Хорошо известно, что комментарий – совсем иное дело, нежели оценивание, взвешенно распределяющее свет и тени. Комментарий исходит из классичности текста и тем самым в известной мере из предубеждения. Далее от оценивания комментарий отличается тем, что имеет дело исключительно с красотой и позитивным содержанием текста. И это весьма диалектичное положение дел, поскольку на службе поэзии используется архаичная форма, комментарий, который в то же время является авторитарной формой, хотя поэзия не только не имеет в себе ничего архаичного, но и бросает вызов тому, что сегодня признается авторитетом.
Это положение дел согласуется с тем, что имеет в виду старая максима диалектики: преодоление трудного путем накопления трудностей. Трудность, которую тут следует преодолеть, состоит в том, чтобы вообще сегодня читать лирику. Если бы можно было эту трудность парировать [другими трудностями], то как такой текст читать исключительно так, будто речь идет о проверенном временем, глубокомысленном, то есть о классическом? И продолжая далее, – схватив быка за рога и памятуя о специфическом обстоятельстве, которое точно соответствует сегодняшней трудности читать лирику, а именно: о сложности сочинять сегодня лирику, – как же читать лирическое как классический текст, если сегодняшний лирический сборник становится [коммерческим] предприятием?
Если что и может воодушевить на такие попытки, так это знание, из которого ныне только и следует черпать мужество отчаяния: а именно, что грядущий день может принести уничтожение такого огромного масштаба, что мы осознаем себя разделенными веками со вчерашними текстами и произведениями. (Комментарий, который еще сегодня кажется натяжкой, уже завтра может образовывать классические складки. Там, где он может показаться точным до неприличия сегодня, завтра снова обнаружится загадка.)
Следующий комментарий, вероятно, будет интересен еще и с другой точки зрения. Для тех людей, кому коммунизм представляется отмеченным печатью односторонности, внимательное чтение такого сборника стихотворений, как брехтовский, может стать сюрпризом. Конечно, нельзя лишать себя такого сюрприза, как это случилось бы, если бы мы акцентировали только «развитие», которое претерпела лирика Брехта от «Домашних проповедей» до «Свендборгских стихотворений». Асоциальная позиция «Домашних проповедей» превращается в социальную позицию «Свендборгских стихотворений». Но это не просто обращение. Здесь не сжигается то, чему прежде поклонялись. Скорее стоит указать на общность этих поэтических сборников. В разнообразии их позиций не найдешь одного – аполитичной, несоциальной позиции. Комментарию надлежит выделить политическое содержание как раз чисто лирических частей.
Понятно, что название «Домашние проповеди» ироничное. Слово этой проповеди не с горы Синай и не из Евангелий. Вдохновляющим истоком тут является буржуазное общество. Уроки, которые наблюдатель этого общества из него извлекает, разительно отличаются от тех уроков, что распространяет само это общество. «Домашние проповеди» имеют дело исключительно с первыми. Когда анархия – козырь, как считает поэт, когда в ней заключается закон буржуазной жизни, тогда она хотя бы должна быть названа своим именем. А поэтические формы, которыми буржуазия обставляет свою экзистенцию, для поэта не слишком хороши, чтобы без лукавства выразить суть ее господства. Хорал, собирающий паству в сообщество, народная песня, призванная залить уши народу, патриотическая баллада, препровождающая солдат на бойню, любовная песня, воспевающая весьма дешевое утешение, – всё это получает здесь новое содержание потому, что безответственный и асоциальный человек говорит об этих вещах (о Боге, народе, родине и о невесте) так, как и следует говорить о них для безответственных и асоциальных: без ложного и без истинного стыда.
Зонг Махагони № 2
(Подстрочник)
Кто в Махагони очутился,
Тому пять долларов расходов в день,
А если что еще потребно сверх,
То и поболее того.
Однако в эти времена любили все
В салоне покерном гулять и веселиться,
Хоть приходилось неизменно проиграть,
Но это стоило того.
1 На суше иль на море, всем людям суждено
Своею плотью[75] поплатиться.
И потому сидят все люди,
И все торгуют плоть,
Ведь доллары за плоть всегда дают.
Кто в Махагони очутился,
Тому пять долларов расходов в день
И т. д.
2 На суше иль на море повсюду поживиться
Веселой плоти много нужно.
Тело вечно ненасытно,
Кто ж оплатит ликованье?
Ваша плоть – ничто, дешёвка,
Виски же изрядно стоит.
Кто в Махагони очутился,
Тому пять долларов расходов в день
И т. д.
3 На суше иль на море, вращение увидишь
Неспешных мельниц Бога, что неустанно мелят.
И сидят повсюду люди,
И повсюду плоть торгуют,
Ведь охота к жизни пуще, чем наличных недосчет.
А в лачуге кто живет,
Пяти долларов ему не нужно,
Если ж он женой не обзавелся,
То, пожалуй что не нужно сверх того.
Но сегодня все сидят
В дешевом Салоне милосердного Господа.
Хоть и заслужат непременно,
Но что же им с того.
Зонг Махагони № 3
(Подстрочник)
Однажды серым утром,
Посредине виски,
Пожаловал Бог в Махагони.
Пожаловал Бог в Махагони.
Посредине виски
Заметили мы Бога в Махагони.
1 Вы лакаете до капли, словно губка собирая,
Добрую пшеницу год за годом у Меня?
И никто не ожидал, чтоб Я пришел,
А если Я сейчас приду, всё ли готово?
Переглянулись мужчины из Махагони,
Да, сказали мужчины из Махагони.
Однажды серым утром,
Посредине виски
И т. д.
2 Вечером в пятницу вы смеетесь?
Мэри Виманн видел я уже издалека.
Молча плавала, как треска в воде соленой,
Ей уже не высохнуть никогда, господа.
Переглянулись мужчины из Махагони,
Да, сказали мужчины из Махагони.
Однажды серым утром,
Посредине виски
И т. д.
3 Знакомы ли вам эти патроны?
Стреляли в моего доброго миссионера?
Что ж мне с вами жить на небе?
И глядеть на волосы седые выпивох?
Переглянулись мужчины из Махагони,
Да, сказали мужчины из Махагони.
Однажды серым утром,
Посредине виски
И т. д.
4 Отправляйтесь все вы в ад,
Возьмите лучший в рюкзак табак,
Марш все вместе в мой ад, пареньки!
В черный ад со своим барахлом.
Переглянулись мужчины из Махагони,
Да, сказали мужчины из Махагони.
Однажды серым утром,
Посредине виски
Приходи же в Махагони,
Приходи же в Махагони
Посредине виски,
Начинай же в Махагони!
5 Сейчас ни шагу, замри!
Все – в отказ!
За волосы Ты нас не затащишь в ад:
Ведь мы и так в нем были всегда!
Поглядели на Бога мужчины из Махагони.
Нет, сказали мужчины из Махагони.
Мужчины из Махагони составляют эксцентричную группу. Только мужчины бывают эксцентриками. Продемонстрировать то, до какой степени природные рефлексы человека притуплены его бытием в современном обществе, можно без ограничений только на субъектах, которым изначально присуща мужская потенция. Эксцентрик – не что иное, как попритершийся среднестатистический человек. Брехт объединил в группу несколько таких людей. Их реакции как нельзя более размыты, и к тому же они выражают их только всем коллективом. Чтобы вообще среагировать, им нужно ощутить себя сначала «компактной массой», – и в этом также портретные черты среднего человека, так называемого мелкого буржуа. «Мужчины из Махагони» переглядываются, прежде чем высказаться. И потом уже высказываются, следуя по линии наименьшего сопротивления. «Мужчины из Махагони» довольствуются тем, чтобы сказать «да» всему, что сообщает им Бог, о чем их Бог спрашивает или что Бог им вменяет. Так, по мнению Брехта, должен быть устроен коллектив, принимающий Бога. Между тем сам этот Бог редуцированный. На это указывает формулировка в рефрене третьей песни:
заметили мы Бога,
а последняя строфа усиливает это впечатление.
Первое согласие выражается в ответ на констатацию факта:
И никто не ожидал, чтоб Я пришел.
Однако оказывается, что даже эффект неожиданности не снимает притупленности в реакциях группы Махагони. Позже подобным же образом группе кажется ясным, что ее притязания попасть на небеса не уменьшились из-за того, что она стреляла в миссионера. В четвертой строфе выясняется, что у Бога иное суждение на этот счет.
Марш все вместе в мой ад, пареньки!
Здесь средокрестие стихотворения, говоря драматургическим языком, перипетия. Своим приказом Бог совершил faux pas [ложный шаг]. Чтобы оценить его последствия, нужно получше присмотреться к локализации «Махагони». Она устанавливается в завершающей строфе второй песни Махагони. И в образе этого местоположения поэт обращается к своей эпохе.
Но сегодня все сидят
В дешевом Салоне милосердного Господа.
В эпитете «дешевый» заложено довольно много. Почему же салон дешевый? Он дешевый потому, что люди задешево оказываются в гостях у Бога. Он дешевый, потому что находящиеся в нем люди на все согласны [игра слов: дословно: billigen]. Он дешевый, потому что людям попасть сюда дешево. Дешевый Салон милосердного Бога – это ад. Метафора обладает краткостью картинок душевнобольных. Так – в качестве дешевого салона – воображение маленького человека, сошедшего однажды с ума, легко рисует себе ад как доступный ему уголок на небе (о «дешевом салоне милосердного Бога» мог бы говорить Абрахам а Санта-Клара[76]). Но в своем дешевом салоне Бог и сам приобщился к завсегдатаям. Его угроза отправить их в ад больше не имеет значения, так же как угроза самогонщика выдворить своих заказчиков.
«Мужчины из Махагони» сообразили это. Они не настолько безмозглые, чтобы на них подействовала угроза отправить их в ад. Анархия буржуазного общества инфернальна. Для оказавшихся в ней людей уже просто нет ничего, что вселяло бы в них больший ужас, чем она сама.
За волосы Ты нас не затащишь в ад:
Ведь мы и так в нем были всегда! —
сказано в третьем стихе «Махагони». Все различие между адом и этим социальным порядком в том, что в мелком буржуа (в эксцентрике) отличие бедной души от черта весьма зыбко.
Против соблазна
(Перевод Ю. Левитанского[77])
1 Не смейте поддаться соблазну!
Дорога назад не ведет.
Стемнеет, и полночь настанет,
И в доме вам холодно станет,
И утро уж не придет.
2 Не смейте поддаться обману!
Срок малый у жизни, увы.
И надо спешить, торопиться,
Хоть досыта ею упиться,
Увы, не успеете вы.
3 Не смейте поддаться надежде!
Ведь времени мало у вас.
Прочь мрачные мысли гоните!
Ваш век уже в самом зените;
За часом уносится час.
4 Не смейте поддаться соблазну
Безгласным остаться скотом!
Не бойтесь, в конечном-то счете
Со всеми зверями умрете —
Ничего уж не будет потом.
Поэт вырос в предместье с преимущественно католическим населением, однако к мелкобуржуазным элементам уже примешались рабочие больших фабрик, которые располагались на окраине города. Это объясняет установку и лексику стихотворения «Против соблазна». Духовенство предостерегает людей от соблазнов, за которые им придется дорого заплатить в иной жизни, после смерти. Поэт предостерегает их от соблазнов, которые дорого обойдутся им в этой жизни. Он оспаривает существование иной жизни. Его предостережение выдержано в не менее пафосном тоне, чем у священников, его уверения такие же аподиктичные. Как и священники, он использует понятие «соблазн» абсолютно, без пояснений; он перенимает его назидательный оттенок. Размеренно-напыщенный тон стихотворения может подтолкнуть нас поскорее проскочить отдельные пассажи, но они допускают множество толкований и заключают в себе скрытую красоту.
Дорога назад не ведет
[Дословно: Возвращения нет]
Первое толкование: не соблазняйтесь верой, будто есть возвращение. Второе толкование: не совершайте ошибку, жизнь дана всего один раз.
Стемнеет, и полночь настанет
[Дословно: День стоит в дверях]
Первое толкование: вот-вот уйдет, завершится. Второе толкование: в своем зените (и всё же в этой полноте уже чувствуется дыхание ночи).
И утро уж не придет.
Комментарии к стихотворениям Брехта
Первое толкование: завтрашнего дня не будет. Второе толкование: утро не настанет, последнее слово останется за ночью.
«будто срок у жизни малый».
Эта версия, опубликованная частным образом в издательстве Г. Кипенхоера [Kiepenheuer & Witsch], содержит два отличия от версии из более позднего официального издания, [где звучит]: «Срок малый у жизни, увы». Первое отличие в том, что эта версия ставит акцент на первой строчке строфы «Не смейте поддаться обману», разоблачая тезис обманщиков, будто жизнь скоротечна. Второе отличие можно обнаружить в том, что строка «Срок малый у жизни, увы» беспримерно выражает тщету жизни и тем самым подчеркивает призыв не дать ей себя обвести вокруг пальца.
За часом уносится час
[Дословно: Жизнь уже не в полной готовности]
Первое толкование: «За часом уносится час» – эта строчка ничего не добавляет к предшествующей – «Ваш век уже в самом зените». Второе толкование: «За часом уносится час» – этот величайший шанс вы уже наполовину упустили. Ваша жизнь уже настала, она истекает, она уже разыгрывается.
Стихотворение подводит нас к тому, чтобы испытать потрясение от скоротечности жизни. Хорошо бы принять во внимание то, что в немецком языке в слове «потрясение» [Erschütterung] прячется слово «растрясенный/редкий/жидкий» [schütter]. Там, где что-то терпит крах, возникают разрывы и пустоты. Как показывает анализ, в стихотворении есть многочисленные места, в которых слова становятся подвижными и нечеткими по своему смысловому значению. Это способствует потрясающему эффекту от него.
О грешниках в аду
(Перевод Е. Эткинда[78])
1 Беднягам в преисподней
От зноя тяжело,
Но слезы друзей, кто заплачет о них,
Им увлажнят чело.
2 А тот, кто жарче всех горит,
Охваченный тоской,
За слезинкой в праздник приходит к вам
С протянутой рукой.
3 Но его, увы, не видно.
Сквозь него струится свет,
Сквозь него зефиры дуют
И его как будто нет.
4 Вот вышел Мюллерэйзерт,
Слезой не увлажнен,
Потому что невесте его невдомек,
Что в Америке помер он.
5 Вот вышел Каспар Неер,
Никто вослед ему
Не пролил пока ни единой слезы —
Бог знает почему.
6 А вот и Георге Пфанцельт.
Он полагал, глупец,
Что ждет его не то, что всех нас,—
Совершенно другой конец.
7 Прелестница Мария,
В больнице для бедных сгнив,
Не удостоена слезы
Тех, кто остался жив.
8 А вот стоит и сам Берт Брехт —
Там, где песик пускал струю.
Он слез лишен, потому что все
Полагают, что он в раю.
9 Теперь в геенне горит он огнем…
Ах, лейте слезы рекой,
А то ведь ему тут вечно стоять
С протянутою рукой.
В этом стихотворении особенно хорошо видно, сколь издалека заходит автор «Домашних проповедей» и как непринужденно он, зайдя столь издалека, дотягивается до самого близкого. Самое близкое – баварский фольклор. Стихотворение поминает друзей в огне преисподней, подобно тому как придорожное Распятие взывает к молитве путников за тех, кто ушел без причастия. Но стихотворение, по столь ограниченному поводу, на самом деле восходит к далекому прошлому. Его происхождение отсылает к плачу [к ламентации] – одной из величайших форм средневековой литературы. Можно сказать: оно обращается к древней ламентации, возвышая ее над настоящим, в котором даже плача больше нет.
Вот вышел Мюллерэйзерт,
Слезой не увлажнен,
Потому что невесте его невдомек,
Что в Америке помер он.
Однако стихотворение сожалеет об этом отсутствии слез не по-настоящему. Едва ли можно предположить, что Мюллерэйзерт[79] мертв, поскольку, согласно «указанию» [Брехта], этот раздел книги посвящен ему, а не его памяти.
Воздвигнутое здесь распятие изображает названных друзей в огне преисподней; но одновременно (оба плана можно объединить в стихотворении) оно обращается к ним как к прохожим, напоминая им, что им не стоит ждать никакого заступничества. Поэт с полным спокойствием обрисовывает им это. Но спокойствие, в конце концов, изменяет ему. И вот он начинает говорить о своей собственной бедной душе, ставшей средоточием одиночества. Она стоит в лучах света, да еще и в воскресный послеполуденный час, и [вдобавок] у собачьего камня. Что это такое, точно неизвестно; быть может, это камень, у которого собаки пускают струю. Для бедной души это нечто доверительное, как заключенному сырое пятно на стене его темницы. – На поэте игра должна закончиться, и он, после того как столь рьяно выказывал свою грубость, просит, конечно же, грубо, о слезах.
О бедном Б. Б.
(Перевод К. Богатырева[80])
1 Я, Бертольт Брехт, зачат в лесах дремучих.
Мать моя вынесла меня в города
В чреве своем. И холод лесов дремучих
Во мне останется навсегда.
2 Асфальтный город – мой дом. В нем я с детства
Тайнам святым и дарам приобщен;
Газетам, а также табаку и водке.
Я ленив, недоверчив и умиротворен.
3 С людьми я, в общем, приветлив. И обычно,
Как принято у них, ношу котелок.
Я говорю: это очень странно пахнущие звери,
Впрочем, и я такой же. Это не порок.
4 По утрам в мои пустые качалки
Я рассаживаю знакомых дам.
Смотрю на них беззаботно и говорю им:
«А я ведь не из тех. Ездить на себе не дам!»
5 По вечерам меня навещают мужчины,—
Всё больше джентльмены, воспитанные господа.
Они рассуждают, ноги на стол закинув:
«Дела пойдут на поправку». А я не спрашиваю когда.
6 На рассвете в тумане писают ели,
Скребутся ветвями под птичьим дерьмом.
А я допиваю стакан свой в постели,
Бросаю окурок и сплю беспокойным сном.
7 Так легкомысленно мы и жили
В домах, неразрушимых по нашим данным.
(Вот мы и настроили длинные корпуса на Манхэттене
И антенны, беседующие с Атлантическим океаном.)
8 От этих городов останется ветер,
насквозь их продувший.
Дома набивают едою утробы нам.
Мы знаем – мы здесь не навечно,
Но чем нас заменят? Да ничем особенным.
9 Я надеюсь, что в пору грядущих землетрясений
От горечи не затухнет сигара моя.
Так думаю я, Бертольт Брехт, из лесов дремучих
Занесенный матерью в эти асфальтные края.
Я, Бертольт Брехт, зачат в лесах дремучих.
Мать моя вынесла меня в города
В чреве своем. И холод лесов дремучих
Во мне останется навсегда.
В лесах холодно, в городах не может быть холоднее. Поэту и во чреве матери было уже так холодно, как в асфальтовых городах, где он был вынужден жить.
А я допиваю стакан свой в постели,
Бросаю окурок и сплю беспокойным сном.
Может, это беспокойство не в последнюю очередь относится на счет сна, расслабляющего тело и дарующего отдых. Разве сон для спящего лучше, чем лоно матери для нерожденного [ребенка]? Скорее всего, нет. Поскольку ничто не делает сон таким беспокойным, как страх пробуждения.
(Вот мы и настроили длинные корпуса на Манхэттене
И антенны, беседующие с Атлантическим океаном.)
Конечно, антенны «беседуют» с Атлантическим океаном не новостными сообщениями или музыкой, а длинно- и коротковолновыми диапазонами, молекулярными процессами, составляющими физическую суть радио. В этих строчках, чуть пожимая плечами, поэт дистанцируется от использования технических средств человеком.
От этих городов останется ветер,
насквозь их продувший.
Если от этих городов останется пронизывающий их ветер, то это уже не тот старый ветер, который ничего не знал о городах. Города, с их асфальтом, с их рядами улиц и множеством окон, останутся жить в ветре, даже разрушившись и рассыпавшись.
Дома набивают едою утробы нам.
[Дословно: Дом радует едока: едок опустошает Дом]
Едок здесь предстает разрушающим. Вкушать означает не только питаться, но также откусывать и разрушать. Мир неимоверно упрощается, если он испытывается не столько на свою пригодность в пищу, сколько на свою разрушаемость. Мир – это связь, что удерживает всё существующее в ладу. Лицезрение этой гармонии и приводит поэта в веселье. Он – едок с железными челюстями, который опустошает дом мира.
Мы знаем – мы здесь не навечно,
Но чем нас заменят? Да ничем особенным.
[Дословно: Мы знаем, что мы преходящи;
и после нас придут: ничего достойного упоминания]
«Преходящи» – возможно, были бы предшественниками[81]; но как можно быть предшественниками, если ничего достойного упоминания за ними не приходит. И дело далеко не в них самих, если они бесславно и безымянно канут в историю. (Стихотворение «К потомкам», написанное десять лет спустя, вновь обращается к этим идеям.)
Так думаю я, Бертольт Брехт, из лесов дремучих
Занесенный матерью в эти асфальтные края.
[Дословно: Я, Бертольт Брехт, заброшенный в асфальтовые города / в моей матери из темных лесов в прежние времена.]
Необычное нагромождение предлогов места – три в двух строках – должно сбивать с толку. Отстающее указание на время – «в прежние времена» – (эту связь с нынешним временем, казалось бы, можно было опустить) усиливает впечатление отверженности. Поэт говорит так, словно он был отверженным уже в материнском лоне.
Тот, кто прочитал это стихотворение, прошел поэта насквозь, словно сквозь ворота, на которых читается выцветшая надпись Б. Б. Поэт хочет задержать читателя не более, чем ворота – проходящего. Ворота, по всей вероятности, уже много веков назад покосились: они всё еще стоят, поскольку никому не преграждали путь. Б. Б., не стоящий ни у кого на пути, был бы достоин своего прозвища – бедный Б. Б. Для того, кто не стоит ни у кого на пути и от кого ничего не зависит, не может уже произойти ничего существенного – кроме решения встать на пути и стать проблемой. Об этом решении свидетельствуют более поздние циклы. Их дело – классовая борьба. Лучше всего за свое дело постоит тот, кто начал с того, что отринул себя.
О стихах Данте, посвященных Беатриче
(Перевод Е. Эткинда[83])
По-прежнему над мрамором гробницы,
Где та лежит, которой не сумел
Он овладеть, хотя весьма хотел,
Витает лик пленительной девицы.
Он повелел не забывать о ней,
Воспев ее терцинами такими,
Что всем пришлось запомнить это имя,
Прожившее в стихах до наших дней.
Безнравственности положил начало
Он, певший то, чего не испытал,
А только мимоходом увидал.
С тех пор, как эта песня прозвучала,
Томит мужчин случайный облик тот,
Который им на улице мелькнет.
О пьесе Клейста «Принц Гомбургский»
(Перевод А. Голембы[84])
О бранденбургский парк былых времен!
О духовидцев тщетные мечтанья!
О воин на коленях – эталон
Отваги и законопослушанья!
Лавровый посох очень больно бьет,
Ты победил наперекор приказу.
Безумца оставляет Ника сразу,
Ослушника ведут на эшафот.
Очищен, просветлен, обезоружен
Опальный воин – и крупней жемчужин
Холодный пот под лаврами венка.
Он пал с врагами Бранденбурга рядом,
Мерцают пред его померкшим взглядом
Обломки благородного клинка.
Название «Штудии» представляет собой не столько плоды ученической прилежности, сколько otium cum dignitate. Подобно тому как рука графика, играючи на досуге, запечатлевает формы на полях пластины [для гравирования], так и на полях произведений Брехта запечатлены образы из былых времен. Поэту удается, исходя из своего творческого опыта, взглянуть на прошлое через настоящее. Как говорит Эдуард Мёрике: «Как я сплетаю ловкими руками / Венки из возникающих сонетов. / Пока глаза пасутся на стерне» [Дословно: В то время как глаза вдали пасутся] (пер. Иосифа Бобровицкого)[85]. Именно расфокусированный взгляд вдаль тайком вносит свой вклад в строжайшую поэтическую форму.
Из поздних произведений «Штудии» особенно тесно связаны с «Домашними проповедями». «Домашние проповеди» подвергают сомнению различные аспекты нашей морали; в них есть оговорки по поводу ряда традиционных заповедей. Но всё же они далеки от того, чтобы прямо их высказать. «Проповеди» вносят оговорки в виде вариантов моральных позиций и жестов, привычная форма которых кажется уже не вполне оправданной. «Штудии» поступают аналогичным образом с целым рядом литературных документов и сочинений. Они высказывают оговорки, которые уместно сделать по отношению к ним. Но, упаковывая содержание оговорок в форму сонета, «Штудии» одновременно подвергают их перепроверке. То, что они выдерживают это испытание [формой сонета], может быть своеобразным доказательством их добротности.
Оговорка предъявляется в этих штудиях не без реверанса. Безоговорочное почтение, соответствующее варварскому представлению о культуре, уступило место почтению, полному оговорок.
Первое стихотворение из «Хрестоматии для жителей городов»
(Перевод С. Третьякова[86])
Отстань от товарищей на вокзале,
Застегнув пиджак, беги раненько в город.
Сними квартиру и, когда постучит товарищ,
Не открывай, о, не открывай дверей.
Наоборот.
Не оставляй следов.
Встретив родителей в городе Гамбурге или еще где,
Мимо пройди, как чужой, за угол заверни, не узнав.
На глаза натяни шляпу, подаренную ими.
Не показывай, о, не показывай лица.
Наоборот.
Не оставляй следов.
Есть мясо? Ешь его, впрок не запасайся.
В любой дом заходи, если дождь, на любой стул,
который найдется, садись.
Но не засиживайся и не забудь шляпу.
Я тебе говорю —
Не оставляй следов.
Дважды не повторяй того, что сказал.
Если найдешь свою мысль у другого, отрекись от нее.
Подписи кто не давал, кто не оставил портрета,
Кто очевидцем не был, кто не сказал ни слова,
Как того поймать?
Не оставляй следов.
Если решишь умирать, позаботься,
Памятника чтоб не было – он выдаст, где ты лежишь.
Надписи тоже не надо (она на тебя укажет).
И года смерти не нужно – он тебя подведет.
Напоминаю —
Не оставляй следов.
(Так обучали меня.)
Арнольд Цвейг однажды сказал, что этот цикл стихотворений в последние годы приобрел новый смысл. Что в нем город представлен таким, каким его узнает эмигрант в чужой стране. Это правда. Но не стоит забывать: борец за эксплуатируемый класс – и в собственной стране эмигрант. Последний люструм[87] его политической работы в Веймарской республике означал для убежденного коммуниста криптоэмиграцию. Брехт именно так переживал это время. Вероятно, это и стало непосредственным поводом для написания этого цикла. Криптоэмиграция была предварительной формой собственно эмиграции; а также она была предварительной формой нелегальности.
Не оставляй следов!
– предписание для нелегалов.
Если найдешь свою мысль у другого, отрекись от нее.
– странное предписание для интеллектуалов 1928 года, кристально ясное для интеллектуалов-нелегалов.
Если решишь умирать, позаботься,
Памятника чтоб не было – он выдаст, где ты лежишь.
– только это предписание, пожалуй, устарело; эту заботу нелегалов взял на себя Гитлер и его люди.
Город оказывается в этой хрестоматии ареной экзистенциальной и классовой борьбы. В первом случае из этого проистекает анархическая перспектива, что связывает этот цикл с «Домашними проповедями», во втором случае – революционная [перспектива], что перебрасывает мостик к последующим «Трем солдатам». Как бы то ни было, город остается полем битвы. Невозможно себе представить наблюдателя, который был бы более равнодушным к прелестям ландшафта, нежели наблюдатель сражения со стратегически наметанным взглядом. Невозможно себе представить наблюдателя, который был бы более бесчувственным к прелестям города, будь то море домов, будь то захватывающая дух скорость движения, будь то индустрия развлечений, нежели Брехт. Эта нечувствительность к городскому декору вкупе с чрезвычайной чувствительностью к специфике реакций горожан отличает циклы Брехта от всей предшествующей городской поэзии. Уолт Уитмен восторгался людскими массами; у Брехта о них нет речи. Бодлер разглядел упадок [декаданс] Парижа; но в парижанах [видел] только то, в чем проявляются признаки этого упадка. Эмиль Верхарн был сосредоточен на апофеозе городов. У Георга Хайма города полны предзнаменований грядущих катастроф.
Отличительной чертой выдающейся лирики больших городов было абстрагирование от горожан. Там, где в поле зрения лирики попадал городской житель, как у Рихарда Демеля, довесок мелкобуржуазных иллюзий становился для поэтического успеха роковым. Пожалуй, Брехт стал первым значительным лириком, кому было что сказать о горожанах.
(Подстрочник)
Мы не хотим Твой дом покинуть,
Мы не хотим очаг разорить,
Хотим мы на плиту котел поставить,
Очаг, котел и дом пребудут пусть.
Ты же должен исчезнуть, как дым в небесах,
Который никто не удерживает.
Если же Ты хочешь побыть с нами, мы уйдем.
Если Твоя жена плачет, наши шляпы на глаза
надвинем мы,
Но если они придут за тобой, то мы на Тебя укажем,
И скажем: это, должно быть, он.
Мы не знаем, что грядет, и у нас нет ничего лучшего.
Но мы не хотим больше Тебя.
Пока Ты не ушел,
Позволь нам зашторить окна, чтобы это
наступило не завтра.
Города могли бы измениться,
Но Ты не можешь измениться.
Мы хотим говорить камням,
Но Тебя мы хотим убить.
Ты не должен жить.
В какую бы ложь нам ни пришлось поверить:
Но Ты не можешь существовать.
(Так говорим мы с нашими отцами.)
Изгнание евреев из Германии (включая погромы 1938 года) проходило с той установкой, которая описана в этом стихотворении. Там, где находили евреев, их не убивали. Скорее с ними поступали в соответствии с фразой:
Мы не хотим очаг разорить,
Хотим мы на плиту котел поставить,
Очаг, котел и дом пребудут пусть.
Ты же должен исчезнуть…
Стихотворение Брехта поучительно для сегодняшнего читателя. Оно точнейшим образом демонстрирует, зачем национал-социализму понадобился антисемитизм. Он понадобился ему в качестве пародии. Установка по отношению к евреям, искусственно вызванная к жизни господствующим классом, именно такова, какой она бы была естественной у угнетенного класса по отношению к господствующему. С евреем обращаться нужно так, – этого хочет Гитлер, – как следовало бы обращаться с крупным эксплуататором. И поскольку как раз по отношению к еврею это не по-настоящему и не всерьез, поскольку в обращении с ним речь идет об искажении настоящего революционного процесса, то в эту игру примешивается садизм. Без садизма пародия не может обойтись – пародия, цель которой выставить на посмешище исторический проект экспроприации экспроприаторов.
Четыре предложения человеку с разных сторон в разное время
(Перевод В. Куприянова[88])
1 Здесь твой дом,
Здесь ты можешь сложить свои вещи.
Мебель можешь переставить по своему вкусу.
Скажи, что тебе еще нужно.
Вот тебе ключ.
Оставайся здесь.
2 Здесь жилье на всех нас,
И для тебя комната и постель.
Ты можешь нам подсобить на дворе.
У тебя есть своя тарелка.
Оставайся здесь с нами.
3 Здесь твой угол,
Постель еще совсем чистая,
Здесь спал только один человек.
Если ты брезгуешь,
Сполосни оловянную ложку в бочке.
Она станет чистой,
Оставайся у нас здесь.
4 Здесь моя комната,
Давай быстро, а то можешь остаться
И на ночь, но за это особая плата.
Я не стану тебя беспокоить.
Впрочем, я не больна.
Здесь тебе будет не хуже, чем где-нибудь.
Так что можешь остаться.
Как уже говорилось, «Хрестоматия для жителей городов» преподает наглядные уроки нелегальности и эмиграции. Девятое стихотворение имеет дело с социальным процессом, который как нелегалы, так и эмигранты вынуждены разделять с теми, кто без борьбы подвержен эксплуатации. Стихотворение вкратце иллюстрирует, что значит обнищание в большом городе. Одновременно оно отбрасывает свет на первое стихотворение цикла.
Каждое из «Четырех предложений человеку с разных сторон в разное время» позволяет распознать соответствующее экономическое положение этого человека. Он становится всё беднее. На это ему указывают хозяева квартиры: они постепенно ограничивают его право занимать место, оставлять следы. В первом случае они позволяют ему сложить свои вещи. Во втором месте речь уже только о собственной тарелке, да и та едва ли из принесенных с собой. Хозяин квартиры уже распоряжается рабочей силой жильца («Ты можешь нам подсобить на дворе»). Появляющийся в третьем месте человек, возможно, уже абсолютно безработный. Его личное пространство символически представляет ополаскивание оловянной ложки. Четвертое предложение – это предложение проститутки откровенно бедному клиенту. Здесь нет и речи о длительном сроке. Это квартира максимум на одну ночь, а о следе, который может оставить посетитель, лучше и вообще не говорить. – Предписание первого стихотворения «Не оставляй следов» завершается для читателя девятого стихотворения дополнением: лучше, если б твой след простыл.
Примечательно дружеское безразличие, присущее всем четырем предложениям. По тому, что жесткость требований оставляет место дружелюбию, можно опознать, что социальные отношения навязаны человеку извне как нечто ему чуждое. Дружелюбие людей, которые транслируют человеку [персонажу стихотворения] вердикт этих социальных отношений, показывает, что люди не солидаризуются с ними. Не только он, к кому обращаются, принимает услышанное; но и они, обращающиеся к нему, смирились с этими [социальными] отношениями. Бесчеловечность, на которую они обречены, не может отнять у них любезности сердца. Это может давать основание для надежды или отчаяния. Поэт не стал распространяться на этот счет.
Из цикла «Азы о войне – немцам»[89]
(Перевод И. Фрадкина)
5 Рабочие требуют хлеба.
Купцы требуют рынков.
Безработный голодал.
Теперь голодает рабочий.
Руки, пребывавшие в невольной праздности,
снова работают;
Они изготовляют снаряды.
13 Ночь. Супруги ложатся в постели.
Не пройдет и года —
На свет появятся сироты.
15(Подстрочник)
Верхи говорят:
Идем к великой славе.
Низы говорят:
Уходим в могилу.
18 Во время маршировки многим невдомек,
Что враг находится во главе колонны.
Голос, подающий команду,—
Это голос врага.
Произносящий грозные речи против врага —
Сам враг.
«Азы о войне» написаны в лапидарном стиле. Слово происходит от латинского lapis, камень, и обозначает стиль, который был выработан для надписей [в граните]. Его важнейшим качеством была краткость. Она была обусловлена, во-первых, усилиями, которые нужно приложить для того, чтобы высечь слово в камне, а во-вторых, осознанием того, что когда обращаешься к череде поколений, уместно говорить кратко.
Если естественные, материальные условия лапидарного стиля в этих стихотворениях отсутствуют, то мы вправе спросить, в чем проявляется здесь их соответствие этому стилю? Чем обоснован эпиграфический стиль этих стихотворений? На одно из оснований указывает ответ. Он звучит так:
На стене было написано мелом:
«Они готовят войну!»
Того, кто это написал,
Уже нет в живых.
Начальная строка этого стихотворения могла бы предварять любое стихотворение «Азов о войне». Надписи в «Азах о войне» не такие, какие делали римляне на камне, а такие, какие делают нелегальные борцы на палисадах.
Поэтому характер «Азов о войне» можно усмотреть в одном своеобразном противоречии: в словах, которым, в соответствии с их поэтической формой, суждено пережить грядущий конец света, зафиксирован жест записи на дощатом заборе, которую бегло набросал преследуемый. В этом противоречии отображается необыкновенная искусность [и художественная ценность] этих предложений, составленных из примитивных слов. Поэт с помощью горациевского aere perennius[90] придает вес тому, что черкнул мелом на стене пролетарий, оставляя [эту надпись] на произвол дождя и агентов гестапо.
О ребенке, который не хотел умываться
(Подстрочник)
Жил-был ребенок однажды,
Он не хотел умываться.
А когда его умывали,
Он быстренько пачкался золой.
Пришел к ним в гости кайзер,
Поднявшись по семи ступеням,
Мать бросилась тряпку искать,
Чтоб малыша-грязнулю отмыть.
Но тряпки нигде не нашлось,
И кайзер ушел,
Малыш не успел его увидеть
И не смог ничего спросить.
Поэт встает на сторону ребенка, который не хотел мыться. Он считает, что должны сойтись самые удивительные обстоятельства, чтобы ребенок действительно почувствовал ущерб от своей неумытости. Мало того что кайзер не каждый день преодолевает семь ступеней, он еще и должен был выбрать сценой своего [величественного] появления домохозяйство, в котором даже тряпки не сыскать. Отрывочная дикция стихотворения дает понять, что в таком совпадении обстоятельств есть нечто прямо-таки сновидческое.
Пожалуй, можно вспомнить еще одного сторонника или защитника ребенка-грязнули: это Фурье, фаланстер которого был не только социалистической, но и педагогической утопией. Фурье делил детей фаланстера на две большие группы: маленькие банды и маленькие орды. Маленькие банды занимаются садоводством и другими соответствующими обязанностями. Маленькие орды должны выполнять самую грязную работу. Каждый ребенок волен свободно избрать одну из двух групп. Те, кто выбрал маленькую орду, были наиболее почитаемы. Никакая работа в фаланстере не могла начаться, если они первыми не приложили руку; под их юрисдикцией находилось истязание животных; у них были карликовые пони, на которых они молниеносно проносились по фаланстеру, а когда они собирались для работы, то сигнализировали об этом оглушительным ревом труб, гудков, церковных колоколов и литавр. В представителях маленьких орд Фурье видел проявление четырех страстей: высокомерия, бесстыдства, неподчинения. Но важнее всего была четвертая: goût de la saleté, радость от грязи.
Читатель вспоминает о грязнуле-ребенке и задается вопросом: возможно, он пачкается золой только потому, что общество не нашло полезного и хорошего применения его страсти к грязи? Только для того, чтобы стать камнем преткновения, мрачным напоминанием о социальном порядке (не похоже ли на горбатого карлика, который в старой песне разрушает благоустроенное течение домашней жизни)? Если Фурье прав, то ребенок, конечно, не много потерял, не встретившись с кайзером. Кайзер, который хочет видеть только чистых детей, не лучше своих ограниченных подданных, которых он посещает.
Слива
(Перевод Е. Эткинда[91])
Среди двора она росла,
Она была совсем мала.
Вокруг нее ограда,
Ее давить не надо!
Она растет который год,
А всё никак не подрастет.
Ах, невозможно это
Без солнечного света!
Как, это слива? Что за диво!
Плодов и не бывало там.
Но то, что это всё же слива,
Заметно по листам.
Примером внутреннего единства этой лирической поэзии и одновременно богатства ее перспектив может служить то, каким образом в различные ее циклы входит ландшафт. В «Домашних проповедях» ландшафт появляется прежде всего в виде чистого, словно отмытого неба, чуть подернутого нежными облаками, а под ним растения, словно очерченные твердым грифелем. В книге «Песни, стихотворения, хоры» никакого лишнего пейзажа; его запорошило «зимним снежным ураганом», что бушует в этом поэтическом цикле. В «Свендборгских стихотворениях» ландшафт робко и застенчиво проглядывает то там, то тут. Настолько застенчиво, что сваи для детских качелей во дворе уже можно считать частью пейзажа.
Пейзаж «Свендборгских стихотворений» похож на тот, который предпочитает в одной из историй Брехта его господин Койнер [ «Истории о господине Койнере»]. Друзья узнали, что ему нравится дерево, которое прозябает во дворе его густонаселенного дома. Они предложили ему пойти вместе в лес и были удивлены тем, что он отклонил их предложение: «Разве вы не говорили, что любите деревья?» Господин Койнер ответил: «Я сказал, что люблю дерево в моем дворе». Возможно, это то же самое дерево, что появляется в «Домашних проповедях» под названием «Green». Там поэт почтил его утренним приветствием:
(Подстрочник)
Ведь это было совсем не легко так высоко взмыть вверх,
Между домов,
Так высоко вверх, Green, чтобы
к вам мог пожаловать вихрь, как в сегодняшнюю ночь?
Это дерево Green, что предоставляет свои верхушки вихрю, еще ведет свое происхождение из «героического ландшафта». (Обращаясь к дереву на «вы», поэт всё же дистанцируется от героики.) На протяжении ряда лет лирическое сочувствие Брехта обращалось к тому в дереве, в чем оно схоже с людьми, окна которых выходят в его двор: к посредственному и увядающему. Дерево, в котором уже совершенно нет ничего героического, появляется в «Свендборгских стихотворениях» в виде сливового дерева. Ограда должна уберечь его от искривления. Оно не плодоносящее.
Как, это слива [Pflaumenbaum]? Что за диво!
Плодов и не бывало там.
Но то, что это всё же слива [Pflaumenbaum],
Заметно по листам[92].
(Смежная рифма первой строфы делает концевое слово третьей строчки неподходящим для рифмы. Эта неувязка показывает, что сливовое дерево, едва оно начало расти, уже достигло своего конца.)
Так выглядит дерево во дворе, которое нравилось Койнеру. От пейзажа и всего, что он обычно предлагал лирику, сегодня на нем остался только один листочек. Возможно, нужно быть великим лириком, чтобы сегодня не притязать на большее.
Легенда о создании книги «Дао Дэ-цзин» на пути Лао-цзы на чужбину
(Перевод Д. Самойлова[93])
1 В семьдесят, когда усохло тело,
Понял вдруг учитель, что устал,
Ибо в той стране добро скудело,
Зло росло – ему как будто кто-то силы придавал,
И ботинки он зашнуровал.
2 Все пожитки скромные сложил он.
Пустяки – но всё, что нужно впрок:
Трубочку, которую курил он,
Книжечку, которую берег,
Хлебца белого кусок.
3 Напоследок поглядел в долину
И навек ее из памяти изгнал.
Сел волу разумному на спину.
Вол травинки по пути жевал.
Старец не спешил – вол это знал.
4 В скалах, на четвертый день, к рассвету
На тропе – таможенный заслон.
«Есть ли ценности какие?» – «Нету».
«Учит он, – сказал погонщик, – потому и беден он».
Так вопрос был разрешен.
5 Тут таможник спрашивает: «Ну-ка,
До чего ж дознался твой старик?»
И на то ответил мальчик: «Состоит его наука
В том, что волны побеждают материк.
Он тщету жестокости постиг».
6 Чтобы время не терять дневное,
Мальчик поскорей погнал вола.
Вот уже все трое скрылись за сосною.
Стражника вдруг злость разобрала.
«Стой!» – кричит из-за ствола.
7 «Что там за вода, скажи-ка, старый!»
«И тебе занятно?» – молвил тот.
«Я лишь управляющий заставой,
Но и мне ведь интересно – чья возьмет.
Мудрость – это мед!
8 Продиктуй мальцу, чтоб ясно было!
Мудрость увозить с собой грешно.
Там вон есть бумага и чернила,
Да и пища будет заодно.
Ну, так решено?»
9 Поглядел старик на человека,
Лоб в морщинах, медяка не дашь
За одежду – всё бедно и ветхо.
Ах, не победитель этот страж.
И сказал себе: «И ты туда ж!»
10 Был старик, наверно, слишком старым,
Чтоб отвергнуть просьбу. Он сказал:
«Тот, кто спрашивает незадаром,
Тот ответ получит». Мальчик молвил:
«Нам за перевал!»
«Ничего. Привал».
11 И с вола сошел премудрый старец.
И семь дней записывал малец.
Стражник и контрабандисты тише ссориться
старались.
И была похлебка и хлебец.
И закончил труд мудрец.
12 И вручил чиновнику погонщик
Книгу афоризмов. У дверей
Попрощались, ибо, труд закончив,
Нужно было ехать поскорей.
Можно ль быть добрей!
13 Но восхвалим мы не только старца,
Чье прозванье украшает труд.
Ибо мудрым трудно с мудростью расстаться.
Слава тем, что мудрость отберут.
Мы и стражника восхвалим тут.
Стихотворение предоставляет повод показать особую роль, которую играет дружественность в мире представлений поэта. Брехт отводит ей почетное место. Если мы присмотримся к рассказанной им легенде, то окажется, что с одной стороны стоит мудрость Лао-цзы, – в стихотворении он, между прочим, не называется по имени. Подразумевается, что эта мудрость привела его к эмиграции. С другой стороны располагается любознательность таможенника, которой в конце выражена благодарность за то, что она первой отняла у мудреца его мудрость. Но это не удалось бы без третьего: это третье – дружественность. Даже если было бы необоснованно говорить, будто содержание книги «Дао Дэ-цзин» – это дружественность, то, во всяком случае, справедливым было бы утверждение, что передача «Дао Дэ-цзин», по легенде, была обязана духу дружественности. Об этой дружественности мы немало узнаем из стихотворения.
В первую очередь [мы узнаем], что дружественность нельзя проявлять необдуманно.
Поглядел старик на человека,
Лоб в морщинах, медяка не дашь
За одежду – всё бедно и ветхо.
И сколь бы ни была вежливой просьба таможенника, Лао-цзы сначала хочет удостовериться, что просьбу высказывает достойный человек.
Во-вторых, дружественность состоит не в том, чтобы свершать малое мимоходом, а в том, чтобы великое делать так, будто это малое. После того как Лао-цзы установил полномочность таможенника просить о передаче, он, задержавшись в угоду ему, проводит последующие всемирно-исторические дни под девизом:
Ничего. Привал.
[Дословно: Хорошо, маленькая остановка.]
В-третьих, мы узнаем о дружественности, что она не снимает дистанции между людьми, но оживляет ее. После того как мудрец сделал столь великое для таможенника, он более уже не обязан иметь дело с таможенником, и не он сам передает тому 81 изречение, а его мальчик.
«Классики, – как говорит старый китайский философ, – жили в самые мрачные и кровавые времена и были самыми дружественными и жизнерадостными людьми, которых когда-либо видывал мир». Лао-цзы в этой легенде, как кажется, распространяет жизнерадостность повсюду, где бы он ни оказался. Жизнерадостен и его вол, поскольку вес старика не мешает ему радоваться свежей траве. Жизнерадостен его мальчик, который не упускает возможности пояснить бедность Лао-цзы сухим замечанием: «Учит он». Жизнерадостен таможенник перед своим шлагбаумом[94], и эта жизнерадостность, по счастью, побуждает его задать вопрос о результатах размышлений Лао-цзы. И наконец, как не быть жизнерадостным самому мудрецу и на что иначе годилась бы его мудрость, если бы он, забывший тут же на ближайшем повороте дороги долину, только что радовавшую его, не забывал забот о будущем, едва соприкоснувшись с ним.
В «Домашних проповедях» у Брехта есть «Баллада о дружественностях мира»[95]. Их всего три: мать укрывает в пеленки; отец протягивает руку; люди насыпают землю на могилу. И этого достаточно. Ибо в конце этого стихотворения говорится:
(Подстрочник)
Почти каждый полюбил этот мир,
Если ему дают две ладони земли.
Проявления дружественности мира встречаются в самые суровые моменты бытия: при рождении, при первом шаге в жизнь и при последнем шаге, при прощании с жизнью. Это программа-минимум гуманности. Она вновь встречается в стихотворении о Лао-цзы и принимает там форму фразы:
Он тщету жестокости постиг.
[Дословно: Жестокость проигрывает.]
Стихотворение написано в те времена, когда эта фраза звучит для людей как обещание, ничем не уступающее мессианскому. Но для сегодняшнего читателя в нем содержится не только обещание, но и поучение.
Состоит его наука
В том, что волны побеждают материк…
[Дословно: Что мягкая вода в движении
Со временем побеждает могучий камень.]
Оно учит, чтобы удавалось не упускать из виду непостоянство и изменчивость вещей и придерживаться того, что неприметно и здраво, а также непобедимо, как вода. Диалектический материалист при этом подумает о деле угнетенных. (Это неприметное дело для господствующих, здравое для угнетенных, а что касается его последствий, то самое непобедимое.) На третьем месте, наряду с обещанием и теорией, стоит мораль, проистекающая из стихотворения. Тот, кто хочет низвергнуть жестокость, не должен упускать ни одной возможности для проявления дружественности.