домов на сотню метров во все стороны улицы оказались разбитыми.

Селларо знал, что бомба – это предупреждение. Ему лично[370].

Письма с требованием 500 долларов и подписью «ЗАЩИТНИКИ ЧЕРНОЙ РУКИ»[371] приходили ему в течение нескольких месяцев. Общество приказывало отправить им деньги в запечатанном конверте, иначе дом на Гранд-стрит разнесут взрывом. К письму прилагалась еще одна инструкция: он должен отправить деньги «абсолютно тайно… чтобы ни в коем случае не прознал Петрозино… или он [Селларо] подвергнет себя еще большей опасности». Такие предупреждения не являлись редкостью. Бандиты «Черной руки» часто давали своим жертвам указание не связываться с детективом и даже разрабатывали собственные схемы, как его обмануть. «Одной из характерных черт преступной интриги, – сообщает газета Baltimore Sun, – стало найти способ сбить Петрозино со следа»[372].

Селларо отказался платить откуп. Уж кто-кто, а он точно не имел права прогибаться перед этими убийцами, которые пятнали грязью итальянскую честь. Годом ранее Селларо предпринял шаг, который, как он надеялся, избавит его народ от скверны вырождения, олицетворяемой «Черной рукой», и навсегда изменит ход итало-американской истории.

В ослепительно солнечный июньский день лета 1905 года доктор ожидал в своей прекрасно обставленной квартире посетителей. Грядущее событие станет кульминацией многолетних мечтаний и планов Селларо, но одет он был в своей повседневной манере – в добротный темный костюм, подчеркивавший блеск его карих глаз. Его нельзя было назвать красивым мужчиной в традиционном смысле: линия темных волос довольно высоко поднималась над большим лбом, глаза всегда были прищурены и казались задумчивыми. Во внешности доброго доктора было что-то от бассет-хаунда, но мягкость черт его лица скрывала твердую волю.

Селларо был сицилийцем, родившимся в Палермо и получившим медицинское образование в Неаполитанском университете. В 1897 году он отплыл на корабле в Америку и поступил в медицинский колледж Корнеллского университета[373]. К 1904 году он скопил достаточно денег, чтобы открыть собственную практику в кабинетах на Гранд-стрит, 203, что возле перекрестка с Мотт-стрит. Дело быстро начало процветать. Многие пациенты приходили к нему после того, как чуть не расставались с жизнью в нью-йоркских больницах, где врачи и медсестры не умели изъясняться по-итальянски, а найти переводчика удавалось редко. Как женщине, страдающей туберкулезом или тромбоэмболией легочной артерии, поведать о своих симптомах на языке жестов? Позже Селларо станет одним из основателей итальянской больницы Колумбуса, где врачи обязаны были говорить как по-итальянски, так и по-английски.

К 1905 году Селларо преуспел и стал пользоваться большим уважением, однако его амбиции простирались еще дальше: он хотел «освободить итальянцев от всех предрассудков». (Спустя некоторое время он присоединится к масонам, но не потому, что ему этого особо хотелось, а просто чтобы доказать, что туда может вступить и сицилиец.)

Итак, в упомянутый летний день он пригласил некоторых выдающихся личностей нью-йоркской итальянской колонии в свою уютную квартиру на Гранд-Авеню, чтобы основать орден, который положил бы начало восхождению итало-американцев к вершинам американской жизни.

Приглашенные мужчины прибывали один за другим: фармацевт Людовико Феррари, родом из Пьемонта; адвокат Антонио Марзулло из Кампании – из ставшего притчей во языцех города Неаполя; выдающийся скульптор Джузеппе Карлино из центральной области Лацио[374]; и два непоименованных парикмахера (которые в итальянских колониях часто пользовались большим уважением) с родины Селларо – с Сицилии. Хотя речь этим вечером должна была идти об итальянской гордости и единстве, собравшиеся мужчины были в основном из южных, измученных солнцем и часто презираемых регионов, которые обеспечивали 90% массовой иммиграции в Америку. Гости до боли хорошо знали репутацию своих compatrioti[375] и пришли сюда, чтобы попробовать ее исправить.

Селларо поприветствовал мужчин и, как можно предположить, вручил им бокалы с вином. День был жаркий, к тому же это была не просто встреча, а в каком-то смысле праздник. Затем Селларо встал и обратился к своим друзьям. «Всемогущий собрал нас здесь вместе с определенной целью», – объявил он. Цель собрания, по его словам, заключалась в основании нового общества Figli d’Italia, то есть «Сыновья Италии». В тот вечер Селларо признал перед своими соотечественниками, что итальянцы – самые бедные и наименее образованные из европейцев. В своей прежней жизни они были простыми чернорабочими, фермерами-арендаторами, полевыми работниками, пастухами, садовниками и рыбаками. Через четыреста лет после того, как Колумб отплыл из испанского порта Палос, итальянцы наконец последовали за ним, чтобы «прибыть в Америку последними». Но они явились сюда по собственной воле, желая работать и процветать, желая освободить себя от коррупции Рима. «Именно поэтому у меня появилась мечта, – признался Селларо пятерым слушавшим его мужчинам. – Я надеюсь, что когда-нибудь, даже если на это уйдет еще сто лет, нас полностью примут, и наши дети и дети наших детей… смогут с гордостью чтить наши традиции, нашу культуру и наш язык… Я хочу верить, что когда-нибудь мы станем очень важной частью американской истории». Мужчины синхронно подняли бокалы и провозгласили тост за Селларо и их новое начинание.

С того знаменательного летнего дня Орден Сыновей Италии изрядно преуспел: он уже находился на пути к тому, чтобы стать крупнейшим и наиболее могущественным из итальянских братских обществ в Америке. В одном только Нью-Йорке действовало восемь лож, и по всей стране планировалось открытие множества других. Селларо, которого стали называть Верховным Преподобием Ордена, намеревался открыть школы для преподавания английского языка иммигрантам из Неаполя, Палермо и Милана, а также центры, где они узнавали бы, как поскорее стать американскими гражданами. В планах также было открытие сиротских приютов и домов для престарелых. Селларо мечтал и о многом другом: например, о сборе средств на похороны тех несчастных, кто погибал, прокладывая туннели метро. Всего за несколько лет до этого девять рабочих, преимущественно итальянцев, попали в ловушку под 195-й улицей после взрыва динамита и погибли. Поскольку имена их и семьи были неизвестны, городу пришлось погрузить их на «лодку мертвецов» и похоронить в безымянных могилах на острове Харт[376].

Запланировано было и создание обществ взаимного кредита, систем социального обеспечения, стипендиальных фондов и многое другое.

Однако теперь «Черная рука» стала угрожать убить Селларо. Как он сможет возвысить свой народ, если эти убийцы насмехаются над всем, что он мечтал построить?

Селларо и его друг Джозеф Петрозино находились в авангарде группы людей, стремившихся восстановить добрую репутацию итальянцев. В Нью-Йорке нашлись и другие идеалисты, соратники в их борьбе. Молодой адвокат по имени Джино Сперанца в 1901 году основал Общество защиты итальянских иммигрантов, чтобы не только помогать вновь прибывшим, но и противостоять негативной реакции на их прибытие, которую он наблюдал повсюду. «Сегодня мы много слышим о „проблеме интеграции“, – писал Сперанца. – Ораторы и государственные деятели, газеты и журналы не упускают ни единого шанса, чтобы поговорить об „иноземной пагубе“, то есть об опасности, исходящей, по их мнению, от притока иммигрантов, которым нелегко ассимилироваться с гражданами и политическими институтами Республики»[377].

Сперанца и его волонтеры встречали новичков на острове Эллис и предостерегали их от так называемых «агентов», которые непрерывно дежурили на острове, чтобы сдавать иммигрантам жилье втридорога или вербовать на работу с чудовищными условиями труда. Он отваживался объезжать сезонные трудовые лагеря Западной Вирджинии, где итальянские рабочие шепотом рассказывали ему свои истории об избиениях и порке. В эти поездки он всегда надевал хороший костюм – не только для того, чтобы произвести впечатление на рабочих, но и чтобы избежать грубых нападений со стороны их надсмотрщиков. «Я бывал в некоторых трудовых лагерях на юге, где моих соотечественников заставляли работать под присмотром вооруженной охраны, – писал он. – Я разговаривал с некоторыми, кого привязывали к мулам и гнали на работу, как рабов. Я встречал других, на ком видел следы жестоких издевательств, совершённых безжалостными начальниками с разрешения их хозяев». И ведь именно этих людей обвиняли в неблагодарности за свободу, которую они обрели на новой земле! «Какое представление об американской свободе, – писал Сперанца, – могут получить эти приезжие?»[378]

Наконец, был еще Фрэнсис Коррао из Бруклина – дерзкий молодой прокурор, пробивавший себе путь в местную машину Демократической партии. Самый молодой итальянский юрист, когда-либо практиковавший в этом районе, пламенный и боевитый Коррао стал первопроходцем, жаждавшим добиться признания и власти как для своего народа, так и для себя лично. Но он понимал, что прежде всего должна быть побеждена «Черная рука». Брат Коррао по прозвищу Чарли, служивший в Итальянском отряде, славился великолепным умением менять внешний вид.

Коррао публично призывал, чтобы окружной прокурор Бруклина нанял итальянца на должность лица, осуществляющего уголовное преследование. Кто лучше, чем человек, владеющий итальянским языком и знакомый с итальянской культурой, сможет преследовать бандитов «Черной руки»? Наконец 2 апреля 1907 года эту должность с солидной зарплатой в пять тысяч долларов в год получил сам Коррао. Это также было «впервые» для итальянцев. Фрэнсис уже видел, как они с братом становятся членами большой команды и сажают отбросы Сицилии на длительные сроки, чтобы избавить свой народ от проклятия. Петрозино и его люди будут арестовывать нарушителей закона, Коррао станет привлекать их к ответственности[379].

Петрозино был самым заметным и, возможно, самым влиятельным из метающих о том же людей, все они жили в Нью-Йорке и вращались в одних и тех же кругах. Однако детектив понимал, что даже его возможности чрезвычайно ограничены. Он арестовывал орды бандитов «Черной руки», но не мог заставить власти Манхэттена или Вашингтона полноценно включиться в его войну, как не мог заставить итальянцев давать показания в достаточном количестве. Как могли итало-американцы улучшить свою жизнь, когда даже такой человек, как Винченцо Селларо, оказался заложником их мучителей? Детектив задавал себе этот вопрос снова и снова.

Как же подтолкнуть людей к сопротивлению?

* * *

В марте 1907 года пароход «Калифорния» торил свой путь через воды Атлантики, направляясь на запад. Несколько недель назад судно покинуло порт Гавр, Франция, взяв курс на Нью-Йорк. На борту находились сотни иммигрантов; их дешевые чемоданы, перевязанные пеньковой веревкой, были сложены в помещении для пассажиров третьего класса.

В качестве топлива на пароходе использовали уголь. Днем и ночью в недрах судна кочегары загребали антрацит лопатами и швыряли в четыре топки. С ног до головы покрытые сажей, с белеющими в отблесках пламени глазами и зубами, мужчины работали сменами по четыре часа при экстремальных температурах, которые достигали иногда семидесяти градусов Цельсия. В перерывах между взмахами лопатой кочегары бросались к металлической трубе, поднимавшейся до самой верхней палубы корабля, и жадно глотали засасываемый трубой холодный атлантический воздух. Именно работа таких кочегаров, производивших кипящий пар, позволила миллионам итальянцев и иммигрантов других национальностей добраться до острова Эллис.

Если бы пассажиры «Калифорнии» обратили пристальное внимание на экипаж, они бы заметили нечто странное. Среди кочегаров был один человек, не испачканный в угольной пыли, – не похоже, чтобы он вообще когда-либо работал. Это был худой мужчина с загорелой кожей, «пронизывающими» глазами и выразительным шрамом, тянувшимся от левого уха до уголка рта. Мужчина был молчаливым и целеустремленным, в нем проявлялось то качество, которое итальянцы называют pazienza. Этот кочегар был «человеком, который много размышляет и мало говорит, пока не придет время. В последнем случае фразы начинали сыпаться стремительной лавиной, доказывающей, что все его идеи тщательно обдумываются, а сам он отнюдь не из тех, кто поддается эмоциям». Незнакомцам он представлялся как Джузеппе Бальстьери.

Но если среди пассажиров и нашлись уроженцы Неаполя, которые уже пересекались с этим человеком, то они, скорее всего, старались не попадаться ему на глаза на протяжении всего плавания. Потому что он не был ни кочегаром, ни заурядным безбилетником, и звали его отнюдь не Джузеппе Бальстьери. Его настоящее имя было Энрико (часто произносимое как Эрриконе) Альфано, и он считался королем неаполитанской Каморры[380].

В Италии Альфано слыл человеком с ужасающей репутацией. В прошлом его обвиняли сразу в нескольких убийствах, что, в общем-то, являлось обязательным квалификационным требованием для любого мафиозо. «Население считало Альфано кем-то вроде полубога, – писала New York Tribune, имея в виду тех, кого он оставил на родине. – Ходила молва, что он неуязвим для пуль и способен в любой момент ускользнуть от каких угодно преследователей». Альфано якобы имел достаточно влияния, чтобы добиться избрания нужных ему людей в парламент Италии, и даже взимал с энергетической компании Неаполя ежемесячную дань за то, что его люди не будут срезать электрические провода.

Ошибочно полагать, что такие фигуры, как Альфано и другие крупные мафиози, не внушали своим соотечественникам ничего, кроме страха. Средний сицилиец на таких, как он, имел куда более глубокий, богатый и сложный взгляд. Альфано был uomo di rispetto, «уважаемым человеком», который, сделавшись бандитом, бросил вызов судьбе, уготованной ему с детства – жизни, полной miseria[381], страданий и бесконечного физического труда. Все же это больше, чем бандитизм. «Северный итальянец из любого общественного класса… непрерывно занят накоплением богатства, – писал историк Геннер Гесс. – Однако южный итальянец… прежде всего хочет, чтобы ему повиновались, им восхищались, его уважали, боялись и ему завидовали»[382].

Над дверью одной сицилийской деревенской церкви выгравирована надпись с данью уважения к одному из самых знаменитых местных uomini di rispetto – человеку, который сумел, несмотря на скромное происхождение, стать могущественным мафиозо. Надпись гласит:

«Обладая способностями гения, он увеличил состояние благородной семьи. Дальновидный, энергичный, неутомимый, он обеспечивал процветание сельским работникам и добытчикам серы, беспрестанно трудился на благо людям и сделал свое имя весьма уважаемым как в Италии, так и за ее пределами. Великий в своих начинаниях, еще более великий в несчастьях, он никогда не прекращал улыбаться, и сегодня, будучи в мире Христовом воссоединенным с величием смерти, он заслуживает от всех друзей и даже врагов самую прекрасную оценку: он был galuntuomo»[383].

То есть доблестным человеком. Альфано тоже считал себя galantuomo – человеком, преодолевшим свое начало. Состоявшимся мужчиной в сицилийском понимании.

Альфано взял билет на «Калифорнию», поскольку счел необходимым бежать в Америку – как и многие подобные до него, оказавшиеся в схожем положении. Его обвинили в организации двух громких убийств, которые произошли на площади Сан-Фердинандо, в аристократическом квартале Неаполя. Это был район, полный дворцов, «в которых все еще проживали семьи, поднявшиеся до высот власти при испанских вице-королях», в шестнадцатом и семнадцатом веках. Однако далеко не каждый житель Сан-Фердинандо имел таких прославленных предков. На самом деле у многих было гораздо более мрачное прошлое. Но они могли позволить себе платить за аренду.

В семь часов утра 6 июня 1906 года служанка позвонила в дверь квартиры на пятом этаже дома номер 95 по Виа Нардонз, в которой жила одна такая пара. Не дождавшись ответа, девушка рассказала об этом владельцу дома, который, немного зная, что представляли собой снимавшие квартиру люди, тут же побежал через улицу в полицейский участок района Сан-Фердинандо. Там он поделился своими опасениями с оперуполномоченным Симонетти, который согласился пройти с хозяином в дом и разобраться в странном происшествии. Симонетти попросил и тут же получил универсальный ключ, которым можно было открыть квартиру, после чего двое мужчин перешли через улицу и поднялись по лестнице на пятый этаж. Открыв дверь и пройдя внутрь, Симонетти оказался в тихой и безмятежной в утреннем свете квартире, заполненной дорогой мебелью и роскошными портьерами, и там, по всей видимости, не было ни единой живой души. Войдя в столовую, он увидел неубранные остатки вчерашнего ужина, включая несколько недоеденных пирожных из соседней кондитерской. Из столовой Симонетти перешел в ближайшую спальню, представлявшую собой элегантное помещение с новой мебелью из орехового дерева, обитой красной тканью, но теперь заваленной одеждой и содержимым шкатулок для драгоценностей. Ставни защищали комнату от яркого итальянского солнца, на столе горел ночник. В его свете Симонетти разглядел лежавшую на кровати фигуру. Это была женщина, чьи темные волосы разметались по белой шелковой ночной рубашке. Приподняв ткань, Симонетти увидел, что тело женщины вплоть до шеи покрыто тринадцатью колотыми ранами. «Кровь, – вспоминал он позже, – была повсюду»[384].

Женщину звали Мария Кутинелли. При жизни она была овеянной недоброй славой красавицей, «которая вела авантюрнейшую жизнь среди самых интеллигентных и аристократических слоев mala vita», то есть неаполитанского преступного мира. В тридцать девять лет она вышла замуж за сына уважаемого торговца кожей Дженнаро Куоколу, попавшего в «дурную компанию» в квартале Виколо ди Санта Лючия в Неаполе, знаменитом своей преступностью и жизнью на широкую ногу. Куокола стал членом Каморры и поднялся до basista, криминального стратега. А его жена стала adescatrice, полицейской осведомительницей. И то, и другое было опасным занятием, но деятельность Марии в насквозь коррумпированном и кишащем сплетнями Неаполе была намного более рискованной.

Симонетти доложил о том, что обнаружил, своему руководству, и кто-то из начальников написал отчет, в котором смерть Марии квалифицировалась как классическое uxoricidio, то есть убийство жены ее же мужем. Полицейский чиновник уже подписывал отчет, собираясь отдать приказ об аресте Дженнаро Куоколы, когда к нему в кабинет ворвался офицер со свежими новостями: возчик, прогуливавшийся по Купа Каластро – красивому участку берега Неаполитанского залива, известному как место, где летними вечерами встречались и гуляли влюбленные, – наткнулся на другой труп. Тело было истыкано еще более тщательно, чем тело Марии, – на нем обнаружили сорок семь ножевых ранений, треугольная форма которых совпала с оставленными на теле жертвы на Виа Нардонз, 95. Мужчину опознали как Дженнаро Куоколу. Полицейский чиновник молча отложил отчет в сторону.

Убийство красавицы Марии и ее беспутного мужа произвело сенсацию в итальянских газетах. Виктор Эммануил III, король Италии, искавший возможность зачистить выгребную яму, в которую превратился Неаполь, отдал приказ о расследовании преступления военному министру – с привлечением carabinieri reali, то есть военной полиции, известной своей дисциплиной и эффективностью, – поскольку король опасался, что местные полицейские слишком коррумпированы для успешного решения подобной задачи. Карабинеры прочесали все известные логовища Каморры и надавили на своих информаторов. Так они узнали, что Энрико Альфано, super-capo Каморры, заподозрил, что убитая пара сливала полиции информацию о деятельности его организации. Энрико немедленно арестовали.

Многочисленные друзья и благожелатели Альфано приложили все усилия, чтобы его освободить. (Однако вопрос, сколько именно понадобилось усилий, остался дискуссионным: звезда Альфано высоко сияла на итальянском небосклоне.) Его крестный отец, влиятельный священник, в конце концов смог добиться освобождения подозреваемого из узилища, но обвинения по-прежнему оставались в силе. Альфано понял, что буря усиливается, и поспешил покинуть Неаполь, переезжая «из деревни в деревню в различных образах в стремлении избежать вторичного ареста». Полиция городка Сан-Леучо прознала, что подозреваемый остановился в одном из домов, и быстро его окружила. Однако Альфано удалось сбежать и сесть на поезд до Рима. В столице он решил, что его единственная надежда – Америка. У него имелся фальшивый паспорт, сделанный одним из его подельников, позволивший забронировать билет на борт «Калифорнии». Нью-Йорк, этот спасательный круг для стольких преступников итальянского юга, так и манил к себе! То, что Петрозино осуждал в течение долгих лет, а именно легкое перемещение убийц из Италии в Америку, – теперь вылилось в самый вопиющий пример. Могущественный, повсеместно внушающий страх Энрико Альфано, глава «наиболее чудовищной преступной организации, которую когда-либо видел мир», и, возможно, самый разыскиваемый беглец в мире, взял курс на Манхэттен.

* * *

Петрозино узнал о прибытии Альфано почти сразу, как только тот сошел с корабля. Информаторы детектива сообщили, что Альфано прошел иммиграционный контроль 21 марта, что он путешествовал под именем Джузеппе Бальстьери и что, по слухам, привез с собой семьдесят тысяч франков во французской валюте. Также ходили слухи, что члены неаполитанской Каморры, обосновавшиеся на Манхэттене (многие из которых были вовлечены в деятельность «Общества Черной руки»), намеревались спрятать своего capo dei capi, чтобы предотвратить его экстрадицию[385]. Однако ничего сверх этого Петрозино сообщить не смогли.

Как только Альфано сошел с пирса, он исчез.

Петрозино кинул клич среди своих информаторов и nfami: найдите Альфано. Быстро!

Почти месяц поисков – и ничего. Альфано скрылся где-то в итальянской колонии, скорее всего, в районе Малберри-стрит, но его никто не видел. Однако 17 апреля два сотрудника Итальянского отряда, детективы Кархиполо и Бонанно, зашли в итальянский ресторан, находившийся в подвале дома на Мотт-стрит, 108, недалеко от пересечения с Хестер-стрит, и заняли столик. Почему они оказались в этом конкретном месте в этот конкретный час, остается загадкой. Получили ли они сообщение о том, что там происходит нечто необычное? Спустились ли по ступенькам в темную таверну, следуя за подозреваемым? Или просто решили пообедать в первом попавшемся месте и случайно наткнулись на то, что там происходило? Как бы то ни было, но они оказались свидетелями сборища, казавшегося невозможным: в трех метрах от того места, где сели два детектива, шестеро мужчин оживленно чествовали седьмого, внешним видом напоминавшего (насколько могли судить полицейские) самого Энрико Альфано[386].

Но точно ли это он? Два детектива не были в этом уверены: у них не имелось фотографий, на которые они могли бы ориентироваться. Для чего главе Каморры демонстрировать свое присутствие в Маленькой Италии, появляясь в оживленном общественном месте? Детективы бросили последний взгляд на мужчину, затем вышли из ресторана и отправились на поиски своего начальника. О том, что случилось потом, поведала газета The Evening World.

По словам ее репортера, в тот день он встретил Петрозино на Малберри-стрит. Некоторое время они шли по многолюдной улице вместе, пока Петрозино не остановился перед рестораном на Мотт-стрит, 108. «Я хочу тут пообедать, давайте зайдем», – сказал детектив, и они вдвоем с репортером спустились по лестнице в одну из закусочных подвального типа, каковых здесь было немало. Петрозино сел за столик у двери и стал непринужденно изучать меню, украдкой поглядывая на шестерых «мужчин злодейского вида», которые кучковались вокруг столика напротив середины бара, тянувшегося вдоль одной из стен ресторана. Некоторые стояли, другие сидели, но все демонстрировали «почти благоговейное почтение по отношению к худощавому итальянцу с дерзкими глазами», по лицу которого от левого уха до уголка рта тянулся глубокий шрам. Мужчины говорили только по-итальянски, угождая своему почетному гостю, и тот купался в их восхвалениях.

Репортер не обращал внимания на происходящее. Он проголодался и изучал меню, ведя светскую беседу с Петрозино. Просмотрев ассортимент блюд, Петрозино мягко положил ладонь на руку репортера, как положил бы на руку другу, поглощенному афишей, в момент поднятия театрального занавеса. Репортер поднял глаза. Детектив уже стоял, глядя в сторону оживленной группы. Внезапно он выкрикнул «Альфано!» таким громким голосом, «каким можно было бы позвать трусливую собаку». В зале зазвенела тишина.

Capo dei capi, не привыкший, чтобы к нему обращались настолько неуважительным тоном, встал из-за стола и повернулся лицом к Петрозино. Все прочие каморристы, которые, должно быть, немедленно узнали Петрозино, остались на своих местах.

Пока репортер разевал от удивления рот, Петрозино проследовал через зал прямо к Альфано и «отвесил ему сильную пощечину». Пошатнувшийся Альфано привалился к стене, где и остался сидеть спиной к кирпичам, будто грустная марионетка. Не сбавляя напора, Петрозино протиснулся мимо людей Каморры и, наклонившись к Альфано, резко ударил его по лицу, затем повторил. Потом он протянул руку за спину убийцы, ухватил его за воротник и, на глазах у застывшего в ошеломленном молчании репортера, проволок capo по полу ресторана «на кончиках пальцев ног». Когда один из каморристов отважился сделать шаг, Петрозино сказал ему: «Уйди прочь с дороги, иначе я засуну тебя в тюрьму вместе с этой трусливой псиной». Бандит отступил – даже несмотря на то, что, как позже выяснил репортер, все спутники Альфано были вооружены (и у него самого за поясом имелся нож) и «каждый из них был убийцей – либо уже состоявшимся, либо в перспективе».

Новость об аресте облетела все газеты – от Солт-Лейк-Сити до Лос-Анджелеса, и даже маленький городок Падука в штате Кентукки не остался в стороне («СТРАННАЯ ИСТОРИЯ ГЛАВАРЯ БАНДИТОВ, ПРИЕХАВШЕГО В АМЕРИКУ ПОД ВИДОМ КОЧЕГАРА»). Несколько дней спустя Петрозино посадил своего пленника на корабль, следовавший в Гавр, где Альфано арестовали и доставили в Неаполь. Судебное разбирательство (в итоге все-таки завершившееся, хотя с момента его начала прошло пять лет) существенно расширилось, охватив все руководство Каморры: сорок семь подсудимых, включая двадцать семь боссов Каморры, предстали перед судьей, обвиненные в убийствах, коррупции, вооруженных нападениях и других тяжких преступлениях. Италия испытала шок. «Со времен дела Дрейфуса[387], – сообщил один журналист, – ни один уголовный процесс так не волновал нацию». После семнадцати месяцев дачи показаний, собранных в шестьдесят три тома стенограмм, подсудимые были признаны виновными и приговорены совокупно к 354 годам тюремного заключения[388]. Арест Альфано сломил неаполитанскую Каморру. Этот судебный процесс стал важной вехой в борьбе с мафией – своего рода предшественником итальянских «макси-процессов» 1980-х годов. И началось все с пощечины Петрозино.

Тем не менее игра детектива (а это был именно спектакль, тщательно продуманный и с поставленной хореографией, как и в его любимой «Травиате») остается любопытной. Зачем было идти на риск поймать пулю, задерживая Альфано лично, когда он мог просто привести дюжину вооруженных копов и спокойно взять его? Ведь Петрозино даже не потрудился вытащить револьвер. Зачем публично становиться, как выразилась позже Times, «кошмаром злых людей»[389]?

Зачем? Да по той же причине, по которой «Черная рука» иногда предпочитала калечить своих жертв, а однажды назначила встречу на кладбище перед свежевырытой могилой: все это работало как отличная реклама. Петрозино хотел продемонстрировать итало-американцам, что им никого не стоит бояться, даже главу ужасной Каморры. Он хотел укрепить их дух, одновременно развенчав миф о всемогуществе итальянского преступника. Детектив знал и то, как работает публичность. Он со своими людьми находился в меньшинстве перед «Черной рукой» – примерно один к тысяче. Арест такого capo, как Альфано, помог Итальянскому отряду выглядеть сильнее, чем он был на самом деле.

* * *

Случай с Альфано не стал единичным инцидентом. В отсутствие заинтересованных свидетелей и надежного уголовного преследования (при действительно плохо работающей системе правосудия) грубое обращение с задерживаемыми стало неофициальным руководящим принципом работы Итальянского отряда. Петрозино «кошмарил» бандитов «Черной руки» любыми доступными ему средствами. «Если суды выпускают преступников обратно на улицы, – сказал он репортеру, – то мы сделаем их жизнь настолько невыносимой, что им придется убираться отсюда любым возможным образом»[390].

Так Петрозино объявил свою собственную – частную и полулегальную войну против Общества. И война эта не могла не стать грязной.

Сотрудники Итальянского отряда начали «подбадривать» самых известных подозреваемых: они приставали к ним на улицах, прижимали к стенам, угрожали арестом или чем похуже, если те не покинут город. Они обыскивали их квартиры. Они познакомили их с тем, что называли «выписать лечение дубиной»[391]. Они вычисляли их подельников и начинали «бодрить» их тоже. А однажды Петрозино замаскировался под обычного преступника и велел своим коллегам-копам доставить его в наручниках прямо в «Гробницы», где его заперли в камере с подозреваемыми из Общества. Там он сидел, приняв вид удрученный и вялый, но на самом деле внимательно слушал, как его сокамерники обсуждают свои злодеяния и преступные планы. Петрозино «освободили», и Итальянский отряд сразу же произвел ряд арестов среди бандитов «Черной руки»[392].

Со своей добычей Итальянский отряд обращался исключительно грубо. Сотрудники Петрозино швыряли людей на мостовую, ломали им носы, челюсти, ключицы. «Бандиты, которым не повезло столкнуться с ними, потом месяцами носили на себе следы „допросов“»[393], – отметил один писатель. Понимая, что большинству преступников, даже заведомо виновных, будут вынесены легкие приговоры или арестованных и вовсе освободят без предъявления обвинений, Петрозино иногда избивал их во время допросов или вызывал на кулачный бой на улице. Если им удавалось продержаться на ногах до того момента, как Петрозино уставал, то они получали свободу. Он часто заканчивал сеансы «воспитания» словами: «Теперь ты запомнишь, каков Петрозино»[394].

Эта практика распространялась на всех итальянских преступников, которые не обязательно были из «Черной руки». В рамках одной особенно мерзкой преступной схемы негодяи прочесывали маленькие итальянские городки в поисках женщин, отчаянно желавших уехать или выйти замуж. С таким количеством молодых людей, эмигрировавших в Америку, молодым женщинам было непросто найти себе мужей. Преступники рассказывали девушкам историю об одиноком американском холостяке, желающем обрести жену с хорошими нравами, способную вести хозяйство, полюбить доброго человека и выйти за него замуж. Если девушка соглашалась, сводник покупал ей билет на пароход и отправлял в Нью-Йорк. Там ее встречал, конечно же, не жених, а владелец борделя с сообщниками, принуждавшие женщину к образу жизни, полному деградации и невообразимого ужаса.

Когда Петрозино разрушил одну такую сеть борделей, он отправил в тюрьму и добился осуждения всей банды и ее главаря, за исключением лишь одного человека – двадцатисемилетнего Паоло Палаццотто из Палермо. По неизвестным причинам тот избежал судебного преследования, однако было доподлинно установлено, что в Италии он осужден за преступления, а значит, подлежит депортации. Прежде чем подозреваемого выпустили из тюрьмы, Петрозино решил немного отомстить за женщин, чьи жизни тот разрушил, и внушить торговцу белыми рабынями мысль, что возвращаться на Манхэттен ему не стоит. Детектив вошел в камеру, в которой содержался Палаццотто, крепко сжимая в правом кулаке связку ключей. К тому времени, как Петрозино его покинул, Палаццотто потерял значительное число зубов[395].

Репутация отряда распространялась все шире. Полицейская жестокость, чем ее можно было по праву назвать, в 1907 году еще не вошла в общественное сознание как понятие и была настолько распространена в полиции Нью-Йорка, что на нее редко обращали внимание. Более того, она пользовалась изрядной общественной поддержкой. «Сверкнули выстрелы, ударили дубинки, и люди попа́дали»[396], – вот одно из описаний типичной стычки между преступниками и манхэттенскими копами. Дубинщик Уильямс, бывший наставник Петрозино, сказал однажды, что «на конце полицейской дубинки больше закона, чем во всех решениях Верховного суда», и многие жители Нью-Йорка согласились бы с его утверждением. Даже Тедди Рузвельту пришлась по нраву суровость полицейских. Во времена его пребывания на посту комиссара полиции один легендарный полисмен наткнулся на негодяев, подключившихся к линии телефонной связи, и мгновенно «набросился на них, сбил с ног и пинками прогнал с территории полицейского участка – через тротуар на улицу». Реакцией Рузвельта было только искреннее «Какой молодец!»[397]

Петрозино был неумолим. Детектив, жаловался один из бруклинских олдерменов, «вышиб больше зубов, чем выдергивает профессиональный дантист»[398]. Однако успех сражений был не односторонним – во всяком случае, не всегда. Один журналист рассказал, что после многих лет уличных боев с членами Общества Петрозино «был покрыт шрамами с ног до головы»[399]. Существовало еще одно отличие между тем, что делал он, и действиями обычного полицейского: Петрозино применял физическое насилие только к тем подозреваемым, в виновности которых был убежден и которые, по его мнению, могли избежать наказания. Конечно, эти меры нельзя было назвать конституционными, и вполне возможно, что под горячую руку Петрозино, даже с учетом его превосходных источников информации, попадали и вполне невинные люди. Но следует учесть, что детектив отчаянно пытался остановить растущее Общество и спасти как можно больше итальянцев.

Эта стратегия дарила и некоторые моменты веселья. Подозреваемый по имени Джамио, которого полиция заподозрила в организации похищения, был доставлен в штаб-квартиру для допроса. Детективы завели Джамио в комнату для фотосъемки и усадили на деревянный стул. Над головой итальянца с жужжанием зажегся яркий свет, отчего мужчина страшно перепугался. Возможно, из-за шума, а может, из-за мрачного выражения лица Петрозино, но Джамио, который, без сомнения, был наслышан о беспредельном могуществе Итальянского отряда, подумал вдруг, что Петрозино решил пропустить судебное разбирательство и сразу посадить его на печально знаменитый «электрический стул». По мнению Джамио, подтрунивания, которые он слышал в свой адрес, могли быть лишь началом его казни. Не в силах совладать с собой, подозреваемый вскочил с криками, что не хочет умирать, и стал громко умолять всех святых ему помочь. Затем он неуклюже «плюхнулся на пол» подобно рыбе.

Наблюдавшие за ним Петрозино и остальные стали хохотать до тошноты над этим grignono – новичком, выставившим себя ослом. Отсмеявшись, они подняли Джамио с пола и объяснили, что, по крайней мере сегодня, стул – это просто стул[400].

Тем не менее многие странные исчезновения бандитов и потенциальных убийц случались именно после визита детектива. Игнацио «Волк» Лупо, стильный криминальный авторитет с певучим высоким голосом, который объединился с Джузеппе Морелло, чтобы обманывать и терроризировать десятки честных торговцев Маленькой Италии, к октябрю 1908 года стал богатым криминальным боссом. Свою роль в Маленькой Италии он маскировал под образом негоцианта, занимающегося оптовой торговлей. Великолепный главный магазин Лупо на Мотт-стрит, 210–214, представлял собой семиэтажное здание, чьи витрины ломились от пармской ветчины, длинных косичек моцареллы и экзотических специй. Согласно статье в New York Times, это было «без сомнения, наиболее претенциозное торговое заведение этой части города», «с ассортиментом товаров, которым восхищались все соседи»[401].

Однако гладколицый преступник обнаружил однажды, что Петрозино портит его бизнес. Детектив упорно не давал ему прохода за то, что тот обеспечил «Черную руку» разведывательной сетью в Нью-Йорке, а еще не упускал возможности предупреждать итальянцев, чтобы те не имели никаких дел с сицилийцем и его другом Морелло. Он «гасил их репутацию везде, где только мог»[402]. Это так разозлило Лупо и его сообщников, что он прислал в контору детектива своего адвоката, уведомившего Петрозино об уголовном деле о клевете, которое на него заведут, если он не прекратит очернять имя клиентов адвоката.

Но Петрозино, уверенный в надежности своих источников информации, не унимался. Он задался целью изгнать Лупо и его банду из Нью-Йорка. Наконец уголовник-бонвиван нанес ответный удар. Он сообщил друзьям и подельникам, что если Петрозино не прекратит свою агитацию, то он, Лупо, жестоко его накажет. Вскоре весть об угрозе разлетелась повсюду.

Однажды днем, когда Волк, одетый, как обычно, в дорогой, сшитый на заказ костюм, проводил время в своем магазине, наблюдая за работой персонала, внезапно открылась входная дверь и в сверкающий первый этаж зашел Джозеф Петрозино. Детектив с интересом осмотрел груды пармской ветчины и сыра Азиаго[403], после чего подозвал к себе Лупо. Волк подошел. Петрозино наклонился и тихо сказал ему несколько слов. Но прежде чем Лупо успел ответить, правый кулак Петрозино ударил Волка в лицо, повалив тем самым на пол. На глазах у сотрудников и посетителей магазина Петрозино стал жестоко избивать Волка прямо на полу его великолепного заведения[404].

В ближайший месяц коляску Лупо (и ее владельца, щелкающего кнутом над безупречно белой лошадью) больше не видели на Мотт-стрит. Петрозино выгнал Волка из города. Год спустя торговец подал заявление о банкротстве.

Мало кто, столкнувшись с начальником Итальянского отряда, мог забыть этот опыт. Некий видный политик из Палермо по имени Раффаэле Палиццоло объявил однажды, что приедет в Нью-Йорк, чтобы помочь своим соотечественникам в борьбе с «Черной рукой». Двадцать тысяч сицилийцев, многие из которых носили нагрудные значки с изображением Палиццоло, встретили его корабль у причала и бурно приветствовали, когда тот спускался по трапу. Но Петрозино выяснил, что Палиццоло имел довольно сомнительную репутацию на Сицилии, где его знали как «короля мафии». Однажды его даже приговорили к тюремному заключению за убийство. Его противостояние «Черной руке» было не более чем фарсом. Детектив неотступно следовал за Палиццоло от мероприятия к мероприятию, срывая его выступления и объявляя ошеломленным толпам иммигрантов истинную историю этого человека. Однажды ночью он даже постучал в дверь гостиничного номера политика, чем «вселил в того некоторый страх»[405].

После нескольких недель противоборства политик прервал свой визит и сел на корабль обратно в Европу. Палиццоло подошел к борту отходящего судна и скорбно посмотрел сверху на пирс – на родственников и доброжелателей, махавших отъезжающим пассажирам. Осмотрев горизонт, затем толпу, Палиццоло пришел в изумление, разглядев среди толкавшихся внизу людей знакомую фигуру: Джозеф Петрозино стоял среди толпы, будто политик был его любимым племянником, отправляющимся в обратное путешествие в Старый Свет. Палиццоло уставился на детектива с закипающей яростью. Прежде чем корабль направился к океанским течениям, он поднял кулак и помахал им Петрозино, крикнув удаляющейся фигуре: «Если ты когда-нибудь окажешься в Палермо… да поможет тебе Бог!»