И если я свой жалкий гений

хочу сложить у Ваших ног…

Мама очень любила тюльпаны, поэтому Андрюшин отец с самого начала марта был занят поисками (надо признать, всегда успешными), и к вечеру седьмого марта у мамы на тумбочке тихо сияли и на глазах раскрывались нежные бутоны, красные и бело-розовые. Желтых отец не признавал.

– Практичный человек… – Дед любил рассуждать о практичности, хотя сам пока не научился пользоваться банковской карточкой. – Практичный человек заранее посадил бы луковицы и не мотался бы по всему городу в поисках готовых цветов. Я еще не уточняю, сколько такие цветы стоят.

При этом сам безропотно отстаивал очередь и утром восьмого с гордостью вручал маме тоненькие сероватые веточки мимозы с еле заметными пушистыми желтыми шариками. И даже целовал руку, словно перед ним не собственная дочь, а как минимум английский лорд.

А в Израиле уже к началу января бурно расцветали анемоны и цикламены, тюльпаны терялись среди этой красоты, мимозы и вовсе оказались большими раскидистыми деревьями, сплошь усыпанными пушистыми ярко-желтыми шариками размером с вишню, поэтому папа перешел на розы. Роскошные королевские цветы. Что ж, мама была красавица и единственная женщина в семье.

– Кто мог подумать, что от меня, заурядного технолога Семена Лазаревича Бернштейна, может родиться такая красота! – хвастался дед, когда родителей не было рядом. – Чистейшей прелести чистейший образец! Вся в мать.

Бабушку Андрей не помнил. На фотографиях в альбоме ласково улыбалась совсем другая женщина, пожилая и седая, а его мама скорее походила на актрису Быстрицкую из старых фильмов, только волосы у мамы были намного длиннее – целая копна темных вьющихся волос. Отец говорил, что просто умер на месте, когда впервые ее увидел, и сразу решил, что эта женщина станет его женой.

– Наглый рязанский мужик! – бормотал дед с явной симпатией.

Они жили вчетвером на улице Петра Лаврова в очень старом и уютном доме, который раньше назывался доходным. Поскольку родители с утра уходили на работу, главным воспитателем и собеседником маленького Андрея оставался дед. В частности, дед давно разболтал, что мама еще до встречи с папой успела выйти замуж за очень положительного и умного еврейского мальчика (при этих словах дед скептически хмыкал), который к тому же учился с ней в одном педагогическом институте. Мама со своим мужем вместе готовили уроки, вместе ездили на занятия, поэтому никогда не опаздывали и сдавали экзамены только на отлично. То есть все было очень хорошо и правильно. И тут появился наглый рязанский мужик Витька Морозов.

Мало того, что Витька на самом деле родился в Рязани, а потом в силу врожденной наглости явился в Питер и с блеском поступил в инженерно-строительный институт, – он еще обладал ярко выраженной «рязанской» внешностью, то есть был настолько белобрысым и курносым, что любой сказочный персонаж, от Ивана-царевича до Ивана-дурака, мог только позавидовать. Было трудно представить его рядом с библейской красавицей, которую так и звали Белла, что на итальянском означает «прекрасная», поэтому мамин положительный муж не опускался до ревности. Правда, знакомства Андрюшиных родителей и начала их романа дед почти не помнил – в том году смертельно заболела бабушка. В доме поселилось отчаяние, пахло лекарствами и стиркой, по два раза на день вызывали скорую, поэтому мамин муж справедливо заметил, что заниматься в таких условиях невозможно, и переехал к своим родителям на Васильевский остров. Он и маму звал, но она категорически отказалась и все три месяца до бабушкиного ухода моталась между аптекой и поликлиникой, а рядом постоянно и почти незаметно находился смешной курносый парень – таскал сумки и кислородные подушки, мыл пол, развешивал стирку, то есть выполнял самую тяжелую и грязную работу. При этом он еще успевал покупать цветы – бледные питерские нарциссы – и расставлял их по обеим комнатам, так что даже бабушка начинала улыбаться. Потом бабушки не стало – мамин муж вернулся. Он почти не обращал внимания на ежедневные цветы на подоконнике в парадной, очень успешно сдал сессию и Беллу подтянул – она ведь сильно отстала за последнее время. Он совершенно не сомневался, что надоедливый рязанский царевич скоро исчезнет и продолжится нормальная хорошая жизнь.

Потом наступило лето, у маминого мужа обострился гастрит, и его родители срочно добыли путевку в Ессентуки. (На воды, – ухмылялся дед.) Правда, всего одну путевку – она и так оказалась непомерно дорогой. А Белла осталась дома. Рязанский поклонник никуда не исчез – все вечера он сидел теперь в сквере напротив их с дедом дома и читал книгу. Просто тихо сидел и читал. Стояли белые ночи, можно было выглянуть и в два, и в три часа и сразу увидеть знакомую соломенного цвета шевелюру. Белла вдруг ужасно растерялась и решила тоже куда-нибудь сбежать, например на Рижское взморье. Еще в школе родители возили ее в Юрмалу, в небольшой скромный пансионат.

Попробуйте угадать, кого она в первый же день встретила на тропинке, ведущей от пансионата к морю! Витьку Морозова собственной персоной! Заросшего вчерашней щетиной и жутко голодного, но совершенно счастливого. Ровно через девять месяцев родился Андрей.

Что говорить, он рос в счастливой любящей семье, в прекрасном неповторимом городе, где мосты и площади, Мариинский театр и филармония казались естественными, как воздух. По малолетству и беззаботности Андрей практически не замечал проблем и перемен, происходящих в стране, обнищания и унижения родного города, грязных подворотен, пустых магазинов. Только с окончанием школы пришлось наконец задуматься, как дальше жить и какую специальность выбрать. И конечно, хотя вслух никто не заикался о таких глупостях, он ждал свою прекрасную, единственную женщину.

С выбором профессии особенно рассуждать не приходилось, поскольку его близкие признавали только три варианта: инженер, врач и учитель. Например, учитель физики и математики. А дед отвергал даже педагогику как самостоятельную профессию – любой специалист должен уметь преподавать. Это был камешек в огород бывшего зятя и одновременно похвала Витьке Морозову, который, получив диплом инженера-строителя, уже успел защитить диссертацию по планированию многоэтажных комплексов и теперь работал в НИИ и одновременно преподавал в своем бывшем вузе. Мама, правда, служила учителем русского и литературы (словесности, – поправлял дед), но для женщины это считалось приемлемым. Что касается профессии журналиста, актера, модельера, то такие слова в доме не упоминались, не говоря уже о менеджере по продажам или системном аналитике.

Выпускные, а потом и вступительные экзамены упали на девяносто седьмой год, и, сколько родители ни берегли его, ни защищали от действительности, реальная жизнь пробивалась.

Утро начиналось с обхода дедом районных магазинов.

– Говядина – пятнадцать тысяч двести, – горестно сообщал он, – масло – двадцать две тысячи восемьсот, картошка – две тысячи…

Каждый день ждали деноминацию, то есть обмен рубля тысяча к одному, хотя министр финансов и председатель Банка России клялись и божились по телевизору, что денежной реформы не планируется. Постоянно появлялись слухи о коррупции в банковской системе, звучали имена Гусинского и Березовского. Четвертого августа, ровно через две недели после очередного обещания министра финансов о неизменности рубля, Ельцин официально объявил об уменьшении количества нулей с января тысяча девятьсот девяносто восьмого года. То есть мамина зарплата вернулась к восьмидесяти рублям в месяц, а отцу, как преподавателю вуза, предлагалось аж сто рублей. Цены, конечно, тоже уменьшались, но почему-то не на три нуля, а в лучшем случае на два. Самое ужасное, что строительная организация отца в мае того же года закрылась на фоне скандала между главами двух центральных банков. Не просто скандала, но дикого театрального кошмара с выстрелами снайперов, заявлениями в прокуратуру и прочими приметами плохого детектива. Каждый день сообщали о новых бандитских группировках в городе – казалось, дело происходит в дурном кино, а в середине августа на углу Невского и улицы Рубинштейна на глазах у всех жителей расстреляли машину вице-губернатора Петербурга Михаила Маневича. Дед с ужасом наблюдал по телевизору похороны Маневича и поминал тридцать четвертый год и убийство Кирова.

В сентябре Андрей начал учебу в Первом медицинском институте. Все домашние радовались, потому что покойная бабушка работала санитарным врачом, ее отец – доктором эпидемиологии. Хорошо, что удалось поступить и продолжить династию. Кстати, именно заслуги прадеда в науке когда-то избавили его семью от черты оседлости. Трудно поверить, что такая дикость существовала; трудно поверить, что другая дикость вернулась.

От полного безденежья мама освоила вязание шарфов и шапочек на продажу, но продавать стеснялась до слез, поэтому треть денег забирала посредница. А папа, как человек честный и малопритязательный, не сумел вписаться ни в один из так называемых новых бизнесов и устроился на стройку помощником прораба. Нет, не зря их алию[7] называли колбасной. Попробуй думать о религиозном самоопределении и духовном наследии, когда элементарно не на что купить продукты, а соседку по лестничной площадке стукнули в лифте кирпичом по голове. Многие знакомые к этому времени уехали в США или Израиль, другие любой ценой пробивались в Европу. Германия принимала евреев все более неохотно, но многие питерцы сумели добиться разрешения.

– Да-да, я в курсе, – кипятился дед. – Великолепная возможность: знакомый климат, европейская культура, хорошее пособие за убиенных родственников…

Об Израиле слухи приходили самые разные – от полного восторга до категорического неприятия. Но кто бы мог представить, что главным инициатором и вдохновителем их переезда станет Марианна, юная жена Андрея, красавица и покорительница сердец Марианна Гусева! (Венера Петухова, – не преминул высказаться дед.)

Они познакомились на катке, как в романах XIX века. Понятно, что не только Андрей, но половина всех фигуристов не отрывали глаз от высокой, стройной блондинки в настоящем спортивном платье с белой опушкой и такой же шапочке. Какое счастье, что мама, как и положено интеллигентным родителям, с пяти лет водила ребенка на фигурное катание, и какой идиот этот ребенок, что в третьем классе категорически перешел в хоккей! Но все-таки вспомнил «дорожку» и «волчок» и даже подпрыгнул пару раз, и незнакомая красавица кружилась в его объятиях, и падал снег, и огромная, полная луна просвечивала сквозь легкую поземку, словно включили еще один, самый волшебный и прекрасный, фонарь.

И ведь сколько раз слышал от деда, что нельзя смотреть на полную луну – очень плохая примета. Но где взять разум, чтобы научиться наконец слушать старших?

Мать Марианны настаивала на очень красивой и богатой свадьбе, обязательно в дорогом модном ресторане. (Не в пельменной же прикажете выдавать единственную дочь!) Родители молча кивали, с ужасом посматривая друг на друга, дед нагло хихикал, Андрей чувствовал себя полным идиотом, но не смел возражать, поскольку будущая теща Ольга Васильевна Гусева (Мадам Курицына, – радовался дед.) предлагала молодым поселиться в отдельной двухкомнатной квартире, унаследованной ею от покойной тетки. Без прописки, конечно, на правах арендаторов.

С первых недель совместной жизни Марианна принялась мечтать о переезде за границу.

– Ты уже на третьем курсе, еще два года – и врач! В нормальных странах врачи – уважаемые люди и очень много зарабатывают, почитай любую книжку! Можно купить небольшую квартиру в центре и к ней загородный дом. Что ты смеешься? Загородный дом в любое время необходим. Представляешь, мы выходим на заснеженное крыльцо, я накидываю легкую норковую шубку… Но можно и заранее подать документы – там доучишься, ты же умница и отличник! Еще два года этой грязи и тоски я не выдержу!

– Во-первых, не два года, а не меньше пяти или даже шести, не зарывайся! Без стажа и ординатуры никакой высокой зарплаты ждать не приходится. А во-вторых, куда именно ты собралась?

– А куда я могу собираться, кроме Израиля? В Германию твои не хотят, в Америке, я слышала, отпуска очень короткие и гражданство трудно получить. Слушай, а в Англию евреев не принимают?

– Евреев везде принимают, так же, как и индусов, например. Только нигде не оплатят обучение и проживание. И медицинскую страховку, как ни скучно об этом думать. А в Израиле оплатят, но там есть другая серьезная проблема.

– Какая?

– В Израиле трудно найти заснеженное крыльцо. И норковая шубка, боюсь, не пригодится, даже легкая.

Слава богу, дед не слышал их разговоров, иначе точно бы прокомментировал, что муж-еврей не роскошь, а средство передвижения.

Страшно признаться, но Андрей все чаще думал, что поторопился с женитьбой. Очарование знакомства, волшебное имя, снег, светлые пряди волос из-под шапочки, огромные голубые глаза – да, он как идиот принял этот букет за настоящую любовь. Тем более себя Андрей никогда не считал красивым: от мамы достались только глаза и ресницы, а в остальном – тот же рязанский парень. Однокурсники ахнули, когда он привел Марианну на институтский вечер. Сама она училась в новом, только в восемьдесят девятом году открытом Институте иностранных языков, увлекалась джазом, пела, рисовала. Все казалось прекрасным и изысканным: редкое имя, нежный низкий голос, несбыточныемечты, даже капризы и обиды по любому поводу – красавицам положено сердиться и плакать. Тем более отдельная квартира – кто мог мечтать!

Да, квартира… Теща Ольга Васильевна имела обыкновение заходить в любое время, отпирать дверь своим ключом, проверять холодильник (все-таки дед был прав: мадам Курицына и есть). Увидев занесенные дедом котлеты или пирог с капустой, высоко поднимала брови, но в целом была довольна, только ворчала из-за немытой посуды в раковине. Камень летел в огород Андрея, поскольку Марианна в принципе никогда не мыла посуду, чтобы не повредить красивый дорогой маникюр, но не стоило обращать внимание на такую ерунду. У них дома мужчины любили готовить еду – отец мастерски разделывал и запекал в духовке рыбу и птицу, дед специализировался на супах, поэтому Андрей запросто взял на себя кухню. Беда оказалось в другом. Он жил с красивой, любимой женщиной и чувствовал себя смертельно одиноким. О, одиночество, как твой характер крут… – написала когда-то мамина любимая Ахмадулина. Андрей сто раз это слышал и только теперь осознал.

Встать рано утром в полной темноте, чтобы не потревожить ее сна, хватануть бутерброд из позавчерашнего хлеба с сероватой докторской колбасой (сам виноват, что ничего другого не успел купить!), отсидеть две пары и еще три часа в клинике, стараясь сосредоточиться и запомнить симптомы и при этом не думать о еде, потом добежать под привычным питерским дождем до автобуса, отстоять очередь в продовольственном, добраться до дому в мокрых ботинках, выслушать обиды на скуку, обнять и утешить (только не забудь презерватив!), начистить картошки, поесть, наконец прочесть кошмарную новую главу по клинической педиатрии (никогда, никогда он не станет детским врачом!), вымыть посуду (теща!) и отползти спать в полной темноте, чтобы не потревожить ее сна.

Так хотелось просто пожаловаться, положить голову на теплые нежные колени, рассказать о клинических симптомах триады Фало или опухоли Вильсона (никогда, никогда он не станет детским врачом!), в выходные уехать в пригородный лес, походить босиком по влажной траве… Впрочем, выходных не наблюдалось вовсе, поскольку Андрея после долгих поисков и просьб взяли (только не сглазить!) работать на скорую. Не подумайте, что врачом – примитивным санитаром-носильщиком, но сколько можно брать деньги, заработанные отцом на стройке!

Теперь даже трудно вспомнить, как они все дотянули до окончания последнего курса. Но, по отзывам знакомых, намного лучше считалось приехать с готовым дипломом, а в Израиле сразу попасть на стаж. Если, конечно, сумеешь сдать шестичасовый письменный экзамен на получение лицензии.

Говорят, люди, пережившие концлагерь, предпочитают никогда не рассказывать о прошлом. Идиотское сравнение, но Андрей до сих пор предпочитает не вспоминать тот первый год в эмиграции. Экзамен, правда, он сдал с первого раза.

Квартира, арендованная заранее, которую маклер описывал как просторную четырехкомнатную с большим балконом и двумя отдельными ванными, оказалась похожей на сарай с огромной гостиной – на третьем этаже, без лифта, зато с ледяным каменным полом. В проходном, открытом во все стороны помещении располагались встроенная блеклая кухня, стиральная машина, обеденный стол, хлипкий диван с креслами и тумбочка под телевизор. Данное сооружение называлось издевательским словом салон, а прямо из салона открывались три двери в крохотные клетушки, якобы спальни, и одна – в совмещенный санузел. Правда, потом оказалось, что второй санузел прилагался к самой маленькой спальне, которая благодаря этому красиво называлась отделение для родителей. Они дружно вздохнули и решили обживать то, что есть, все равно общей суммы, полученной на съем, на другое жилье не хватало. Дальше лучше не рассказывать. Дед для начала слег с бронхитом, мама занялась покупками самого необходимого, но при этом боялась магазинов как огня, заискивающе улыбалась и даже кланялась каждой продавщице и потом рыдала над полученным счетом. Отец сразу отправился по проторенной дорожке, то есть на стройку, но первый же встреченный бригадир по имени Мухаммед на ломаном русском объяснил, что такому образованному человеку нужно выучить язык в ульпане, пройти собеседование и потом уже искать работу. «Станешь моим начальником, – твердил он, выразительно причмокивая, – настоящим начальником!»

Каждый день требовалось оформление и заполнение необходимых документов на иврите, родители хором по слогам читали каждый вопрос, словно дебильные дети из специнтерната, из окна гремела восточная музыка, и трагедия переходила в фарс под хулиганские анекдоты, которые дед ежедневно приносил из ульпана для пенсионеров.

Но главный экзамен остался позади, сияло солнце, буйно цвели незнакомые кусты высотой с хорошее дерево, цитрусовые деревья сводили с ума ароматом, уже упомянутая мимоза рассыпалась золотым ковром на тротуарах, в двух шагах ходьбы (ну пусть в получасе) открывалось настоящее безбрежное море дивного бело-синего цвета, и все это происходило в январе! Родители наконец освоили зачатки иврита, особенно блистал отец – смахивая светлую прядь со лба, он с утра до вечера долдонил гортанные непостижимо похожие слова: «шнтаим – шаатаим, михнасаим – миспараим»[8]. Он даже научился торговаться на рынке! Самое смешное, что ровно через год отец начал работать прорабом на той самой стройке, к великой радости и гордости бригадира Мухаммеда, который искренне считал Виктора Морозова своим ставленником. Андрей практически сразу после экзамена получил направление в больницу, год стажа включал ротацию по разным отделениям, это оказалось потрясающе интересно – обход с профессором, как в старые добрые времена его бабушки, незнакомые методики, разбор снимков и анализов. Он незаметно записывал в блокнот новые слова и термины и сам не заметил, как начал понимать иврит, даже рискнул выступать на конференциях. К тому же все диагнозы и названия лекарств писались на английском, уф! Какая мама умница, что водила его не только на фигурное катание, но и в группу английского языка! В результате предложили ординатуру сразу в двух отделениях, одному из всех стажеров!

Впрочем, ординатура началась позже, как и работа отца, а тогда еще жили все вместе в холодной, неуютной квартире. В немногие свободные часы Андрей полюбил бродить по непривычному восточному городу, разглядывать балконы, облицованные камнем здания, заросшие зеленью старые улицы. Другая жизнь манила и обещала, и одновременно накатывала тоска по единственному, навсегда преданному Питеру. «Была любовь, но мы расстались», – уныло напевал дед. Он-то скучал больше всех, но храбрился, избегал портить настроение близким и любимым людям. Марианна отказывалась гулять по городу, ворчала, что солнце жесткое, а море полно медуз, и предпочитала валяться у телевизора или писать письма маме и питерским подружкам. Оставалось надеяться, что она как-нибудь привыкнет и тоже начнет учить язык или хотя бы искать подработку.

Можно только догадываться, на что жаловалась Марианна в письмах к матери, но вскоре после Нового года мадам Курицына прислала личное обращение на имя Андрея с требованием купить ей билет в Израиль и обратно сроком на месяц.

На билет они скинулись с дедом, который получал пособие по старости – единственный стабильный доход в семье, не считая ставки стажера. Более сложным оказался вопрос спального места, хотя исполненный благородства дед предложил уступить свою комнату размером восемь и три десятых метра и переселиться в салон. Да-да, продавленный нераскладывающийся диван как раз подходит для семидесяти трех лет после бронхита. Понятно, что никто, кроме Марианны, на этот вариант не согласился. В результате решили, что в салон переедет Андрей – все равно он половину недели проводит на дежурствах, – а Ольга Васильевна поживет месяц (месяц!) с дочерью на полутораспальной кровати. Правда, в той комнате нет шкафа, но отец приспособил целых шесть крючков на стене, к тому же тумбочка под телевизор совершенно свободна – можно ее временно переставить из салона.

Скандал получился тихим, но грандиозным!

Она всегда надеялась, что доверила дочь интеллигентным, порядочным людям! Прошу обратить внимание: не просто дочь, но юную красавицу, с прекрасной фигурой, с образованием и воспитанием, достойными взрослого, состоятельного мужа. Но ее девочка полюбила бедного студента, и она как мать не противилась любви. Она надеялась, что, уезжая за границу, муж дочери и его родители предполагают улучшить свои условия и имеют достаточно средств. И вот, что она видит?! Умную, красивую, молодую женщину загоняют в жалкую коммуналку, ее муж не в состоянии оплатить минимальные потребности, даже маникюр (на этом месте Ольга Васильевна взвизгнула, но тут же взяла себя в руки), кроме того, в вашей стране процветает явная русофобия, меня предупреждали. Но я как идиотка поверила вам, господин Морозов, а не умным, объективным людям! Почему вы, кандидат наук, работаете прорабом на стройке? Почему Марианне не подтвердили диплом? Может быть, потому, что вы русские? Иначе почему ей предлагают проучиться еще год и потом сдать дополнительные экзамены?! Как она может учиться на таком ненормальном языке?

– А преподавать, – не удержался дед, – а преподавать на ненормальном языке она сможет?

Короче, билет поменяли на другую дату – тремя неделями раньше. Ольга Васильевна даже отказалась от экскурсий по стране. Она хотела только поклониться Храму в Иерусалиме, где ее Господь в мучениях принял смерть от рук варваров. Слава богу, Андрей успел наступить деду на ногу прежде, чем тот начал уточнять, кого именно уважаемая родственница называет варварами: римлян или иудеев. Но этим дело не закончилось. Так же категорично теща заявила, что забирает дочь с собой. Пусть ее муж сначала встанет на ноги, купит или хотя бы снимет приличную отдельную квартиру, начнет получать достойную зарплату – вот тогда и поговорим.

* * *

Человек не может решить, в какой семье родиться, не может выбрать рост или цвет кожи, он просто любит свой дом и своих близких, свою дорогую заботливую маму, будь она английской принцессой или малограмотной еврейкой из Эфиопии. И Таня любила маму и бабушку, пусть они плохо говорили на иврите и носили широкие, как балахоны, белые юбки и платки. И папу любила, и всех трех братьев, даже когда они слишком озорничали и надоедали своими выходками. Почти все соседи в четырехэтажном, слегка облезлом доме на окраине городка были из Эфиопии, все похоже одевались, у всех шумели и баловались дети, варилась одинаковая еда и стояла одинаковая мебель – столы, стулья и кровати, – выданная Сохнутом. И звали всех привычными библейскими именами: Шломо, Моше, Авраам. А ее саму звали Тахуния, что означает прибывшая надолго. Мама не случайно выбрала такое имя, словно талисман благополучной дороги, – ведь ее первая дочь родилась в знаменательном тысяча девятьсот восемьдесят пятом году прямо в самолете, на котором израильтяне тайно вывезли своих эфиопских братьев.

Только в первом классе, когда ее пригласила на день рождения новенькая русская девочка, Тахуния узнала, что бывают другие имена. И квартиры бывают другие, и вещи. Хотя имена у них с русской девочкой были похожими: девочку звали Татьяна, но еще почему-то Таня, Танюша и даже Танечка, что звучало удивительно ласково. И квартиры у них были похожими – салон с кухней и маленькие спальни, – но у Татьяны при входе висели огромное, очень красивое зеркало и многоцветная лампа, в салоне вместо привычных сохнутовских стульев стоял нарядный угловой диван и над ним еще одна лампа, а удивительно чистые, ни царапинки, стены светились мягким бежевым светом. Но самое удивительное – у свободной стены расположился огромный ящик с крышкой, немного похожий на шкаф, но под крышкой жила музыка! Самая настоящая музыка, а мама Татьяны была учительницей этой музыки. Теперь смешно вспоминать, но маленькая Тахуния по-настоящему влюбилась в волшебный ящик, ей разрешали тихонько трогать пальцем клавиши, а сама Татьяна умела играть двумя руками, почти как ее мама! К счастью, они совсем недавно приехали и плохо знали иврит, поэтому часто приглашали Тахунию в гости – помогать Татьяне с уроками или переводить бумаги с почты. На стол подавали сказочно красивые тарелки и вазочки с салатами, в белой кастрюле с цветочками варился густой темно-красный суп, картошку и курицу запекали в духовке до оранжевого цвета, и сразу после мясной еды все дружно ели мороженое! Вот чудеса! Это было счастливое время, но, к сожалению, оно пролетело очень быстро: как только Танины родители немного выучили язык и начали работать, они переехали в другой дом и другой город.

В седьмом классе в жизни Тахунии случилось удивительное событие. К ним в школу приехали незнакомые взрослые люди, похожие на директоров, и предложили всем ребятам (буквально всем, кто хочет!) переехать в молодежную деревню, то есть в большой красивый интернат, где можно и жить, и учиться в школе, и заниматься в самых разных кружках, например музыки или танцев. На территории есть библиотека, бассейн и спортплощадка, по выходным дети возвращаются домой к родителям, а платить не нужно вовсе. Государство открыло специальную программу для детей новых репатриантов.

Как давно это было, как классно, что она согласилась! Конечно, не все в их интернате оказалось таким красивым, как обещали. Например, еда была однообразной, и бассейн работал только в летние каникулы, к тому же мальчиков заставляли носить кипы, а девочек – юбки до колен, что было очень скучно, а в зимние месяцы – и холодно. К счастью, русские девочки придумали надевать под юбку узкие джинсы. Тогда при любом походе или прогулке вне территории интерната они быстро снимали юбки и запихивали в рюкзаки – красота! Зато кружок музыки оказался настоящим, и в библиотеке стояло настоящее пианино! Записалось совсем мало народу. Учитель фортепиано Томер Ольховски предложил Тахунии заниматься каждый день, и к выпуску она подготовила настоящий реситаль из четырех произведений: сонатина Клементи, седьмой вальс Шопена, пьеса Дебюсси и, наконец, отрывок из Второго концерта Рахманинова. Наверное, более счастливого дня в Таниной жизни не будет никогда: весь зал аплодировал стоя, даже мальчишки хлопали и одобрительно свистели, а директор интерната вышел на сцену и преподнес ей одной настоящий электронный орган. И мама с бабушкой сидели в первом ряду и плакали от гордости за свою девочку.

Да, самое главное! Когда их записывали в интернат и секретарша директора три раза ошиблась в имени Тахуния Белау, девочку осенила прекрасная идея:

– А можно записать меня «Таня»? Просто «Таня Белау».

– Гениально! – согласилась секретарша. – Практически то же самое, но хоть язык не сломаешь.

Многие ребята в интернате твердо знали, кем они хотели бы работать после окончания учебы, а она не задумывалась до последнего класса. Впереди еще так много событий – армия, путешествия, новые знакомства и, самое главное, настоящая, единственная на всю жизнь, любовь! Тогда и решит, какую специальность выбрать, чтобы на первом месте оставалась семья.

Дату призыва Таня ждала с огромным нетерпением – очень хотелось вернуться в компанию ровесников, вместе с другими ребятами тренироваться, охранять границы и защищать слабых, но еще дружить, отдыхать, путешествовать. Говорили, самая крепкая дружба рождается именно в армии. Но тут неожиданно и очень тяжело заболела бабушка, мама разрывалась между шестью детьми (да, у них народилось еще трое малышей!), заботами об отце и поездками в больницу. Ничего не оставалось, как написать прошение об отсрочке на три месяца. Тогда ей казалось, что за такой долгий срок все наладится. Но бабушка совсем не поправлялась, задыхалась при любой нагрузке, даже по коридору не могла ходить. Через два месяца встал вопрос об операции на сердце. Таня дни и ночи проводила возле бабушкиной постели, невольно увидела и операционную, и реанимацию, и обычные палаты, где людей не только спасали от смерти и боли, но и жалели, утешали, кормили с ложечки. Именно тогда она поняла, где хочет учиться и кем стать – медицинской сестрой. В старых книгах такую должность называли сестрой милосердия.

Таня тут же подала заявление на альтернативную службу в больнице, а через год успешно сдала экзамены и поступила учиться на факультет ухода и медицинской помощи. Только не в университет, а в больницу, где находился филиал того же факультета. При таком выборе она уже через два года могла начать работать младшей медсестрой и одновременно учиться дальше и получить первую академическую степень. Таня была счастлива: впереди ждала любимая и благородная работа, а вместе с ней – возможность зарабатывать и ни от кого не зависеть.

Ну почему, почему Господь занес ее именно в ту больницу, ведь был же выбор? В ту больницу и то кардиологическое отделение, где работал дипломированный медбрат Йоси Охана – здоровенный, красивый и наглый парень. Таня совершенно не могла разобраться, притягивает ее или больше пугает его дурацкая манера разглядывать ее, как вещь, нахально трогать рукой за плечо или даже за грудь. То вдруг обнимет и сунет в карман шоколадку, то разорется без повода, начнет придираться к каждой пылинке. Все знали, что у Йоси есть жена – толстая крикливая парикмахерша – и два мальчика, что не мешало ему периодически запираться с какой-нибудь из сестер в кладовой, а потом выходить, довольно усмехаясь и подтягивая штаны. Вылитый бабушкин кот Фалафель после прогулки по помойкам!

Однажды Охана и Таню затащил в освободившуюся палату – вроде как поговорить о последних назначениях – и сразу зажал рот жаркими губами, ловко расстегнул лифчик и одновременно нащупал резинку трусиков. От ужаса она окаменела – ни оттолкнуть, ни крикнуть, – что он, наверное, принял за согласие и попытался завалить на кровать.

– С ума сошел?! – У Тани наконец прорезался голос. – Ты женатый, старый, противный! Козел драный!

Он так удивился, что рот забыл закрыть.

– Хотя бы Господа побоялся, сын проститутки! Под хупой стоял, детей зачал! У меня родители религиозные, кашрут соблюдают – и ты, болван, думаешь, я с тобой лягу без благословения?!

Она и сама не понимала, что несла. Какое благословение? При чем здесь кашрут? Почти все подруги уже давно спали со своими парнями.

– Извини, – буркнул Йоси, пятясь к двери, – я ничего плохого не хотел. Ничего плохого.

Самое ужасное, что ей не было противно. Отталкивало и одновременно тянуло опять оказаться в его руках. Тянуло до тошноты, словно к жирному кремовому торту. И что-то сжималось в животе. Боже мой, он совсем не драный и не старый, вот в чем беда, совсем-совсем не старый!

Кажется, нигде сплетни не разлетаются так быстро, как в больнице. Потому что здесь люди проводят слишком много времени: встречаются на конференциях, пишут истории чужих болезней и страданий, ночуют, едят, жертвуют собой и жестоко ошибаются. Не прошло и месяца, как вся кардиология, а за ней и полбольницы знали, что медбрат Охана влюбился в молоденькую эфиопку и даже собирается ради нее бросить семью. Пусть она на вид очень симпатичная, этакая шоколадная куколка, но какая коварная дрянь!

Как водится, Таня узнала последней. И только после того, как жена Йосифа явилась в отделение и устроила страшный скандал. Покажите ей эту наглую обезьяну, эту подлую разлучницу, она хочет своими глазами увидеть, на кого ее муж и отец ее детей променял свою законную, Богом данную жену!

Самое ужасное, что в этой жуткой истории была большая доля правды. Йосиф не только встречал Таню возле больницы, но и повадился приходить ночью на дежурство, и хотя рук больше не распускал, но проходу не давал. Куда бы она ни направлялась, Йоси лез навстречу, хватал за локоть или плечо, так что она два раза роняла собранную капельницу. На дежурстве усаживался развалясь на ее стул или принимался мыть приборы и раскладывать лекарства, хотя никто его не просил. Сестры шушукались, молодой ординатор на утренней пятиминутке вдруг уставился на Таню и стал разглядывать в упор, словно она не человек, а рентгеновский снимок.

Через несколько дней после учиненного его женой скандала Йосиф поймал Таню в коридоре и хрипло буркнул:

– Все, я развожусь! Назначаем свадьбу.

А буквально на следующий день старшая медсестра Дафна пригласила ее в свой кабинет и плотно закрыла дверь.

– В общем, так, девочка, я в твои годы с женатыми мужиками не встречалась и отца из семьи не уводила, но судить никого не хочу. Честно говоря, от такой жены, как у Оханы, не грех и уйти, но вот детей жалко. Короче говоря, ищи другое место работы. По собственному желанию. Не обмирай, характеристику хорошую напишу, работать ты умеешь, а все остальное – не мое дело. Но мне в коллективе нужен мир и покой. Даю месяц, медсестры везде требуются – как раз закончишь экзамены, получишь степень.

Что есть любовь

Нигде не бывает столько сплетен, сколько в больнице, – слишком тесная жизнь. Не прошло и недели после приезда Марианны, а все в отделении уже знали, что к доктору Андрею вернулась жена. Именно вернулась! И поздравляли, поздравляли, черт бы их подрал! А доктор Хана Горелик даже обняла и не без ревности в голосе заявила на всю ординаторскую:

– К такому красавчику, да не вернуться! Эх, где мои двадцать пять лет!

К счастью, на этот раз обошлось без участия деда – купить билет из Питера до Израиля ординатору по карману. Правда, еле удержался, чтобы не спросить, на какой срок.

Марианна была все так же неотразима, привезла в подарок альбом с видами Петербурга, в первую же ночь полезла с объятиями и признаниями, как именно она скучала и как решила вопреки здравому смыслу приехать опять в эту жуткую страну.

В отделении продолжали поздравлять и требовали если не личного знакомства с его любимой женщиной, то хотя бы фотографий.

Слава богу, что через пару недель появилась новая тема для пересудов: вы только подумайте, совсем молодая девчонка, только из училища, увела опытного взрослого медбрата от жены и двоих детей! Понятно, что на старом месте ее не оставили – через несколько дней начинает работать у нас.

– Не знаю, как вам, – сказала доктор Горелик, – а мне очень интересно на нее посмотреть. Понятно, что красавица, но нужно еще иметь смелость и независимость. Ой, братцы, где мои двадцать пять лет!

Андрей поймал себя на том, что тоже ждет появления загадочной соблазнительницы. Почему-то возникла неприятная уверенность, что она окажется похожей на Марианну – высокой, яркой, в обтягивающей майке и джинсах последней модели.

А появилась тоненькая, как стебелек, испуганная темнокожая девочка.

– Эфиопка! – тихо ахнули медсестры, но тут же сделали вид, что ничего другого не ожидали. Да и какая разница при их отделенческом интернационале: Хана Горелик румынка, Андрей русский, профессор Гольдштейн поляк, две медсестры из Молдавии, одна из Аргентины и еще три девчонки из окрестных арабских деревень. Насколько в стране было неспокойно, настолько в больнице царили мир и дружба между народами.

Через несколько дней они пересеклись на дежурстве. Ничего удивительного – Андрей и раньше дежурил шесть-семь раз в месяц, а с приездом Марианны перешел на девять и каждые три дня встречался с той же сменой сестер. Благо дежурных всегда не хватало.

Марианна вела себя как курортница: с упоением загорала и купалась, бродила по сувенирным лавкам, отдыхала в маленьких уютных кафе и ресторанчиках. Теперь ей вдруг понравилась местная еда, а также бусы и разноцветные браслеты. Практически вся зарплата ординатора за последний месяц улетела как дым – хорошо, в больнице продавались талоны на субсидированный обед.

Глубокой ночью, уже сделав обход и заполнив назначения на завтра, Андрей услышал плач. Не редкие всхлипывания и стоны тяжелобольного человека, но отчаянный горький плач, словно в отделение забрел ребенок. Он рванулся на сестринский пост и тут же остановился. Новенькая девочка сидела на полу за креслом, поджав под себя босые ноги (тапочки валялись рядом, как у всех израильских детей), и рыдала, вздрагивая всем телом и закрыв лицо руками. Мокрые кудри пробивались сквозь пальцы, и он совсем не к месту успел подумать, какой редкой точеной красоты были у нее руки и босые ступни. Не зря царица Савская очаровала когда-то Соломона!

В первый момент Андрей хотел броситься с вопросами, но зачем? Что он ожидает услышать? Тоже, нашлась коварная соблазнительница! Перед ним, вытирая нос и глаза подолом форменной курточки, сидела обыкновенная испуганная и затравленная девчонка. Небось сто раз пожалела, что ввязалась во взрослую историю. Увидев дежурного врача, девчонка вскочила и умчалась в туалет. Интересно, чем утешают плачущих детей?

Внизу у лифта работала круглосуточная лавка-магазинчик с игрушками, чашками, букетами цветов и прочей дребеденью для развлечения больных и их родственников. Андрей быстро выбрал небольшую смешную куклу в розовом платье. Кукла весело таращила круглые нарисованные глаза. Сойдет! Андрей завернул ее в наволочку, прихваченную с каталки для чистого белья, как можно тише прошел по коридору до поста и сунул сверток под тапочки.

По-прежнему стояла ночь, было до удивления тихо, только в одиночной палате мерно вздыхал прибор для искусственной вентиляции легких. Загруженная транквилизаторами старушка тихо перебирала руками полотенце и край простыни, словно прощалась с каждой вещью. Неужели и мама, и Марианна, и эта девочка станут такими же беспомощными старыми женщинами, без памяти, без любви, даже без собственного дыхания? Как страшно устроена жизнь, как бездарно и безвозвратно мы ее тратим!

Утром сдали смену, как обычно. Маленькую эфиопку Андрей вовсе не увидел, так как прямо в момент врачебного обхода умерла та самая бабушка. Остановилось сердце. Было странно и грустно видеть прямую линию на мониторе под размеренное дыхание аппарата.

Но особенно горевать и размышлять о бренности жизни не имелось возможности, потому что к полудню обещали приехать грузчики. Дед переезжал в собственную квартиру в хостеле. Главное, все пугали их длинными очередями и всяческой бюрократией, и вдруг такое везение: почти без ожидания получить квартиру-студию! Пусть очень маленькая комната, но все-таки четырнадцать метров, а не восемь и три десятых, к тому же к комнате прилагались кухонный уголок, холодильник, стиральная машина, душ и туалет. Отец с мамой уже выбрали электротовары, шкаф, диван-кровать и даже кресло, чтобы смотреть телевизор, и сегодня все это богатство свозили из трех мест по новому адресу.

Стоял апрель, жаркий ветер раздувал свеженатянутую занавеску, весна заканчивалась, как это ни странно. Уже отцвели плодовые деревья, в окно студии заглядывали раскидистые ветви жакаранды. Дед с видимым удовольствием расставил в ванной бритву и прочие банки и щетки, повесил над диваном любимую бабушкину копию Саврасова «Грачи прилетели». Потом пару раз открыл и закрыл дверцу холодильника и показал Андрею большой палец: «Жизнь продолжается, мой мальчик!» Черт, если задуматься, у деда впервые в жизни появилась своя квартира!

– Что ты думаешь делать дальше? – спросил Андрей Марианну поздно вечером.

После всех счастливых хлопот и переживаний вдруг стало пусто и одиноко. Родители рухнули от усталости и сразу уснули. Комната деда зияла пустотой, будто дыра от вырванного зуба. Еще не поздно подать документы в ульпан. Без языка продвигаться невозможно, даже с хорошим английским.

– Ой, Андрюшка, отстань! Не могу я выучить этот жуткий язык, лучше не предлагай! Тем более скоро жара начнется – я прошлое лето без ужаса вспомнить не могу. Думаю, опять уеду в Питер до осени, поживу в теткиной квартире. Хотя мама собиралась ее сдавать, но, если я оплачу хотя бы половину аренды, она согласится. Ты же понимаешь: с мамой я больше не уживусь, у нее на все собственное мнение, невыносимые взгляды – голосует за коммунистов и при этом продвигает частный бизнес! Полная умора!

– Бизнес? – Он машинально спросил, без всякого интереса. – Какой именно?

На самом деле пустота все разрасталась в груди, в голове, в горле. Казалось, еще минута – из ушей полезет серая, душная мгла.

– Ой, не спрашивай! Восточная кухня. Дешевые домашние обеды. Честно признаться, гениальная идея – не каждый додумается. Вот как нужно строить жизнь, а не идти в прорабы!

– Что ты говоришь? И давно она специализируется на восточной кухне?

– Да ничего она не специализируется! Наняла двух таджиков, чтобы плов готовили. Рис дешевый, обрезки мяса покупает оптом на рынке, зато пряности одному из таджиков брат присылает. Самые настоящие – умрешь, как пахнут! Помещение у соседнего детсада выкупили за гроши. Там все равно стройка, персонал уволился, детей разобрали. Ты не представляешь, какие доходы, – маман подумывает вторую точку открывать!

Очень хотелось встать и уйти. На работу, что ли, рвануть?

– Вот я и подумала, что только мешаю тебе пока. Поживу в Питере, могу давать частные уроки английского или переводчицей устроюсь. Я тут написала номер счета и прочие реквизиты, хорошо? Сколько сможешь, столько и присылай, но не меньше пятисот долларов, ладно? У нас все безумно подорожало. А потом получишь степень – сможем переехать в Америку. Или еще куда-нибудь. Мир велик и прекрасен, нужно только не прозевать удачу.

Через неделю Марианна уехала. Родители молча заглядывали Андрею в глаза, но до вопросов не опускались. Дед упивался новым жильем, освоил духовку и каждую субботу приглашал всех в гости на пироги с капустой. Странно, но в Израиле такого блюда никто не знал. Продавались пирожки с творогом, мясом, грибами, а с капустой не найти. Вот мать Марианны могла бы развернуться!

Отец получил очередное повышение в строительной компании – теперь он занимался планировкой новых объектов. Его первый знакомец (мой первый друг, мой друг бесценный!), бригадир Мухаммед, страшно гордился отцовскими успехами, призывал срочно купить дом или хотя бы пентхаус, можно прямо в его районе. Прекрасный арабский район, на горе, совсем близко от больницы Андрея. Что делить хорошим людям, когда Бог един и все мы братья? Сам Мухаммед по случаю повышения зарплаты решил надстроить дом, но не вверх, как принято у соседей, а вбок. То есть прилепил к задней стене отдельную квартиру-пристройку с кухней и санузлом – для сына, когда женится. С отдельным входом со двора.

Андрей вместе с отцом был приглашен на смотрины нового жилья и вдруг понял, что счастье есть. Потому что сыну Мухаммеда еще не исполнилось четырнадцати. То есть Андрей может за копейки арендовать отдельную студию и даже с отдельным входом совсем близко от работы, а родители наконец найдут нормальное уютное жилье. И все они будут жить удобно и независимо и ходить друг к другу в гости на пироги с капустой.

Мухаммед чуть не прослезился. Он тут же принялся уверять, что для сына своего друга, почти брата, он готов сдавать пристройку бесплатно, но в результате от денег не отказался и подписал договор на год.

В ближайшее дежурство Андрея ждал целый ряд сюрпризов, хотя началось все крайне неудачно. Дело в том, что у них в вестибюле стояло пианино. После того, как Андрей увидел пианино на станции железной дороги, а потом на площадке в парке, его ничто не удивляло. Наверняка подарил кто-то из благодарных пациентов. Некоторые врачи – тот же профессор Гольдштейн – любили в свободную минуту подойти и сбацать какую-нибудь популярную мелодию или даже настоящую прелюдию Баха. Андрей, понятное дело, ходил в музыкальную школу, как и в группу английского, и до сих пор при большом старании мог вспомнить «Апрель» из «Детского альбома» Чайковского. Вот он и принялся музицировать, благо до обхода еще оставалось не менее часа, а все ходячие разбрелись по палатам слушать новости.

Маленькая плакса так тихо стояла за его спиной, что он не сразу заметил и успел продемонстрировать весь свой позор.

– Сто лет не повторял, одни ошибки! Ты знаешь, что это за инструмент? Пианино.

– Знаю. Еще знаю, что такое холодильник и стиральная машина, и умею включать пылесос!

Идиот! Цивилизованная девочка, небось родилась в Израиле, а он унизительные вопросы задает – нашелся человек высшей расы и большой культуры! Впрочем, его и не такое спрашивали в первый год репатриации.

– Извини, я только хотела сказать, что страшно благодарна. Я даже не сразу поняла, понимаешь, мне никогда… – она опять разревелась, хоть и не так горько, – никогда не дарили куклу. Мама покупала полезные вещи – тетради и одежду, – а бабушка – только еду. Например, шоколадки. Ты любишь шоколадки?

– Я люблю пирожное безе со взбитыми сливками. Оказывается, во многих странах его называют павло́ва, с ударением на втором слоге, представляешь? Была такая русская балерина Анна Павлова, и кто-то жутко умный решил ее именем назвать пирожное. Кстати, почему тебя зовут Таня? Это ведь тоже русское имя.

– Так звали мою лучшую подружку. Правда, последний раз мы виделись во втором классе. Но если любишь человека, зачем его забывать? И знаешь, до встречи с моей Таней я на самом деле не знала, что такое пианино, ты почти угадал. – Она села на стул и легко подняла руки на клавиши. Убей его бог, это был Дебюсси! «Арабеска». Непостижимая музыка, непостижимая девочка с прекрасными руками и заплаканными, темными, как ночь, глазами. – Красиво, правда? Я обожаю его! А научилась в интернате, я даже играла на выпускном вечере. А твоя жена умеет играть? Хотя что я спрашиваю, конечно умеет! Она красавица, правда? Как Мэрилин Монро. Одна наша медсестра рассказывала, она вас видела на пляже.

Да, милая плакса, моя жена очень красивая женщина. Правда, она не умеет играть на пианино и не слишком похожа на Мэрилин Монро, да и саму Мэрилин Монро когда-то смастерили пластические хирурги, почти как твою куклу. Жаль, что ты не понимаешь, какая естественная неземная красота выпала на твою долю. Или понимаешь? Ведь сумела охмурить самостоятельного женатого мужика? Та-ак, кажется, я схожу с ума и начинаю ревновать.

Всю дорогу домой он вспоминал Дебюсси, тонкие летящие руки над клавишами, глаза, в которых можно утонуть, как в омуте. Интересно, способен ее жених оценить и не сломать такую женщину?

Андрей сам занялся поисками нового жилья для родителей и вскоре наткнулся на небольшую, очень ухоженную квартиру недалеко от центральных улиц и магазинов, но в тихом, по самые крыши заросшем зеленью переулке. Второй этаж, красивая новая кухня, из салона открывается раздвижная дверь на просторный квадратный балкон, большое окно в спальне и еще одна совсем маленькая комната, похожая на шкаф. Что ж, пусть будет кабинет, а если поставить раздвижное кресло-кровать, подойдет и для гостевой. Тем более гость предполагается только один – их собственный сын.

Мама не могла скрыть слез радости. Тем более что квартира после капитального ремонта стояла совершенно пустой и они могли наконец купить собственную мебель.

– А давайте заведем пианино, – неожиданно для себя предложил Андрей, – а то всё шкафы да кровати, пусть будет что-то бесполезное и прекрасное! Я видел магазин музыкальных инструментов, совсем недалеко, на въезде в город.

– Вот видишь. – Мама строго посмотрела на папу. – А ты смеялся, что я забиваю ребенку голову ненужными предметами. Всё не напрасно – и английский язык, и музыка. Мы не имеем права терять уровень культуры.

– Да, особенно актуальным оказалось фигурное катание.

Что ни говорите, весело смотреть, как твоя мать гоняется за отцом с полотенцем наперевес, а он ловко уворачивается и одновременно успевает поцеловать ее в макушку!

Через несколько дней в ординаторской и сестринской появились два одинаковых объявления на красивой плотной бумаге с золотой оборочкой. На фоне сплетенных сердец красовались имена и дата. Андрей до сих пор очень медленно читал на иврите, но тут стараться не пришлось, достаточно одного слова – «Таня». Значит, приглашение на свадьбу, чего и следовало ожидать. Сестры тихо шушукались, обсуждая, что правильнее: проигнорировать это безобразие или сделать вид, что все нормально, и скинуться на подарок. Большинство склонялось ко второму варианту – мы не Господь, не нам и судить.

Вечером после обхода Андрей обнаружил на столе в ординаторской странное сооружение, прикрытое хирургической шапочкой. Все остальные врачи давно разошлись, поэтому он решил посмотреть. Под шапочкой находился бумажный пакет, а в пакете на картонной тарелочке – белоснежное пирожное, покрытое розой из взбитых сливок. Стыдно признаться: даже в свои семь-восемь лет он так не радовался пирожным. И что вообще происходит, черт возьми?

Андрей нашел ее на посту за проверкой журнала вечерних назначений.

– Пришел поздравить! Скоро свадьба – грандиозное событие. И много приглашено гостей?

Даже если бы Таня опять не разревелась, даже если бы радостно поблагодарила и принялась улыбаться, на счастливую невесту она никак не тянула.

– Но ты же сама решила, ты же согласилась?

– Да…

– Таня, послушай. – Он почувствовал себя старым и мудрым, как Мафусаил. – Если ты любишь человека и он тебя любит, если ты с ним живешь и готова жить всю жизнь, что же остается, как не выйти замуж? Все правильно, так?

– Нет.

– Что – «нет»?!

– Я его не люблю, и я с ним не живу.

– А с кем ты живешь?

– С мамой и папой. И с бабушко-ой…

Если бы она так не закатилась, он бы нашел разумные слова или хотя бы приличный повод уйти. А так оставалось либо бежать за новой куклой, либо посадить на колени и вытереть красный распухший нос, что он и сделал, с ужасом сознавая горячую обморочную близость.

– Так, радость моя (главное – отстраниться, сделать вид, что ты все так же спокоен и мудр), вот бери стул, садись и рассказывай! Все с самого начала.

Что ж, если отбросить полчаса рыданий, извинений и слов «я сама во всем виновата», а также перерыв на настройку монитора в четвертой палате и два разговора с дежурным из приемного отделения, то в сухом остатке получалось следующее. Здоровенный наглый медбрат, известный бабник, попытался приставать к новенькой медсестре, то есть к Тане, но был отвергнут, хотя (да-да, вот такая она дура) заметил, что он ей немного нравится. Поэтому продолжил приставать, но более сдержанно, учитывая ее религиозность и строгое воспитание. Конечно, он бы в жизни не поверил, что жалкая эфиопка из нищей семьи может отказать такой шикарной мужской особи не из религиозности, а просто потому, что не любит его и не хочет. Скандал с женой поставил в этой истории жирный восклицательный знак. Раз жена способна позорить мужа на глазах всей больницы, он тоже на глазах всей больницы принципиальноуйдет к другой женщине, пусть черной, но молодой, благочестивой и послушной. Саму Таню никто не спросил, родители страшно ругались, отец даже побил немножко, но сказали, что выхода нет, ее репутация безнадежно испорчена (интересно, как испорченная репутация звучит на амхарском?).

– И всего-то? Какая чушь! Мы не в каменном веке, чтобы принудительно выходить замуж. Срочно бери бумагу и пиши своему идиоту, что ты передумала и просишь отменить свадьбу.

– Он меня убьет. Или отец убьет. Я только заикнулась – так пришлось из дома бежать. Знаешь, сколько денег уже потрачено? И приглашения разосланы. И куда я пойду? И так третий день в раздевалке ночую – хорошо, санитарка пока не выдала.

Безусловно, это оказалось совпадением – не колдовством или волшебством, а простым удачным совпадением, что Андрей успел привести в жилой вид свою пристройку и даже купил диван и холодильник. Иначе где бы она обняла его? Сама первая обняла, шепча нежные непонятные слова, потому что он не посмел прикоснуться к ее невинности и красоте и только тонул в незнакомом прежде, непостижимом жаре.

Так и осталось навсегда в памяти – нежность и жар. А прочий бразильский сериал, грянувший через неделю, Андрей вовсе старался не вспоминать, как и первые месяцы эмиграции. Понятно, что Йоси Охана устраивал страшные скандалы, травился, обещал убить обоих предателей, мама плакала, отец ругался, Марианна кричала, что не даст развода, родители Тани отказались знакомиться, и даже дед впервые не поддержал, только хмуро насвистывал и отворачивался. Что ж, в конце концов все выдохлись и вернулись к своей обычной жизни, а ему навсегда остались ее нежность и жар как постоянное утешение, как обязательное вечернее объятие, когда больше ничего не страшно – ни устать, ни умереть.

* * *

– Андрей, радость моя, что ты сидишь в темноте и мечтаешь, когда нам выходить через полчаса! Кстати, машину я заправила еще вчера вечером.

У Тани с детства прекрасный иврит – остается только завидовать. Как избавиться от акцента, как почувствовать себя коренным жителем, когда ты до двадцати лет жил, любил и страдал на другом языке? И слушал другие песни.

– А мальчики где? Опять наверху за компьютером? Они обещали приготовить свечи и надуть шары. И завернуть подарки в золотую бумагу. Посмотри, твоя Лялька крутится в новом платье и никому не помогает – зря я настояла на таком большом зеркале в прихожей. Андрюша, ты только представь, сколько свечей! Господи, благослови моих детей на длинную жизнь!

Да, дети подросли стремительно и незаметно – какая жалость! Надо думать, природа знатно повеселилась, перемешивая их гены. Старший, Алон, родился смуглым и черноволосым, но с пронзительно-синими рязанскими глазами. Ярон, наоборот, мог бы называться блондином, если бы не загадочная библейская тоска во взоре, и только младшая без всяких фокусов оказалась точной копией бабушки. Амалия-Белла, чистейшей прелести чистейший образец.

– Я беру пироги с капустой, а ты – вино и фрукты. Господи, неужели мы пережили эту чертову корону и можем опять собраться! Лишь бы еще что-то не случилось, ты веришь? Тогда и я верю! Да, мама планировала фаршированную курицу и салаты, но разве деда убедишь? Только стейки! Как человек в девяносто два года может есть стейки?!