На Прачечном мосту, где мы с тобой…

Сергей Петрович Балановский впервые появился в третьей терапии летом девяностого года. Сотрудники отделения, и в первую очередь медсестры, сразу всполошились, потому что решили, что его заранее прислали на замену доктору Каплану. Кто же не знал, что всеобщий любимчик, сочинитель анекдотов и дразнилок, добрейший Борис Ефимович Каплан подал документы на выезд в Израиль после того, как его совершенно готовую диссертацию третий раз подряд не включили в план Ученого совета. И хотя парторг больницы Лидия Ивановна Финогенова продолжала бубнить, что предателей Родины никто так легко не отпустит, даже санитарка тетя Люба понимала, что наступили другие времена и недалек час прощания с любимым доктором.

Так вот, по поводу Балановского. Оказалось, Сергей Петрович в свои тридцать с лишним лет (ровесник Каплана!) только что окончил медицинский институт. А до того работал медбратом в травматологическом отделении института Склифосовского. И все потому, как он сам рассказал, что боялся после школы не пройти в медицинский и решил начать с медучилища. Вот и считайте: три года училища, четыре – работы в Склифе, шесть лет института, год интернатуры. За это время жениться успел, даже два раза, от первого брака – дочь, от второго – еще две, теперь только всех прокормить!

Надо признать, сестры немного удивились. Ведь речь шла не о каком-нибудь бедолаге из Тульской области, который только через медучилище и может прорваться в институт. А Сергей, как рассказала сама Лидия Ивановна, был внуком знаменитого профессора Балановского, ныне покойного, но не забытого, поскольку многим современным нейрохирургам повезло у него учиться. Да одна фамилия чего стоила!

Кто мог знать, что на медучилище когда-то настояла Серегина мать Нюра – вовсе не Балановская, а Печенкина, такая вот разница в фамилиях. Нюра Печенкина по простоте душевной считала путь в медучилище наиболее надежным – и специальность в руках, то есть верный заработок, и в институт легче принимают. И вообще, институт не волк, в лес не убежит. Да, именно Нюра, сколько бы Ирина Петровна Балановская ни повторяла, улыбаясь: «Голубушка, тебя зовут Анна – прекрасное, королевское имя». Мать послушно кивала, но свое место знала, поскольку была не королевой, а простой домработницей, хоть и при хорошем доме.

Ирина Петровна

Поздней осенью пятьдесят четвертого года Ирина Петровна, участковый детский врач Красносельского района, подобрала Нюру на улице, а точнее – в собственном дворе на скамеечке. Она просто не смогла пройти мимо зареванной девицы от силы лет пятнадцати, в платке и нелепом плюшевом жакете.

– Баушка, – девчонка постаралась скрыть слезы, – баушка, не скажете, как мне отсюдова до вокзала добраться?

Ирина Петровна тихо содрогнулась при слове «баушка», но тут же рассердилась на себя. Петеньке, ее единственному сыну, могло бы исполниться сегодня тридцать четыре, ей самой пятьдесят шесть – бабушка и есть. Только без детей и внуков.

Историю с поездкой в Москву придумала Нюрина старшая сестра Лидия. В конце пятьдесят третьего, когда широко стали вводить новые паспорта, появилась призрачная надежда, что и в село придет новая жизнь. Как же! Были бесправные колхозники и остались. Чтобы получить для Нюры справку в сельсовете сроком на один месяц, Лидка отдала председателю двух молоденьких курей и двадцать рублей в придачу. Это ее школьный учитель надоумил. Мол, если ребенок до шестнадцати лет сумеет попасть по справке в город и найти какую-нибудь работу, то при большом везении сможет и паспорт там получить, и прописку. А уж если стукнуло шестнадцать – считай, пропало, навсегда припишут к колхозу. Шестнадцать Нюре исполнялось через пять месяцев, поэтому Лидка спешила, даже с председателем не торговалась, хотя могли бы в другом разе и на десяти рублях сойтись.

Только не надо думать, что Лидия так самоотверженно боролась за будущее сестры ради самой Нюры, – просто хата у них была очень тесной. Мама еще два года назад надорвалась на ферме, говорили, кила у ней защемилась – пока лошадь выпросили, пока везли по ухабам до центра, она и отмучилась. Отец в сорок третьем пропал без вести, а под самую зиму в деревне пожар случился, пять домов захватило. Они с сестрой хоть и с краю оказались, но сени сгорели начисто. Кое-как заложили стену старыми досками – настоящий-то ремонт одним не потянуть! И тут как раз к Лидке посватался Иван Макарыч. Хороший человек, но бездомный и без одной руки. Такая выпала судьба, что, пока он на фронте воевал, а потом по госпиталям валялся, жена с детишками померли от лихорадки, а дом соседи растащили на дрова. И то подумать – три года без хозяев простоял. Нюра и сама понимала – чай не маленькая, – что привести Ивана Макарыча Лидии некуда. Даже если она на печку переляжет, отгородиться не получится – теснота!

Вот и поехала Нюра в город одна-одинешенька. Лидка, правда не поскупилась, мамин парадный жакет отдала и два платья, не говоря про исподнее, но где искать младшей сестре работу, она и сама не знала. В городе людей много – кто-нибудь подскажет!

Поезд из Костромы приходил на Ярославский вокзал, а больше ничего Нюра не запомнила. Целый день прослонялась по окрестным переулкам, потом на трамвае проехала несколько остановок – хоть согрелась. Ни в магазинах, ни в лавках о работе даже разговаривать никто не стал – сразу гнали прочь. У одной тетеньки с ребенком стала спрашивать, как в няньки устроиться, но та сказала, что без прописки незаконно. Только и оставалось, что сесть в чужом дворе на лавочку, выплакаться и ехать обратно.

Кирилл Федорович Балановский не слишком обрадовался появлению Нюры в их доме. В прежние времена, когда они с женой и сыном жили в просторной квартире с библиотекой и роялем, а при кухне находилась отдельная комнатка для прислуги, было бы уместно пригласить домработницу. Сколько может его ненаглядная Иринушка и прибирать, и варить, и по лавкам бегать, и при этом детей лечить по всему району! Но в недоброй памяти тридцать девятом по глупейшему бездарному доносу профессора арестовали, сына Петю отчислили с первого курса медицинского института, а квартиру отобрали. К счастью, Ирина Петровна уже давно лечила детей у всех вершителей судеб своего района от зав. райисполкомом до местного управдома, поэтому их с Петей не окончательно выселили, а предоставили две смежные комнаты в большой угловой квартире, где проживали еще четыре семьи. Они даже сумели перевезти книги и рояль. Петя устроился санитаром, а по вечерам самостоятельно продолжал изучать медицину. Отречься от отца он категорически отказался.

Грянувшая вскоре война принесла Ирине Петровне одно за другим неожиданную радость и страшное, смертельное горе. В январе сорок второго года Кирилл Федорович возвратился домой живым и практически невредимым, если не считать двух выбитых зубов, и опять возглавил свое нейрохирургическое отделение. В газетах причину вопиющего абсурда деликатно назвали перегибами. Но их единственный чудесный мальчик, названный в память Ириного папеньки, знаменитого архитектора Петра Виноградова, гордый, талантливый мальчик, не унизивший себя отказом от арестованного отца и добровольно ушедший на фронт, их Петенька, не вернулся никогда.

Балановские продолжали жить в тех же двух комнатах коммунальной квартиры – одна служила спальней и кабинетом, поскольку Кирилл Федорович засиживался допоздна, а Ирина Петровна любила засыпать под шуршание страниц или скрип его пера, а вторая комната называлась столовой, но была также гостиной и гардеробной. Спрашивается: что мешает пристроить за шифоньером сундучок для Нюры? У кого хватит сердца отправить сироту обратно в недобрый, нелюбимый дом?

Вначале Нюра сильно разочаровала Ирину Петровну. Учиться она не хотела категорически, читать не любила, имя Анна называла барским и только мечтала начать какую-нибудь работу, за которую платят деньги. При этом готовить не умела (да она и продуктов нормальных не видала!), а представление о чистоте и порядке имела смутное. Но постепенно все наладилось, Ирина Петровна оставила идею «благородства и просветительства», как любил шутить ее муж, выучила девочку работе по дому и назначила ежемесячную зарплату. Правда, профессор посмеивался, что он сам готов за такую зарплату мести веником, но кто его слушал! Через пару месяцев написали официальную заявку в домоуправление, Нюру оформили домработницей, и в шестнадцать лет она наконец получила вожделенные паспорт и прописку.

Шли годы, уходили в прошлое недавние кошмары. После ХХ съезда партии Кирилла Федоровича официально реабилитировали, вокруг бурлила какая-то иная жизнь: молодежный театр Ефремова, фильмы Чухрая, чтение стихов на площади. А Балановские дружно старели, и только навсегда двадцатилетний Петенька продолжал улыбаться со стены в кабинете.

В день своего шестидесятилетия Ирина Петровна официально ушла на пенсию. Провожали ее с почетом, вручили грамоту и огромный букет гладиолусов, и в завершение мероприятия главный руководитель районного отдела здравоохранения преподнес бесплатную путевку в Кисловодский санаторий на двадцать четыре дня.

– Поезжай, матушка. – Муж был искренне рад за Ирину Петровну. – Заслуженный отдых не менее важен, чем почетная грамота, хе-хе! А мы тут с Анной не пропадем, а с Нюрой тем более! Ты помнишь, какой борщ она смастерила на майские праздники?

– Тоже скажете, Кирилл Мефодич! Кто ж вашу хозяйку переплюнет! – Нюра зарделась и стала обмахиваться передником.

Это было отдельным семейным анекдотом. Нюра по аналогии со святыми братьями Кириллом и Мефодием с первого дня принялась звать профессора «Мефодич» вместо «Федорович», что ужасно веселило обоих супругов. Хорошо хоть, баушкой Ирину больше не называла!

– Знаю я вас, – рассмеялась Ирина Петровна, – хитрецы, небось одним мороженым будете питаться!

Сразу по возвращении Ирина Петровна заметила нехорошую перемену в доме. Муж похудел и побледнел, с раннего утра, не завтракая, уезжал в больницу, а в выходные старался не выходить из кабинета. Несколько раз она заметила, как Кирилл сует под язык валидол. Господи, шестьдесят четыре года, гипертония, сахар пошаливает! А если еще вспомнить пережитый арест и гибель сына! В ужасе она позвонила старому другу семьи, кардиологу Миркину, договорились, что Игорь Наумович заедет как бы в гости и постарается уговорить Кирилла на обследование. Как ни странно, профессор не стал спорить (видно, совсем плохо себя чувствовал!) и на следующий день лег в кардиологическое отделение.

Было тоскливо и горько находиться одной в доме, не бежать на работу, не слышать по вечерам шелеста его страниц. Вдруг накатили воспоминания – как познакомились, переписывались – ведь она была питерская, а Балановский – коренной москвич. Потом он приехал, встретились на Прачечном мосту, она ужасно волновалась и стыдилась потрепанного маминого пальто. А Кирилл вдруг встал на одно колено, прямо в сырость и грязь, и попросил ее руки. Боже мой, как она растерялась! И руки не подала, дурочка, потому что перчатки тоже были мамины и совсем прохудились.

А теперь ей шестьдесят лет, ему и того больше, но любовь не уходит и не умирает, как думают молодые. Именно так – не уходит и не умирает.

Кирюша получал капельницы и физиотерапию, давление почти нормализовалось, но проба с нагрузкой показала преходящую ишемию. Миркин недовольно качал головой и откладывал выписку. Нюра тоже переживала, пряталась у себя в закутке, плохо ела, даже плакала потихоньку. Все-таки доброе сердце у девочки, что ни говори.

Только через месяц профессор вернулся домой со строгим предписанием продолжать лечение, не волноваться, избегать физических нагрузок и подумать об уходе с работы, хотя бы временно. Стояло бабье лето, они не спеша бродили в парке Горького или ехали на трамвае в Третьяковскую галерею. Оказалось, в будние дни там совсем мало народу. Ирина Петровна пыталась пересказывать смешные фильмы или прочитанные книги, особенно ей нравился недавно вышедший «Сентиментальный роман» Веры Пановой.

– Ну как ты не помнишь?! Она же «Сережу» написала – такая чудесная повесть! И «Евдокия». Даже Нюра прочла и потом долго охала и ахала.

Кирилл Федорович ничего не отвечал, только крепко держал жену за руку, словно прощался.

Потом зарядили дожди, муж на работу больше не вернулся, днями разбирал старые рукописи, написал большую статью о клинической картине метастазов головного мозга. К несчастью, ему не раз приходилось вести таких больных.

Однажды с утра Нюра вдруг расхворалась, побледнела и стала сползать по стенке, держась за живот. Она и раньше жаловалась на тошноту и слабость, но выглядела прекрасно, даже пополнела и расцвела. Что ни говори, девятнадцать лет – девица на выданье! Однако в этот раз Ирина Петровна немного испугалась и вызвала скорую. Они вместе уехали в больницу, по дороге молоденький доктор заикался и задавал странные вопросы: есть ли отвращение к запахам, когда появилась тошнота по утрам? Старая дура, как она сама не догадалась! Понятно, что Нюру выписали в тот же день. Никто не видал более здоровой беременной женщины. Пятый месяц, никакой анемии, сердцебиение плода прекрасное. Они договорились не волновать понапрасну Кирилла Федоровича, Ирина Петровна сама поговорит с ним вечером.

– Нюра, только скажи: от кого? Я не стану ничего предпринимать без твоего согласия! Но отец должен нести ответственность. От кого у тебя ребенок?!

– Да какая вам забота, от кого? От меня! Рожу мальчика, назову Сережей – ох, какая книжка душевная! Я и отчество придумала – Петрович. Будто от вашего Петеньки – здорово, правда?

Господи, этого еще не хватало! И где она собирается жить с ребенком, на какие средства? Они сами немолоды и нездоровы, смежные комнаты в коммуналке – не такие большие хоромы. Но что можно сказать этой дурочке?

Только поздно вечером она решилась заговорить с мужем:

– Кирюша, ты только не волнуйся и не начинай сразу огорчаться. На нашей жизни это практически не скажется. Даже радость, если задуматься: новая жизнь, совсем другая тема. И потом, куда она пойдет?

– Господи, о чем ты? Что случилось?

– Да ничего особенного не случилось. Нюра беременна. Главное, уже пятый месяц – зачем-то скрывала, дуреха!

Кирилл ничего не ответил. Совсем ничего, хотя по-своему ладил с Нюрой и никогда не был злым и равнодушным человеком. Наверное, есть предел любому насилию. Ирина Петровна решила немного переждать и подумать. Может быть, снять Нюре комнату в другом доме и продолжать платить зарплату? Она вспомнила, как ходила беременная Петенькой, как молодой Кирилл Федорович дрожал над каждым ее шагом, правдами и неправдами добывал яблоки и творог. Однажды даже обратился к Луначарскому и получил заказ на серию из трех учебников по редким болезням в неврологии, демиелинизации спинного мозга и стволовым расстройствам. На вырученные деньги купили настоящую детскую кроватку и голубое стеганое одеяльце. И это в голодные и холодные двадцатые годы!

Через несколько дней раздался звонок и чужой крикливый голос позвал к телефону гражданку Балановскую. Боже мой, опять арест?! Или какая-то авария? Сердце ее сразу почувствовало беду.

– Але-але-е-е, меня слышно? Балановская? Срочно бегите на Каланчевку! Овощной магазин увидите, вот прям напротив! Да не знаю я, что случилось, пробивал в кассу и стал падать. Прям на ящики! Да вы бегите, бегите, он вам велел звонить!

Боже мой, она ведь детский врач и не обязана сразу сообразить, что у человека развивается инсульт! Но она все же сообразила, и успела вызвать скорую помощь, и добежать рядом с носилками до реанимации, крепко держа его за холодную, безжизненную руку. Но спасти не успела.

На похороны собралась целая толпа – коллеги, ученики, пациенты. Говорили положенные речи, сокрушались о раннем уходе, но, наверное, думали, что не так рано – шестьдесят пять лет. И на войну не попал, и арест был недолгим, и почет до самой смерти. Везунчик.

* * *

Мальчик родился в начале марта. Крупный, здоровенький мальчик Сережа. Даже при всех закидонах и откровенной дурости своей мамаши, которая не признавала прикорм, окунала соску в мед и кормила младенца жеваным хлебом, ничего страшного, кроме диатеза, с ребенком не случилось. Да Ирина Петровна и не имела сил с ней спорить. Она продолжала платить Нюре зарплату, хотя при ее скромной пенсии это становилось все сложнее, к тому же Нюра с ребенком полностью занимали теперь большую комнату (ту самую столовую-гостиную), но не могла же она предложить кормящей матери платить за жилье!

Старые друзья и знакомые навещали все реже, только Игорь Наумович Миркин продолжал заходить и даже уговорил Ирину Петровну пройти обследование сердца и сосудов. Слава богу, ничего особенного не обнаружили.

Так прошло еще несколько лет. Нюра располнела и повзрослела, отвела Сережу в садик, потом в школу, а сама не без помощи Миркина получила должность кастелянши в его же кардиологическом отделении. Теперь она была совершенно счастлива: трудовая книжка, стаж, законный отпуск, пенсия! И работа нетяжелая – грязное белье сдай, чистое прими, зато хлеб и масло бери без ограничений, да и пару новых полотенец можно домой прихватить.

Сережа рос вежливым, спокойным мальчиком. В отличие от матери, рано полюбил читать и, что интересно, выбирал любимые Петины книги – про Гулливера и барона Мюнхгаузена. Он даже внешне до удивления напоминал Петеньку, или Ирина Петровна от старости и тоски придумала? Она еще в октябре купила новое издание «Графа Монте Кристо» и собиралась подарить Сереже на Новый год. Рановато, конечно, но пусть останется на память.

Как раз под Новый год Нюра и завела тот разговор.

– Ирина Петровна, голубушка, надо нам всерьез дела обсудить. Давно хочу поговорить, да как вспомню Кирилла Мефодича, так плакать принимаюся.

– Конечно, Нюра, я и сама все плачу – как примириться с такой потерей? Так о чем речь?

– Не знаю, как и сказать. Вы ведь не молодеете, Ирина Петровна, дорогая, скоро семьдесят – не ровен час случится болезнь или другая беда. Ох, типун мне на язык! Я ведь о чем – надо бы квартиру оформить. Да и фамилию Сереже не грех поменять – в третий класс пошел, пусть привыкает.

– Нюра, я что-то перестала понимать. Квартира коммунальная, но наши две комнаты никто не отнимает. И при чем тут фамилия Сережи? А-а, ты думаешь, что если Сережу фиктивно записать Балановским, то обе комнаты ему перейдут?

– Почему это фиктивно? Он и есть Балановский. Я в отцы вашего Петеньку записала для приличия, чтоб люди зря не болтали, но вы-то понимаете, что он ему не отец, а брат.

– Что?!

– Господи, Ирина Петровна, неужто вы до сих пор не догадались? Это ж давно сладилось, еще когда вы в санаторий уезжали. Только не подумайте плохого: Кирилл Мефодич не снасиловал и не принудил, я сама к нему подлегла. Он хоть и старый, но мужчина был в силах и ласковый такой, а женскому телу пуще всего ласка требуется. Я до него каких мужиков видала? Дворника да управдома!

– И долго это… это продолжалось?

– Да как вы воротились, так и кончилось. Велика беда! Старику молодая любовь в утешение. У вас-то давно ничего с ним не было – мне ли не знать за стенкой. А Сережа как на отца похож, неужто не заметили? Что он, что Петя – отцовские копии.

Она не могла ответить, потому что сердце закатилось в горло и давило там, не позволяя вздохнуть. Еще мелькнула глупая мысль, что сердце недавно проверяли, ничего страшного.

– Ой, матушки, ой, плохо вам? Может, Игорю Мироновичу звонить?

Миркин примчался очень быстро и все устроил. Все как она просила. Адвокат приехал, завещание составили, Ирина Петровна нашла в себе силы подписать. Все имущество, книги, картины и рояль наследует Сергей Петрович Печенкин, 1959 года рождения, при условии, что он с сегодняшнего дня будет носить фамилию Балановский. Опекунами до его совершеннолетия назначаются Анна Матвеевна Печенкина и Игорь Наумович Миркин. Ребенок должен учиться в Москве и получать надлежащий уход.

На Нюру Ирина Петровна не глянула ни разу, только резко отдернула руку, когда та пыталась ее поцеловать. И образок оттолкнула от лица.

На вскрытии обнаружили очень странную картину: верхушка левого желудочка разбухла и прекратила сокращаться, а все остальные отделы сердца оставались нормальными – ни тромбоза, ни кровотечения. Бедный Игорь Миронович Миркин, прекрасный кардиолог своего времени, так и не смог поставить диагноз. Да и никто бы не смог. Только в девяностом году японский ученый Хикару Сато описал это явление и назвал «кардиомиопатия такоцубо», или «синдром разбитого сердца». Господин Сато справедливо предположил, что при тяжелом эмоциональном потрясении мышца сердца может внезапно расшириться и перестать работать.

Сережа

Сергей Балановский почти не помнил себя в детстве: детсад, потом школа, футбол, коньки. Велосипеда у матери так и не допросился – не столько жалела денег, сколько боялась, что разобьется или (не приведи бог!) попадет под машину. Мать вообще всего боялась – пожаров, болезней, сглазу. И на самолете ни разу не летала, сколько он ни уговаривал. Даже в тот единственный раз, когда ей дали от работы путевку в Крым, потащилась тридцать шесть часов на поезде. В плацкартном вагоне, можете не сомневаться.

Единственным по-настоящему хорошим воспоминанием детства были книги. Благо от деда досталась прекрасная библиотека. Бабушка, пока была жива, часто читала ему вслух захватывающие истории про Гулливера, барона Мюнхгаузена, остров сокровищ. Но самую любимую книгу Сережа нашел только через два года после бабушкиной смерти – «Граф Монте Кристо». Самое грустное, что на книге стояла надпись: «Сереженьке с Новым 1967 годом. Будь счастлив!» А сама бабушка умерла осенью 1966-го. Мать говорила, что бабушка, в отличие от деда, почти не болела и умерла внезапно и непонятно, даже Игорь Наумович Миркин не смог поставить диагноз. Кстати, Игорь Наумович бывал их практически единственным гостем – он обычно приходил к чаю по субботам, приносил пирожные, проверял Сережины уроки и даже настоял, вопреки материнскому ворчанию, чтобы к Сереже приходили учительницы музыки и английского языка. К сожалению, он был старенький и тоже умер, когда Сергею исполнилось шестнадцать лет.

А больше особых гостей у них и не бывало, если только знакомые медсестры из маминой больницы. И еще иногда приезжала из деревни тетка Лидия, вечно сердитая и недовольная. Она ревниво осматривала их жилье, шкаф, посуду, резную тумбочку у окна. Почему-то особенно ее злил рояль. Мать заискивающе улыбалась, накрывала на стол парадную бабушкину скатерть, подавала дорогие редкие продукты типа икры и копченой колбасы. Какая ерунда, не стоит и вспоминать! Тем более тетка приезжала редко, а потом и вовсе перестала – у нее страшно болели суставы после перенесенного ревматизма.

Да, семья у него странная получалась, если задуматься. Дед и бабушка были, и мать, и даже тетка, а отца – никогда. Лет до восьми Сережа считал своим папой бабушкиного сына Петю – того самого, что улыбался с портрета в кабинете. Ведь его так и звали – Сергей Петрович! Однажды он решил похвалиться во дворе, как героически его отец погиб на фронте, и тогда один большой пацан под громкое ржание остальных грубо и внятно объяснил, какова роль мужика в появлении ребенка. И что больше девяти месяцев от траханья до появления младенца пройти не может, а не то что пятнадцать лет! Тогда он решил расспросить мать, но она только рассердилась и заявила, что не его ума дело, у половины детей нет отцов – и ничего, живут себе! Сережа уже слышал в том же дворе, что многие люди были арестованы и погибли гораздо позже войны, особенно врачи, но об этом дома запрещали разговаривать. Может, среди них оказался другой бабушкин сын? Ясно одно: спрашивать не надо – вырастет и сам разберется! Главное, все они родные, у всех одинаковая фамилия.

К сожалению, ко времени окончания Сережей последнего класса совсем никого из родных не осталось, иначе он не совершил бы такую глупость и не стал поступать в медучилище. Но мать как с цепи сорвалась! Кто-то из сотрудников ее надоумил или сама решила, неизвестно, но она день за днем твердила как заведенная. Даже по радио передавали, что после училища в мединститут легче принимают. И что он о себе возомнил? Или не слыхал, что там конкурс немереный, не таких умников отсеивают! Если бы кто из знакомых врачей или профессоров остался, а так одна Нюра Печенкина – профессор прачечных наук. Главное, в медучилище точно дадут отсрочку от армии, а потом в институте опять дадут, она специально у себя в отделе кадров спрашивала. Или мать ему зла желает?!

Что будет, если восемнадцатилетнего половозрелого мужика загнать в общество одних девчонок? А если при этом они порядочные дурехи, думают только о романах, учатся плохо, и ты среди них круглый отличник и сказочный принц? Так все и получилось. Через полгода он закрутил глупейший, держащийся исключительно на первом в жизни сексе роман, а еще через три месяца его «возлюбленная» сообщила, что беременна. Ирка Малышева, лентяйка и троечница, с очень красивыми ногами и огромными коровьими глазами. Больше рассказать нечего, кроме того, что они поселились вместе с его матерью в тех же двух комнатах, что после родов она растолстела, учебу забросила, готовить не хотела и не умела и только целыми днями болтала по телефону с подружками и ела мороженое. Сергей продержался два года, выслушал от матери все полагающиеся в таких случаях упреки и наконец предложил своей злополучной жене уехать к родителям в Малаховку при условии, что он полностью продолжает содержать дочь. Очень жалко было расставаться с Катенькой, забавной и хорошенькой, как кукла, – она уже начинала болтать и научилась пить из чашки, сморщив крошечный круглый нос, – но другого выхода Сергей придумать не мог. Благо Ирка тут же завела в Малаховке новый бурный роман и против развода не возражала.

Понятно, что Балановский окончил училище с отличием, особого труда не потребовалось на фоне других студентов. Действительно, по программе медсестер легко поступил в Первый медицинский, где когда-то преподавал дед, и получил освобождение от срочной службы, потому что в институте есть своя военная кафедра. К счастью, дипломированным медбратьям первые три года разрешалось учиться на вечернем и параллельно работать – как иначе содержать Катеньку? С пятого курса взял академический и устроился в Склиф на полторы ставки, благо в травматологии платили больше, чем в терапии. Потом к учебе вернулся, но ночные дежурства не бросал, чуть не сдох от постоянной бессонницы и усталости. Не факт, что, не появись в его жизни Таня, он вообще потянул бы такую нагрузку.

* * *

– Серегина! – неожиданно громко заорала какая-то административная тетка, приведя Балановского в травматологию. – Получи новобранца! Как по заказу – Сергей, ха-ха! Прошу любить, учить и воспитывать в духе победившего социализма.

Ну да, фамилия у нее была такая – Серегина. Ничего особенного – Серегина Татьяна, толковая, расторопная медсестра, ей не в первый раз поручали новичков.

У нее были небольшие и очень ловкие руки. В самую тонкую вену шла на ощупь, ласково поглаживая кожу на руке, словно уговаривая. И всегда попадала с первого раза! Сергей постепенно тоже научился, но ее мастерства не достиг. И перестилала лежачих легко и безболезненно: вот простынку с одной стороны сложим, потом аккуратненько перевернем на чистую сторону, потом вторую половину подтянем. А в самой от силы пятьдесят пять килограммов!

Таня жила в двухкомнатной квартирке, доставшейся в наследство от покойной матери, была старше Сергея года на три, тоже разведена, о бывшем муже никогда не упоминала. Пятилетнюю дочку звали Марусей, и Сергей с тайной ревностью признавал, что его Катьке до нее далеко. Маруся знала все буквы, умела считать до ста, прекрасно рисовала настоящими красками и практически никогда не вредничала. Очень хорошая, спокойная девочка, вся в мать.

Примерно через год после начала его работы в травматологии мать вызвала Сергея на важный разговор. Так и сказала: «очень важный разговор». Оказывается, пока он вкалывал и сдавал экзамены, в районе начались преобразования, в частности расселение коммуналок. И вот теперь им предлагают сдать свои две комнаты и получить взамен двухкомнатную квартиру в новостройке. Понятно, что у черта на рогах! Вдруг ужасно защемило сердце. Любимый бульвар, старые липы во дворе, подъезд с витыми перилами и немного облезлой лепниной на потолке, старомодные высокие окна с тяжелыми рамами, рояль, наконец.

– А ты подумала, как мне оттуда добираться до работы? А в институт?

– А ты подумал, что мать всю жизнь в проходной комнате (да, она уступила ему кабинет после смерти бабушки), что не может ни в уборную нормально сходить, ни помыться? Сыночек, представь: заведем новую посуду, пироги станем печь – все ж таки своя кухня, не общественная. И что тебе рояль? Ну играл немножко, так ведь давно не подходишь! А за него хорошие деньги дают. Окончишь институт, женишься, купишь себе пианино – и играет, и места не занимает.

Он не нашел в себе сил спорить. Если задуматься, мать сирота, с пятнадцати лет в прислугах, в двадцать его родила и ничего в жизни не видала, кроме грязного больничного белья. И откуда он стал Балановским?

– Скажи только одно: кто мой отец? Или я от святого духа?

– Почему это от святого духа? Ты от хорошего умного человека, профессора – стыдиться не приходится!

– Мать, что ты городишь?! От какого профессора?

– От того самого, Кирилла Мефодича. Не дед он тебе, а отец, давно пора догадаться. Ох, рано помер, голубчик, не успел тебя повидать.

– Что?! Вот гад! Сколько ему лет было, старому козлу? А бабушка?!

– А что бабушка? Я ее жизнь не нарушила, знала свое место. Как она была хозяйкой, так до самой смерти и осталась. Но не простила меня. Душой чую: на всю жизнь прокляла. Иной раз проснусь среди ночи, и такой страх накатывает.

– Вот-вот, надо думать, не зря! Я вообще не понимаю, как ты могла так подло с бабушкой поступить? Самое настоящее предательство! Сама рассказывала, что она тебя буквально на улице подобрала.

– А ты не суди раньше времени! Что ты, сопляк, в жизни понимаешь? Только и успел ребенка заделать да бросить, пусть безотцовщиной растет. Подлость – это когда по расчету, а не по любви. А я Мефодича своего любила по-настоящему. Что ж, старый, зато ласковый, красивый, благородный. Руки мне целовал, прощения просил. И на рояле на своем как играл, как играл!

Через полгода они переехали. Рояль продали, больше Сергей никогда ни к одному инструменту не подходил.

* * *

Сначала он просто заходил иногда, потому что Таня жила прямо напротив Склифа – не нужно тащиться на метро и потом еще полчаса на автобусе после бессонной ночи. Таня стелила ему толстое ватное одеяло на диванчике в Марусиной комнате. Было очень тепло и спокойно, отдыхали натруженные ноги. Потом варили готовые пельмени, пили очень горячий сладкий чай, обсуждали случаи на работе.

Она все понимала, поддерживала с учебой, подменяла в ночи перед экзаменами. Никогда у Сергея не было лучшего друга и единомышленника. Перед Новым годом вместе отправились покупать детям подарки. Катеньке выбрали дорогую нарядную куклу в большой коробке, а Марусе – смешного лохматого зайчика.

– Может, Марусе тоже возьмем куклу? Зайчик как-то слабовато.

– Ничего, она обожает «Ну, погоди!», а теперь получит зайчика как старого доброго друга. Всем нужны друзья, даже маленьким девочкам. Кстати, ты где отмечаешь? Ты ведь не дежуришь? Я тоже. Впервые отбилась за последние три года. Хочешь, приходи к нам – Маруся будет счастлива.

Когда они поженились, Сережа удочерил Марусю и переписал на свою фамилию. Катька тоже носила его фамилию, конечно. Пусть будет много Балановских! К сожалению, Катерина все больше походила на мать – такая же красотка и такая же лентяйка: ни учиться, ни читать не заставишь. Но хороша, паршивка, чудо как хороша! Они часто брали ее на выходные и гуляли вчетвером.

Если ни у кого из них не выпадало ночного дежурства, что случалось нечасто, Таня садилась рядом с Сергеем на диван и клала голову ему на плечо. Тихонечко так сидела и смотрела, как он читает справочник по нарушениям ритма или газовому обмену. Она умела не мешать.

– Знаешь, – прошептала она однажды, – я раньше очень смерти боялась, а теперь совершенно не боюсь.

– Что за глупости?

– Никакие не глупости. Мама умерла от рака груди, и бабушка тоже. Я страшно боялась, что заболею и Маруся останется одна. А теперь не боюсь. Ты ведь ее не бросишь?

– Я?! А других вопросов ты не придумала, малость поумнее? Слушай, у меня идея: давай родим пацана. Исключительно для разнообразия, девочек я все равно больше люблю!

Через год родилась Пуся – Полина Сергеевна Балановская, жутко смешная, с задорным хохолком на макушке, вылитый пацан! Вот что значит вовремя высказать желание!

Теперь он был по-настоящему богат и счастлив: Таня – лучший друг и главная точка опоры, – три любимые дочки, собственный уютный дом размером в 34 метра и, наконец, новенький сверкающий диплом врача.

Борис Ефимович

Если бы не Ленка Ясинская, Боря ни с какого боку не влез бы в эту историю и теперь не чувствовал бы себя без вины виноватым идиотом. Что с того, что на первом курсе он был влюблен в Ленку и даже хотел бросить институт, когда она вышла замуж за ханурика с мехмата? Прошли те времена! Но все-таки не смог отказать, когда она заявилась с очередной идеей. У Ленки, при всем ее добром сердце, была одна утомительная черта – она спасала. Двоечников, неудачников, больных детей, одиноких старушек. При этом не имело значения, что никто ее лично не просил вмешиваться и ложиться под поезд. Вот и на этот раз:

– Борь, ты представь! Поступает на первый курс милая девочка, тургеневская барышня – коса, стихи, фортепианный этюд Шопена, папа заслуженный учитель, мама невропатолог. Однокурсники смотрят с уважением, как на бокал изысканного шампанского, но предпочитают кружку пива. И тут является один мажор, чей-то сын или внук – помнишь, когда-то весь Президиум Верховного совета своих отпрысков у нас учил? Так вот, является и начинает ухаживать по полной программе: цветы, билеты в Консерваторию, томик Ахмадулиной с черного рынка. Благо ему это ничего не стоит. Угадай, что дальше?

– Бросил беременную?

– Нет! Знакомит с родителями, делает официальное предложение. Те не возражают – девочка-то хорошая и даже не еврейка.

– Так в чем проблема, что ты мне голову морочишь?

– Она сама ушла! Из отдельной трехкомнатной квартиры на Садово-Сухаревской. Как только этот козел загулял (сам понимаешь, ждать недолго пришлось), она собралась и ушла к маме с папой. На регистрацию не явилась, ребенку дала свою фамилию. Я же сразу сказала: тургеневская барышня.

– И теперь ты хочешь, чтобы я на ней женился?

– Ну не так глобально. Борь, помоги ей на работу устроиться. Уже в трех местах вернули документы – семейка мстительная оказалась. Я знаю, ты можешь.

Главное было поймать момент, когда начальник отдела кадров уйдет в отпуск, и обратиться напрямую к заму главврача Петру Павловичу Тимченко, потому что Петр Павлович питал слабость к симпатичным молодым докторшам. Не подумайте дурного, просто приятно человеку в шестьдесят пять лет видеть на утренней конференции милую девушку, а не какого-нибудь небритого Каплана.

В начале августа девяносто первого новая доктор Мария Дмитриевна Зимина, двадцати четырех лет от роду, приступила к работе в третьей терапии.

Надо признать, действительность превзошла Ленкины описания. Мало того что коса, античная фигура, огромные серые глаза в крапинках, – Маша Зимина неплохо справлялась с работой и очень мало разговаривала. Последнее достоинство Боря не мог не оценить отдельно. То есть все было бы прекрасно, если бы не реакция Сереги Балановского.

Боре нравился этот доброжелательный, открытый парень, нравились его рассказы о дочках (фотографии всех трех красовались на стене над Сережиным столом), его постоянное стремление учиться, набирать клинический опыт, который в институте не получишь. Вот угораздило мужика столько лет потерять в медучилище – сейчас бы мог заместителя заведующего получить. Тем более сам Каплан все равно скоро уедет.

Нет, Балановский ничего особенного не сказалпри появлении Марии Дмитриевны и тем более не сделал – он только застыл. Застыл и, кажется, перестал дышать. И лицо покрылось красными пятнами. Может, скрытая гипертония у мужика? Главное, все заметили! Буквально все заметили, включая главную сплетницу – старшую медсестру Люду, – но никто и глазом не повел. Наоборот, дружно заспешили по своим делам, как в плохом кино. С этого дня началась одна из самых странных любовных историй, которую Каплану случилось видеть.

Потому что ничего не происходило, абсолютно ничего. Мария Дмитриевна спокойно и грамотно вела своих больных, Сергей Петрович – своих, никто не видел, чтобы они разговаривали друг с другом. Все так же после утренней конференции звонила жена Балановского, все так же Сергей хвастал проделками дочек, бегал за подарками к празднику. Уже все знали, что Катя заказала платье, Маруся – фломастеры, а Полина, к полному восторгу отца, – заводной паровозик. И при этом они не разлучались ни на минуту! Где бы ни появлялась Маша, куда бы ни спешил Сергей, они всегда оказывались рядом, словно в отдельном круге притяжения. Иногда они вместе приходили на работу, чаще – вместе уходили. Кто-то видел, как они молча идут по тропинке вдоль парка, кто-то заметил крошечный букет цветов сначала у Сергея в рукаве, а потом у Маши в сумке. При этом самые болтливые тетки – буфетчицы, санитарки, медсестры – молчали, как красные партизаны, словно подписали коллективный договор.

Однажды Борис встретил их обоих в Сокольниках. Дул сильный ветер, почти облетевшие листья уже не украшали деревья, а лежали на дорожке грязным, липким ковром. Они не держались за руки, не целовались. Только на мгновение Сергей снял перчатку с ее озябшей руки, подышал на пальцы и поцеловал в ладонь. И она в ответ тихонько погладила его склоненную голову. Черт знает что! Не хотел бы Боря оказаться на месте Сергея. Или хотел бы? Несомненно одно: Маша была женщиной Сергея, его единственной женщиной. И она была чрезвычайно хороша, неописуемо хороша. И она явно его любила.

Борис вдруг вспомнил любимую Ленкой Ясинской Ахмадулину: так много и нескромно блещет красой любви лицо мое.

Пришел Новый год, который всем отделением решили дружно отпраздновать за два дня до 31-го. Особенно обрадовались дежурящие. Магазины стояли совершенно пустыми, если не считать банок с березовым соком, но русскому человеку не привыкать – стол накрыли неплохой. Весь предыдущий день женщины с огромным энтузиазмом пекли пироги, заведующий купил новые украшения на пластмассовую больничную елку, старшая медсестра Люда раскошелилась на настоящую вишневую наливку, которую эти дураки тут же развели спиртом. Маша принесла салат, Сергей – бутылку армянского коньяка. Борис вдруг подумал, что раньше они никогда так не праздновали, максимум опрокидывали по стопке и бежали домой. Кажется, всех накрыло одной волной.

Расходились поздно. В темном коридоре Борис увидел молча стоящего Сережу с перекинутой через руку Машиной шубкой. Он на минуту глянул на Бориса и отвернулся, но Каплану хватило. Столько было в этом взгляде тоски и беспомощности, что оставалось только поскорее уйти. А что еще он мог сделать, как помочь?

А дальше жизнь Бориса Ефимовича Каплана покатилась так стремительно, что уже не оставалось времени и сил на чужие проблемы. Еще хорошо, что они уезжали всей большой семьей – с родителями и сестрой, – иначе можно и помереть от разлуки. Первое время в Израиле он часто вспоминал Сергея и его последний взгляд в темноте, но что тут говорить!

Доктор Барух, ординатор Муалем, как всегда, пытался свалить на заведующего какую-нибудь неприятность:

– Доктор Каплан, выручайте! Там одна ненормальная старуха скандалит. Ни на одном языке не говорит, только вы и можете понять!

– Ты считаешь, что я специалист по языку глухонемых, или она все-таки говорит на русском?

– Да кто же разберет! Фамилия еще смешная, гы-гы! Пиногеноф! Слыхали такое, пин[6] у нее в генах!

– Финогенова, небось, – «ф» на «п» только в иврите переходит.

– Что ты говоришь! То-то я смотрю: у дочки учебник называется «Писика» – еле допер, что «Физика».

Старушка в толстом махровом халате сидела на койке и ругалась матерными словами. Громко и отчетливо. Откуда ей было знать, что русский мат в Израиле понимает каждый подросток? В истории болезни, как он и ожидал, значилось «Финогенова». Да-да, Лидия Финогенова, гражданка Израиля.

– Батюшки светы, Лидия Ивановна, сколько лет, сколько зим! И давно вы у нас израильтянкой заделались?

– Ой, Боренька, неужели ты? Глазам своим не верю, радость какая! А то здешние дураки ничего не соображают, кричи не кричи. А я уж целый год как израильтянка. У меня ведь дедушка по маминой линии был Копелович, старый революционер, так что всё по закону. И племянница за евреем замужем – вот она меня и перетащила. Хорошая страна, теплая, только люди больно шумные. И грязи много, это вам не Москва. Скучаю, Боренька, так скучаю.

– А что ж вы не воротитесь?

– Нет, погожу пока, ковида боюсь! У вас-то прививки надежные, а у нас что попало. То советуют старикам делать, то пугают, что опасно. Вот ты сделал?

Было неприятно и грустно видеть прежнюю партийную начальницу такой жалкой. Раньше он бы нашел, что сказать этой стерве о предателях Родины, а сейчас совершенно расхотелось – лежачего не бьют.

Вдруг пролетела мысль на другую тему:

– Лидия Ивановна, а вы наших-то из третьей терапии, наверное, недавно видели? Кто-то остался из прежнего состава или одни новенькие?

– Видела, конечно, перед самым отъездом. Я ведь в администрации работала, старшей секретаршей. Сервиз вот подарили на прощание. А новеньких не так много, особенно среди врачей. Молодежь нынче предпочитает в частную практику уйти. А то еще в интернете советы дают – ни бессонных ночей, ни лишней ответственности. Так что старая гвардия отдувается за всех.

– Что вы говорите? И Мария Дмитриевна на месте? И Балановский? Помнится, у него еще было много дочек.

– Это вы про какого Балановского? Про Сергея Петровича? Так он умер. Давно, почти сразу после вашего отъезда. В один день упал и умер. Помнится, всей больницей вдове на помощь собирали. И жену с детьми оставил, и мать еще не старую. Говорили, редкая болезнь сердца оказалась, вернее даже не болезнь, а синдром, по-японски как-то называется. Но мне не вспомнить, конечно.