Если сегодня нам нужно говорить о пост-Европе или постъевропейской философии и если мы можем вовлечь в этот разговор Стиглера, то нам, вероятно, потребуется соединить вопрос о Духе с вопросом о технике. Вопрос о том, как переформулировать отношения между пост-Европой, философией и техникой, для нас остается открытым. Европейская культура и техника вездесущи: для неевропейцев невозможна деевропеизация в смысле отказа от технологического мира; а для Европы в той же степени становится невозможным европоцентристский дискурс, поскольку техника перестает быть исключительно европейской, а значит, внутренняя связь между европейской философией и техникой вновь становится контингентной.

В первом томе «Constituer l’Europe»[99] (2005), довольно схематичной работы, в которой изложены размышления о Европе, Стиглер пишет о пугающей распространенности депрессии в Китае: по его данным, от депрессии страдают 20 % китайского населения, а 100 миллионов из них находятся уже на стадии глубокой депрессии. По его словам, Китай становится капиталистическим – следовательно, как и на Западе, будь то в Америке или Европе, «желание сопровождается великими страданиями»[100]. Под этим он подразумевает то, что либидинальная экономика превращается в экономику потребления, основанную на эксплуатации влечения. В определенном смысле ему было очевидно, что Китай и Запад находятся в одной и той же тонущей лодке промышленного капитализма, так как оба подчинили свою судьбу расчетливости. Такой взгляд на либидинальную экономику лежит в основе стиглеровской критики капитализма, а также в основе критики геополитики. В книге «За новую критику политической экономии» Стиглер продемонстрировал, как американский консюмеризм стал глобальной парадигмой и с какой эффективностью он разрушает либидинальную экономику: замыкает желание и приводит к экономике, основанной на влечении. Различие между желанием и влечением Стиглер заимствует у Фрейда: желание означает инвестицию – например, в любовь, в дружбу или в приобретение навыка; тогда как влечение – ближе к инстинкту, например, когда вы проголодались, вам хочется есть. Это различие между желанием и влечением позволяет Стиглеру пересобрать политическую экономию через новое прочтение марксистского подхода к пролетаризации. Пролетаризация началась тогда, когда сапожник XIX века был вынужден покинуть свою мастерскую и работать на фабрике, где производилась похожая, но стандартизированная обувь. Сапожник больше не руководствовался своими собственными знаниями, а выполнял одни и те же инструкции – иначе говоря, он терял навыки. В обществе потребления пролетаризация приобретает еще более радикальный характер: она прерывает ноэтический процесс обучения, а вместе с ним и либидинальный процесс инвестирования, порождая при этом множество форм зависимости, например, от шопинга, видеоигр, социальных сетей и т. д. Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. В той же книге говорится о задаче, которую Стиглер поставил перед Европой, – разработать новую модель индивидуации, выходящую за рамки консюмеризма в гипериндустриальном обществе:

[И]ндустриальная модель, породившая этот индустриальный популизм, должна быть полностью раскритикована, переосмыслена и переработана: только тогда можно будет построить Европу – Европу, которая существует как единство, и Европу, которая существует в сознании европейцев как собственное будущее и будущее для их собратьев на других континентах[101].

Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консюмеризму – тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество – как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.

Это одна из главных проблем цифрового общества: как уже отмечал Стиглер в первом томе «Техники и времени», в техно-социальной системе доминирует консюмеризм – единая стандартизированная экономическая система[102]. Другими словами, консюмеризм определяет не только развитие и взаимозависимость внутри технической системы, но и саму организацию социальной системы. Таким образом, проблема заключается не только в правах (например, в праве выбора), но и, прежде всего, в моделях индивидуации. Это не значит, что право не имеет значения. Напротив, оно фундаментально, однако, как показывает Гегель в начале «Философии права», права могут стать и просто произвольными абстракциями, не внося никакого вклада в индивидуацию. Более десяти лет назад изобретатель Всемирной паутины сэр Тим Бернерс-Ли предложил ввести всеобщее право на доступ к интернету; это заслуживает восхищения. Однако это право, если следовать Гегелю, остается абстрактным и, соответственно, склонно к вырождению в произвол, вместо того чтобы стать реальным шагом к царству свободы. Постмодернистский субъект – это узел в сети, поддающийся расчету, как в теории графов. Понятие массы больше не ограничивается стадом тех, кто слепо верит рекламе и пропаганде. Напротив, с цифровизацией, особенно благодаря принудительному использованию различных социальных сетей и приложений, масса теперь обозначает и целевую аудиторию. Мы живем в условиях перехода к полной цифровизации и индивидуализму. Это означает качественное изменение самого понятия массы, а вместе с ним – и понятия класса.

Если ранее мы утверждали, что стиглеровский анализ либидинальной экономики также представляет собой критику геополитики, то причина в том, что в его интерпретации Соединенные Штаты понимаются не как империалистическая держава в традиционном смысле, а скорее как движущая сила глобального распространения модели дезиндивидуации, которая по своей сути патологична. Может ли Европа предложить иной путь индивидуации в условиях гипериндустриальной эпохи – такой, который выходил бы за рамки консюмеризма и европоцентризма? Если Хабермас и Деррида видели решение в восстановлении европейского суверенитета, автономного от американского империализма[103], то Стиглер рассматривает вопрос о суверенитете более конкретно – через призму техники, а точнее, через модель индивидуации, в реализации которой техника играет центральную роль. Другими словами, речь идет не о том, чтобы у Европы были свои Google или Facebook[104], а о том, чтобы разработать принципиально новые поисковые системы и социальные сети, способствующие индивидуации. Возникает вопрос: послужит ли эта новая модель индивидуации ко благу всех душ на земле? Или же она станет лишь новым способом продемонстрировать превосходство европейского духа, что на деле окажется возвращением к европоцентризму – потому что в основе этого проекта вновь окажется тоска по Heimat[105]?

Эта задача является фундаментальной для постъевропейской философии, поскольку философы с самого начала были врачами цивилизации. Дезиндивидуация подразумевает глубокий нигилизм, при котором все ценности, превосходящие влечения, теряют свою значимость. Диагноз дезиндивидуации требует рецепта, а именно новой модели индивидуации. Однако этот рецепт не может ограничиваться только литературой, поэзией или музыкой (хотя все это имеет принципиальное значение). Он должен включать новую политическую экономию. И как раз в этом смысле вопрос о технике, по словам Стиглера, является центральным:

Если бы в мире не стало философии, это означало бы его смерть; мир был бы гнусным, обезмиренным [immonde]. Но эта философия может быть лишь политической философией, то есть политической экономией, а значит, и технологией: совершенно новым отношением к технологии и обществу, в той мере, в какой последнее, по сути, живет именно благодаря технологическим вопросам[106].

Постъевропейская философия – это ответ на призыв Хайдеггера, а точнее, на поставленную им задачу мышления: мышления с Gestell и за его пределами. «С» – потому что попытка избежать опасности ведет лишь к катастрофе; «за пределами» – потому что необходимо выйти за рамки фокуса на эффективности и скорости, чтобы создать новую политику технологии, способствующую индивидуации и противостоящую порожденной обществом потребления дезиндивидуации. Однако возникает вопрос: должно ли такое мышление исходить исключительно из Европы? Сам Хайдеггер, возвращаясь к досократикам, утверждал именно этот сценарий, равно как и Паточка, который предлагал вернуться к «заботе о душе» для обретения «открытой души». Возможно (и это вполне объяснимо), Хайдеггер и Паточка просто не имели достаточного контакта с неевропейским мышлением, чтобы позволить себе мыслить иначе. Если мы стремимся следовать Паточке, то открытая душа должна быть не только той, что постоянно отрицает свой европоцентризм, но и той, что активно индивидуируется через другого. Другой может прийти случайно – а согласно аристотелевской «Метафизике» случайность близка к ничто, – но именно эта случайность есть также условие индивидуации мышления, преобразующая сила души, позволяющая сделать контингентное необходимым. (Стиглер ничего не говорил об индивидуации мышления; мы приблизились к этой теме лишь раз – во время нашей конференции в Тайбэе в 2019 году, где меня удивила его лекция об Эдуаре Глиссане и его идее креолизации.)

Неотложной задачей является не только изобретение новых моделей индивидуации, противостоящих консюмеризму, который сегодня доминирует в технологических инновациях, – необходима также индивидуация мышления. В этом процессе индивидуации философия должна пройти через деевропеизацию. Причем это следует интерпретировать двояко. Во-первых, если верно то, что говорит Хайдеггер в «Конце философии и задаче мышления», а именно, что кибернетика знаменует собой конец и завершение европейской философии, и если верно, что европейская философия подошла к своему концу, то ее выживание возможно только в постъевропейской форме. Постъевропейская философия должна ориентироваться на глубинную преобразующую силу, связанную с техникой. Она должна быть нацелена на создание новой теории индивидуации, способной преодолеть дезиндивидуацию, которую мы наблюдаем в современных индустриальных технологиях. Для этого потребуется переоценка таких понятий, как прогресс, рост, свобода и так далее, чтобы освободить место для развития новых моделей индивидуации через технологии. Во-вторых, деевропеизация должна пониматься как индивидуация мышления, подобно тому, как французская философия в свое время стала таковой в отношении немецкой. Может, следует даже сказать, что не существует мышления как такового – есть лишь индивидуация мышления. Она неизбежно порождает скачок – разрешение несовместимостей и напряжений. Она всегда разворачивается между собой и другим, где этим другим может стать Азия, Африка, Латинская Америка или даже меньшинства внутри самой Европы. Но в любом случае это требует выхода за рамки сравнительной философии, которая остается лишь дисциплиной внутри истории философии. Вместо этого необходимо реактивировать процесс индивидуации мышления в свете технологического ускорения.

Пандемия возвестила о завершении первой фазы глобализации после холодной войны: если у человечества еще есть общее будущее, то оно должно стать планетарным. В условиях планетарности любые рассуждения о кризисе европейского духа больше не будут уместны – как напоминает нам Деррида в «Другом курсе». Если во взглядах Паточки и Стиглера на постъевропейскую философию и есть нечто общее, то это вопрос заботы, выраженный у позднего Паточки как «забота о душе», а у Стиглера через игру слов panser/penser[107]. Однако для того, чтобы обратиться к вопросу о заботе, нам придется пройти через размышление об индивидуации. Как мы попытались показать выше, существует два направления разговора об индивидуации: одно касается нового индустриального духа, способного противостоять дезиндивидуации, а другое связано с индивидуацией мышления, выходящей за пределы вопроса о сущности. Именно этот второй аспект мы и рассмотрим в следующей главе.