По радио передают репортаж о рынке в Сендае. Какая-то женщина, которой удалось достать овощей, восклицает: «Спасибо всем! Какое счастье!» Французам есть чему удивиться.

Хотя может идти речь и о цензуре в СМИ. В Twitter есть свидетельство какого-то человека о том, что после землетрясения в Хансине в 1995 году один пострадавший на вопрос телеведущего, чего бы ему хотелось поесть, ответил: «Жареного мяса!» В передаче осталось только: «Горсть риса сделала бы меня счастливым».

Я продолжаю поиски текстов японских авторов, в которых речь идет о катастрофах. Список так длинен, что можно было бы немедленно составить антологию литературы 1920-х годов, посвященной землетрясениям.

Правда, в те годы грань между писателем и журналистом не была столь четкой. Нередко случалось, что писатели работали журналистами и получали таким образом возможность высказаться в своих статьях о тех или иных событиях.

Причем вот что интересно: стоит действию романа растянуться, как в «Мелком снеге» и в «Семье Нирэ», действие которых охватывает несколько десятилетий, персонажи неотвратимо сталкиваются с катастрофой. Неумолимое последствие реального положения дел в стране.

Неизвестно, до какой степени сами писатели осознавали это, но их тексты являются чем-то большим, чем простой констатацией пережитого. Вместе с пассажами из романов, которые пришли мне на память, в меня закрались и страх, и тревога, и растерянность; слова передали мне некую память о катастрофах.

По правде сказать, я и сама подумывала о том, чтобы написать о какой-нибудь катастрофе. Например, превратить со временем в книгу звуковую пьесу «Канун», текст к которой написан мною. Мне хотелось описать жизни бостонцев накануне затопления патокой в 1919 году. Может, когда-нибудь я осуществлю эту идею, почему бы нет. Но я взялась написать об этом прежде всего потому, что та катастрофа не моя. К тому же она осталась в прошлом, и известно, что стало с Бостоном с тех пор. Я и представить себе не могла, что решусь написать о «своей» катастрофе.

Я размышляю об исторической дистанции, свойственной рассказам о катастрофах, которая неизбежна для литературного произведения. О золотом правиле: писать о катастрофах только задним числом. Невозможно писать о катастрофе накануне нее.

При этом, когда несколько катастроф накладываются друг на друга, как сегодня, ты в одно и то же время находишься на пороге катастрофы, после нее и даже во время нее. К тому же, как говорит философ Осаму Ниситани[6], произошедшая радиационная авария является только началом цепи катастрофических происшествий. Началом неконтролируемого разрастания таких происшествий, каждое из которых само по себе является причиной ряда новых.

В каком грамматическом времени нужно описывать эту череду катастроф?

И в каком времени заканчивать описание?

На этот непростой вопрос у меня еще нет ответа. Выбирая форму хроники, я склоняюсь ко вполне определенному времени, которое подходит лишь к этому событию: это время – настоящее. Кроме того, меня не покидает ощущение, что по-прежнему нахожусь «внутри» катастрофы, даже если к этому примешиваются, как я уже писала, ретроспективные видения и серьезные тревоги о будущем, которые могут сбыться, а могут и не сбыться. Какое грамматическое время должен избрать писатель, желающий рассказать о стихийном бедствии? И до того, как приступить к рассказу или описанию, в каком грамматическом времени переживает он этот момент?

Всякое рассуждение о катастрофе роковым образом связано с вопросом времени и даже неотделимо от него. С тех пор как я открыла это для себя, неразрывная связь катастрофы и времени видится мне почти во всех описаниях катаклизмов, какого бы рода они ни были.

Статья Кристин Монтальбетти[7] в литературном приложении к газете Libération берет за душу. Она не боится говорить о надежде, о признаках будущей весны, которую она наблюдала в Киото, куда приехала за шесть дней до землетрясения. Вот что она пишет: «Японцы, которых я встречаю, мило, с улыбкой приглашают меня насладиться моим пребыванием в их стране. Я не думаю, что речь идет о присущем им фатализме, о котором твердят со всех сторон (я не слышу, чтобы кто-нибудь говорил: если это должно случиться, это случится)».

В моей статье, появившейся в том же издании, я написала ровно противоположное: люди думают, что то, что должно было случиться, случилось и что придет и их черед. Оба суждения верны. На глазах у чужестранцев мы не желаем бередить рану, усугублять неловкость. Впрочем, как верно подмечает Кристин, думать, что «то, что должно было случиться, случилось», «настанет мой черед», вовсе не означает быть фаталистом. Это примерно то же, что стать инвалидом или заболеть неизлечимой болезнью. Живешь с этим, и никуда от этого не деться. Когда болезнь ненадолго отступает, появляется право на смех, на развлечения. И это не противоречит тому, что с возвратом болезни придется страдать.

Те префектуры Японии, которых не коснулось бедствие, предлагают разместить у себя пострадавших в имеющемся в их распоряжении социальном жилье. Они готовы принять школьников в своих школах.

Места размещения вблизи района, где разразилась катастрофа, достигли пределов своих возможностей: двести тысяч потерпевших нашли приют более чем в тысяче центров приема беженцев. Кое-кто из тех, кого вывезли из больницы, не выдерживает и умирает. Если всё это продолжится, будут и другие жертвы, люди станут умирать от холода и эпидемий.

Созваниваюсь с братом по телефону, ему удалось выбраться в Шанхай со своей женой. Друзья отдали им свои билеты. Ее мать едва выжила и по-прежнему лежит в больнице.

Мой брат недоволен тем, как ведет себя отец. Обвиняет его в том, что тот стоит на позиции руководителя предприятия, который думает о выгоде любой ценой, даже за счет несчастья людей, за счет здоровья работников. По мнению брата, в данной ситуации было бы правильно отправить наемных работников в приказном порядке в оплачиваемые отпуска, особенно тех, у кого малолетние дети. Потому как, если этого не сделать, многие из них не осмелятся взять отгулы за свой счет. Разумеется, в идеале руководство должно принять экстренные меры и позволить им не выходить на работу, но, учитывая специфику японских предприятий, это совершенно невозможно. Пусть оно хотя бы позволит уехать тем наемным работникам, кто желает использовать свои оплачиваемые отпуска! Но даже это не получится без предварительной договоренности хотя бы за месяц.

Мой брат, наемный работник предприятия по импорту-экспорту дизайнерской бумаги, посоветовал своему директору остановить работу на неделю, поскольку иностранные клиенты всё равно не желают закупать товар, который может быть заражен. Они предпочитают дождаться, когда товар пройдет проверку. Директор, само собой, не внял этому совету.

Брат считает, что внешнее спокойствие японцев не более чем отражение их слепоты: «Они совершенно не осознают, что происходит».

Вспомнила разговор с братом в 1995 году, не помню уж по какому случаю. Это был трудный для Японии год. 17 января – землетрясение в Хансин-Авадзи. 20 марта – теракт, осуществленный сектой «Аум синрикё», – зариновая газовая атака в метро: 13 погибших, 6300 раненых. Мой брат тогда уже частично обосновался в Китае. Я готовилась отправиться во Францию, шел первый год моего пребывания в докторантуре Токийского университета. Мы с братом, утратив веру в японское государство, как и в любое другое, подумывали о том, чтобы уехать из страны, а позже вывезти всю семью во Францию или в Китай, если в Японии произойдет какая-нибудь катастрофа. Для большинства японцев в те времена эта мысль показалась бы нелепой. Китай тогда еще не достиг той степени экономического подъема, который мы наблюдаем сегодня, и японцы были уверены, что живут в «самой безопасной стране мира». С точки зрения личной безопасности людей так оно и было и так оно остается и до сих пор. Наша с братом задумка немного смахивала на планы жителей нестабильных или бедных государств. Семьи из таких стран рассеиваются по всему миру, уменьшая таким образом существующие на родине риски. Свое состояние каждый держит на трех разных счетах – в долларах, евро и в местной валюте. Подобный образ действий, являющийся следствием рефлекса выживания, свойственный жителям многих стран, был неведом японцам.

И вот я предложила своей семье перебраться ко мне во Францию.

Я бы желала, чтобы этого никогда не произошло.

В те далекие времена всё это обсуждалось почти в шутку. Мы не были ни пессимистами, ни тем более алармистами, мысль о том, чтобы превратиться в «жалких иммигрантов», нас скорее забавляла, хоть статус иммигранта и не всегда приятен. Японцы, проживающие за границей, не думают о себе как об эмигрантах и не называют себя так. Особенно когда они люди не бедные. Они говорят: «Мы не такие, как прочие нищие иммигранты…» Это потому, что они всегда подразумевают: их пребывание за границей временно, и в конечном счете они вернутся в Японию. И всё же, как ни крути, они не что иное, как иммигранты, в точном смысле этого слова. Мне хотелось покинуть Японию и стать иммигранткой, чтобы получить опыт отчуждения, оторванности, освобождения от ига родной страны, который доступен иностранцам в Японии. Это нужно пережить, чтобы понять.

Друзья рассказали мне, что по французскому радио передали несколько интервью, в которых в переводе прозвучало прямо противоположное тому, что говорили японцы. Сама я их не слышала и потому не могу знать, что там было на самом деле. Но мне довелось слышать несколько раз, как журналисты изображают из себя героев. По поводу одного из них мой друг Таканори Уно, специалист в области комиксов и манги, сказал: «Ему следовало бы поменять профессию. Он мог бы выразить свой талант иначе, в качестве писателя-фантаста, сочиняющего комиксы!»

Любые природные бедствия влекут за собой человеческие трагедии. Но на сей раз мы особенно внимательно следим за превращением природного бедствия в гуманитарную трагедию, которая произошла на атомной электростанции.

Я задаю себе вопрос: что страшнее – погибнуть в природном катаклизме или человеческом? Быть убитой цунами или радиацией? Для меня гораздо предпочтительнее сгинуть в катаклизме природного характера. Согласна, любая смерть страшна, какова бы ни была ее причина, но природный катаклизм, сметая всё на своем пути, не несет в себе заряда ненависти. А человек убивает по глупости, невежеству, поражает другого в правах, и я не хочу такой смерти, которой, кстати, всегда можно избежать.

Те, кто бежал от Фукусимы, уже, кажется, стали объектом дискриминации. В соседних префектурах их принимают как зачумленных.

Стало известно, что в центре задержания правонарушителей Синагавы и в таком же центре в Усику, префектура Ибараки, людей держали под замком, это просто не укладывается в голове. Видимо, тут вступило в силу какое-то внутреннее распоряжение. В любом случае это незаконно. Закон велит отпустить задержанных с целью их эвакуации в безопасное место. Кажется, некоторые тюрьмы даже не были оповещены о землетрясении. Люди пережили толчки, испытали страх, не получив никакого разъяснения. Охранники были в касках, арестанты – нет.

Речь идет не о преступниках, а всего лишь о бездомных, не имеющих документов. В Усику, в частности, задержанные были из числа людей, ищущих приюта: жертвы преследований у себя на родине, беженцы, приехавшие в Японию еще в несовершеннолетнем возрасте, отцы семейств…

Сегодня Le Monde опубликовал интервью с Кэндзабуро Оэ. Он настойчиво доносит до нас мысль, что «возврат к прежнему пренебрежению человеческой жизнью на одной из атомных станций – это худшее предательство памяти жертв Хиросимы». Верно сказано. И он прав. Но тем не менее… Я бы хотела, чтобы название «Фукусима» не стояло рядом с названием «Хиросима». Однако уже слишком поздно, процесс сопоставления уже пошел. В каком-то смысле, как говорит Оэ, это может помочь нам понять, что пережили жители Хиросимы и Нагасаки. Но я очень боюсь, как бы это не нанесло ущерб людям из Фукусимы со стороны тех, кто не дает себе труда обдумать то, о чем говорит Оэ. Я знала, что подобное сопоставление неизбежно. Я хотела бы только, может быть подсознательно, чтобы оно не произошло так скоро.

По телевизору показывают пакистанцев, раздающих пострадавшим карри. Некоторые прекрасно владеют японским языком, наверняка имеют вид на жительство в нашей стране. Вспоминаю о том, что ела в Пешаваре. Уверена, этот подарок отменного качества.

Один сотрудник архива выложил в интернет документы, датируемые 18 и 22 ноября 1703 года: «Вчера огненный шар упал с неба на квартал Ёцуя» (в Нагое); «Вдали раздался взрыв. Вскоре обнаружилось, что это какой-то блестящий предмет». 23 ноября 1703 года большое землетрясение произошло в департаменте Канто: 37 000 пострадавших, 8000 разрушенных домов.

А вот еще одна архивная запись от 3 октября 1707 года (речь идет также о Нагое): «Словно молния сверкнула сквозь облака». На следующий день случилось землетрясение, за которым последовало сильнейшее цунами.