В Париже прекрасная погода. Делаю перестановку на своем балконе, удобряю растения, среди которых есть типичные для Японии, или, по крайней мере, для той Японии, которую я знала. Юдзу, сычуаньские перцы (они растут и в Китае), манрё[8], название которого по-французски мне неизвестно, как и то, есть ли он во Франции, кумкват, гранатовое деревце, таро (также не знаю, есть ли оно во Франции).

Вспоминается интервью, которое я дала каналу France Culture в 2005 году по случаю репортажа Мишеля Помареда о Хиросиме в серии «Хиросима, дыхание взрыва». Помню, я говорила о произношении названия Хиросимы. В японском звук «ха» придыхательный, но во французском это название звучит как «Ирошима». Когда я слышу это название, произнесенное на японский манер, я думаю обо всём, что пришлось пережить этому городу за последние шестьдесят пять лет, включая бомбу, но не только. Когда какой-нибудь японец говорит: «Я еду в Хиросиму», я необязательно думаю об атомной бомбе. Но «Ирошима» непременно напоминает мне о ней. Произнесенное на французский манер слово несет в себе след истории. Придыхательное «аш», всего-то вздох, а вбирает в себя шестьдесят пять лет послевоенной истории.

В интернете взрыв аргументов, которыми обмениваются сторонники и противники использования атомной энергии.

Я не могла писать об этом по-японски, мне это даже в голову не приходило. Не только потому, что мало что могу сказать по этому поводу самим японцам, но и потому, что возникла некая цензура.

Один друг сообщил мне о том, что откопал в книжном магазине полный текст «Навсикаи» Хаяо Миядзаки, который пишет о мире постъядерной эпохи. Мой друг был удивлен, что книготорговцу удалось в этих условиях получить такую книгу для продажи, как и тем, что он этим озаботился. Нужно признать, что в послевоенные годы проблемы, связанные с атомной энергией, были на повестке дня больше, чем теперь.

Со времени последнего землетрясения послевоенная история Японии, или то, что мне о ней известно, не дает мне покоя. И снова наложение изображений.

Та Япония, которую я знала в детстве, в начале 70-х годов, была загрязненной страной. Такой она, по всей видимости, представлялась и иностранцам.

Когда устанавливалась хорошая погода и было жарко, нечего было и думать о том, чтобы выйти на улицу из-за предупреждений о фотохимическом смоге.

Была песенка про человека, который лысеет под дождем. Во время уроков географии больше всего внимания обращалось на названия индустриальных зон. Судебные процессы в связи с болезнью Минамата, выявленной двадцатью годами ранее, были еще далеки от завершения.

Были и другие болезни, вызванные загрязнением окружающей среды, такие как астма Йоккаити или болезнь итай-итай, так называемая болезнь ай-ай, сильная интоксикация, причиной которой служит накопление кадмия в реке, воды которой используются для ирригации рисовых плантаций. Судебные процессы были тогда в самом разгаре. Память о них была еще жива.

Не припомню, в какой момент забыли о том, что Япония – страна с загрязненной окружающей средой. Французская молодежь, влюбленная в японскую мангу, явно не представляла себе Японию загрязненной, по крайней мере до 11 марта этого года.

Забыла, в какой момент это забылось. Бросив впоследствии все силы на оздоровление рек и земель, Япония смогла очистить свой образ. Из государства со скудной промышленностью она превратилась в высокоразвитую страну, чтобы затем наконец превратиться в страну soft power, экспортирующую продукты своей культурной деятельности, среди которых первенство за мангой и видеоиграми.

Когда я несколько дней назад стала размышлять о 1980-х годах, эре биржевых спекулятивных сделок, она показалась мне счастливой эпохой в истории Японии. Для нас, молодых, важен был не столько финансовый бум, сколько культурное кипение, проистекающее из него. В обществе царило нечто вроде всеобщей эйфории, различные организации соглашались финансировать культуру. У меня осталось яркое, чуть ли не головокружительное воспоминание об этой эпохе. А ведь и эти годы были окрашены в апокалиптические тона бедствий. Я прочла «Навсикаю» в старших классах школы.

Люди задаются вопросом, повлияет ли 11 марта 2011 года на развитие художественного творчества в Японии. Наверняка. Но произведения с апокалиптической направленностью, в частности описывающие угрозы ядерной войны, процветали уже и в 1950-е годы; на эту тему было создано немало манги, как и литературных произведений и кинофильмов. Впрочем, day after[9] не является сугубо японской темой. В Европе и США ему посвящено не меньше произведений.

В прошлом году, отправившись в Японию впервые с моего переезда во Францию четырнадцать лет назад, я испытала желание пожить там какое-то время. Конечно, политическая обстановка по-прежнему оставляет желать лучшего, положение бедных слоев населения всё более тяжелое, в экономике дела складываются по-прежнему не лучшим образом, хотя экономический спад не столь головокружителен, как в 1990-е. Рецессия в экономике настолько затянулась, что стала чем-то нормальным, так что японцы ныне с некоторым равнодушием позволили Китаю обогнать их страну. Япония наконец смирилась с ролью маленькой страны, что ей в общем-то к лицу. Маленькой очаровательной страны с красивой природой. В прошлом году я ушла в неоплачиваемый отпуск и стала фрилансером, рассматривая возможность работы на полставки то в Японии, то в Париже… Цены на съемное жилье в Токио не такие заоблачные, как когда-то, ну вот я и сказала себе: а почему бы и нет, в 2012 году…

Теперь я ни в чем больше не уверена.

В последние дни мне тяжело произносить или писать слова «природа», «пейзаж», «дикая красота». Все мои мысли о Фукусиме, в которой я никогда не бывала. И мне безмерно жаль ее пейзажей. Со словом «Фукусима» больше не связано представлений о природе.

Можно ли вести речь о катастрофе, когда она превращается в нечто постоянное? Бесспорно, можно. Катастрофа, природного или человеческого характера, оставляет у пострадавших рану, которая медленно зарубцовывается. Они годами не могут опомниться. Это-то и составляет часть процесса «посткатастрофического» восстановления. Процесс этот затяжной. То, что мы сейчас переживаем, – катастрофа, которая происходит здесь и сейчас и не имеет конца.

Кажется, в начале этой хроники я написала, что мы накануне катастрофы и что есть еще надежда на то, что удастся ее избежать. Теперь мы находимся внутри катастрофы, и это надолго. Словно время остановилось в тот самый момент, когда она вершилась, и с тех пор мы застряли в ней и не можем выйти. Мысли мои крутятся вокруг того, какое время следует выбрать, чтобы описать положение, меняющееся день ото дня, но не прогрессирующее.

В Токио, как мне передают, царит напряжение и раздражительность. Я чувствую это даже здесь. Эта невыносимая среда превращается в нечто естественное для нас.

Страх как будто сильнее у молодых, чем у старых. Об этом поведал мне один пятидесятилетний друг. Возможно, и так. Мой брат с женой на неопределенное время переехали к моим родителям, которые более спокойно относятся ко всему. Что до моей невестки, то я ее понимаю. Она никогда еще не переживала землетрясения. А толчки между тем продолжаются. Она хочет обзавестись ребенком в этом году. У молодых ведь еще вся жизнь впереди.

И потом, молодые не жили в эпоху ядерных испытаний. Землетрясения им были знакомы, а вот то, чем чревата радиоактивность, – нет. С конца холодной войны СМИ больше не пугают угрозой ядерного взрыва. Двадцатилетние родились после Чернобыля. Увы, борьба с атомной энергией явно ушла на второй план начиная с 1990-х. Всё вместе это привело к тому, что слова радиоактивный и ядерный для нынешней молодежи гораздо более абстрактны, чем для нас. Они что-то слышали о последствиях, но те представляются им только в каком-то размытом виде, и это, как ни парадоксально, и внушает им страх.

На сайте по поиску работы Hello work, аналоге французского Pôle emploi, один мой друг отыскал предложения по найму желающих очищать зону атомной станции в Фукусиме. Смею надеяться, что это не всерьез.