Набережная в Самаре длиннее, чем в любом другом приволжском городе – четыре с половиной километра. И по мнению местного таксиста, не требуется других доводов в пользу того, что остальные города ниже по течению в подметки не годятся его малой родине. Высаживая нас на привокзальной площади, он бросает на прощание: «В Саратове вон набережной вообще нет». Кажется, это нокаут. Самарская набережная тянется вдоль песчаной полосы цвета имбирного пряника – это самый популярный пляж в городе. Когда-то этот песок был дном реки.

В нынешний, мартовский приезд я четыре дня подряд ходил мимо этого пляжа, и каждый раз мне вспоминалась финальная сцена из «Смерти в Венеции», снятой Лукино Висконти по повести Томаса Манна: оставшийся в одиночестве немолодой композитор Густав фон Ашенбах, в болезненно-утонченном исполнении Дирка Богарда, умирает в шезлонге под пятую симфонию Малера, на крещендо в коротком адажиетто.

Когда семь месяцев назад, в четверг 22 августа, наш «Афанасий Никитин» шел мимо самарского берега, пляжники как раз начинали складывать зонтики и собирать вещи, а вечернее солнце пылало на высящихся над пляжем фасадах из стекла и металла. Со второй палубы, где мы вели светские беседы с другими пассажирами в ожидании, пока откроются двери ресторана и нас впустят на ужин, казалось, что бетонный монумент на площади Славы взмывает в небо прямо с крыши гостиницы «Волга», а венчающая его фигура словно плавится изнутри. Никто еще не знал, что семь месяцев спустя, в воскресенье 15 марта, новый неизвестный вирус погонит в Москву полупустой ночной поезд, в каждом четырехместном купе которого будет только по два пассажира. И вот огни самарского перрона тают в вечернем сумраке, а я листаю норвежские новости и узнаю, что в повседневном языке уже почти прижился новый термин: социальная дистанция.