Они думают, что мир можно исправить, а мы знаем – что только искупить.

Такого чистого воздуха мы не знали. Даже воздух Хортуса с ним не сравнить, настолько он был вкусным. Другого слова не подобрать. Он вкуснее всего, что я пробовала в своей недолгой жизни. Голова слегка кружилась. Зенон делал частые короткие вдохи, втягивал воздух порциями. Я же позволяла воздуху проникнуть в меня, становясь больше и выше, словно наполнялась силой.

Я опустилась на колени, дотронулась до колючей короткой травы. Здания вырывались из земли, взметали сверкающие крыши высоко в синюю безмятежность. Поблескивающие витражи сменялись этажами буйной зелени. С одних водопадом срывалась вода, на других сверкали голограммы: люди, животные, слова, непонятные символы. Мобили сновали по широкой дороге. Люди, гуляющие по парку, в котором мы очутились, мотали головами. Их взгляды были направлены на кончик носа, они перебирали пальцами, негромко говорили, подпевали, хмурились, смеялись.

– Мираж, – шепнула я Зенону.

– Да здесь все как мираж. – Он не понял, о чем я.

Для него все казалось более удивительным. А я уже бывала здесь, пусть и в чужих воспоминаниях. Поэтому и очнулась первой.

– Куда дальше? – спросила я.

– Нам нужно кладбище. Мёбиус сказал, оно будет через два квартала после парка. Может, поедем на этой штуке? – Зенон указал на припаркованный мобиль. Глаза его горели.

– Не думаю.

– Конечно! Прыгать во времени сколько угодно. А прокатиться на классной штуковине нельзя.

Парк тянулся без конца и края. Огромный, ослепительно-зеленый, с ровными тропинками, выложенными белыми камнями. Поначалу я останавливалась чуть ли не у каждого цветущего куста, кудрявого дерева. Но сердце стучало все быстрее, воздух перестал наполнять силой. Я чувствовала, как ускользаю. Этот мир выталкивал меня. Все как говорил Мёбиус – я лишняя здесь.

Зенон заметил мое замешательство.

– Прости, что не смог переместить тебя сразу к нему.

– Ничего. Так красиво. Я отдыхаю.

Несмотря на навалившуюся усталость, идти по парку я хотела бесконечно. Близость Зенона добавляла щемящей боли. Я встала на цыпочки, поцеловала его в щеку. Он зарос щетиной, такой же короткой и колючей, как трава в парке.

Город не походил ни на мой грязный дом-общину, ни на родные луга Зенона. Он сочетал технологии и природу. Люди познали, что такое гармония, и построили чудо. Поверить, что вокруг лишь иллюзорное счастье, сложно. Мы с Зеноном вторглись в рай и собирались разрушить его.

– Как мог он все испортить?

– Не думаю, что его устроил бы Хортус или любой другой новый мир. От себя не убежишь.

Зенон говорил не только о Старшем Стирателе.

Я любовалась узорами листьев, окрасивших небо в золотисто-зеленый оттенок. Солнце наполняло их тягучим свечением, они выглядели тенями, окруженными огнем. Трепетные, нашептывающие давно забытые сказки, ненужные этим людям. Я бы послушала, может, они знали и папину.

За мягким поворотом основной тропы нам открылись узкие дорожки. Люди, устав от размеренной ходьбы, забирались на ползущие ленты, катились по парку, погрузившись в Мираж по уши. Они напоминали обитателей верхних ярусов – живущих в своих фантазиях, пустых или целенаправленно опустошенных.

Зенон запрыгнул на свободную дорожку, она тут же подстроилась под удобный ему темп. Заскользила быстрее, ускорилась так, что мне пришлось прибавить темп.

– Запрыгивай!

Мы мчались по парку, ветер свистел в ушах, я прижималась к Зенону.

– Технологии явно придумали лентяи. Очень сильно хотели ничего не делать, – он перекрикивал свист ветра.

Лента вилась и петляла. Те, кто вставал на нее, быстро спрыгивали, дорожка выкидывала их, не готовых к скорости, они летели в кусты, высовывались лохматые, все в листьях. Я отключила им Мираж на пару секунд. Они смотрели на нас недоуменно и по-настоящему, с любопытством и раздражением. Зенон хохотал, никогда не слышала, чтобы он так громко смеялся. Маленькое усилие – и столько радости.

Лента остановилась у границы с городским кладбищем. Никаких ворот, оград. Та же зеленая трава, белые тропинки. Вместо деревьев из земли возвышались серые прямоугольники. Жизнь переходила в смерть незаметно. Смех оборвался, мы вспомнили, зачем пришли. Кир там, мы успели.

Двадцать пятый сектор, шестнадцатый ряд. Место справа не занято, слева покоился молодой мужчина, жертва столкновения летательных модулей. Я уже приходила сюда.

Кир держал букет белых цветов, стоял не шевелясь. Голографическая проекция выбрасывала вверх размытый образ беременной женщины. «Амелия и Юи Дара. Из всех даров ценнейший – любовь».

– Смерти нет, Амелия, – произнес Кир вполголоса. – Лишь долгое ожидание встречи.

Ладони вспотели. Подгоняемая ненавистью, я могла выпалить и вытворить все что угодно, но к этому человеку я ненависти не испытывала. Он еще не стал Старшим Стирателем, не стал доктором-мучителем и даже знаменитым корректором Киром, подсадившим стандартной дочери Карен измененный ген. Он был мужем и отцом, чья душа стремилась вырваться из тела и слиться с женой и дочерью если не в иллюзорном небесном мире, так хоть в голубоватой голограмме.

– Корректор Кир?

Он обернулся сразу. Я отступила, ощутила тепло Зенона, решилась.

– Мое имя Яра Мёрфи. Я из будущего.

Вот сейчас он вскинет брови или нахмурится, махнет поникшим букетом и пошлет меня прочь. В будущее. Или куда подальше. Но он не поднял взгляда, лишь вздохнул:

– Вас послал он? Узнать ответ?

– Не совсем. Он мертв, мы убили его.

Теперь Кир смотрел мне прямо в глаза, и я должна говорить быстро.

– Он построил Ковчег.

– Те чертежи…

– Он уже показал вам? Предложил работать в Восьмом районе? Пообещал, что эксперименты помогут вернуть дочь? Он так много о ней знает, о ней и вашей жене. Рассказывает о таких маленьких, ерундовых на первый взгляд деталях, о которых можете знать только вы. Говорит о других детях, что вы сможете помочь и им. И постоянно твердит одно имя – Анита Дэвис, так ведь?

– Откуда вы знаете?

– Анита Дэвис родится на свет через тридцать лет. Она будет стандартным ребенком, произведенным из геномного набора пары модифицированных подопытных, введенного в Карен Дэвис для естественного вынашивания. Однако мать приедет к вам, корректору Киру, главному врачу Perfectum. По социальному эксперименту, проводимому партией нашего общего знакомого, она не имеет права вносить изменения в стандартного ребенка. Значит, обратиться Карен может к другому врачу, самому лучшему, делающему коррекцию за большие деньги. За определенную сумму можно и утаить некоторые подробности. Вы будете ждать Карен Дэвис тридцать лет. Притворитесь, что не хотите браться за ее дело, но все же согласитесь.

– Вы говорите в точности как он, дословно. Как? Кто вы такие? – Кир явно испугался, но любопытство подстегивало его. Он выбирал – уйти или остаться.

– Мы из будущего, господин Кир, – повторила я. – Из того, где вы долгие тридцать лет проводили безрезультатные исследования в Восьмом районе, скидывая в выгребную яму трупы. В котором внесли особый ген, изменивший Аниту Дэвис, пробудивший в ней нужные вам… и ему способности.

– Вы и про это знаете? – удивился он. В голосе все же прозвучал страх.

– После чего вы сообщили о факте нарушения условий эксперимента Карен Дэвис, и она скоропостижно скончалась. А ее муж, Калеб Дэвис, выбросил Аниту в ваш район смерти. Она дала то, что вам нужно, стерла настоящее и построила Ковчег.

– Это невозможно. Уйдите, пожалуйста. – Кир наконец выбрал, что с нами делать.

Но я не сдавалась:

– Он вам уже все рассказал. А мы видели результат. Разрушенный мир, Ковчег, собирающий детей, чтобы переписать будущее так, как хочется ему.

Букет трясся в руках Кира. Воспаленными глазами он смотрел на Амелию.

– Он показывал вам, не так ли? Показывал вам Юи. Счастливую девочку, кидающую мячик собаке. Объедающуюся… – Я снова забыла слово.

– Мороженым, – подсказал Зенон. Он, раскачиваясь взад-вперед, буравил Кира взглядом.

– Да, мороженым. Показывал, я знаю. Вот только в созданном вашими руками будущем Юи лежит в коме. Ей внушают счастье, она не приходит в себя, но и умереть ей не дают, потому что ее отец играет в бога и творит идеальный мир. Он заигрался.

– Что вы такое говорите? – Кир выставил вперед букет, защищаясь от моих слов и в то же время бросая мне вызов. – Я отец Юи.

– Именно, – подтвердила я, непроизвольно сжав кулаки. – Человек в маске, как вы его называете, – это и есть отец Юи, то есть вы. Им вы станете, когда Анита Дэвис разрушит стену Восьмого района и создаст Ковчег. Человек в маске не явится в тот день, ваше лицо обгорит в огне. Шрамы украсят его. А после на них натянут искусственную кожу, чтобы вы могли возвращаться в прошлое, не пугая восторженных почитателей.

– Вы несете бред. Я вызову Общественный надзор.

– Я могу показать, – вмешался Зенон, – благодаря Старшему Стира… точнее, благодаря вам, корректор Кир, я могу перемещаться во времени.

– Мы же договорились. – Я не могла позволить Зенону рисковать.

Но Зенон отодвинул меня в сторону:

– Иначе он не поверит. И все повторится. Вновь и вновь. И я стану ужасным человеком, мерцающим за его плечом. Вы сломали множество жизней, Кир, начав со своей. Мы хотим избавить вас от боли, только и всего.

Зенон схватил Кира за руку, другую протянул мне. Корректор вырывался, звал на помощь.

Прыжок. Кир принимает Карен.

Прыжок. Разговаривает с Анитой, лежащей на операционном столе.

Вспышка. Кир смотрит на себя, выползающего из-под разрушенной лаборатории в Восьмом районе.

Вспышка. Он наблюдает, как подвешивают к потолку оплетенную проводами и трубками девочку. Первая батарейка в его списке меняющих реальность.

Прыжок. Он проводит операции по корректировке поведения избранных, чтобы на верхних ярусах Ковчега им жилось мирно и спокойно.

Вспышка. Анита, еще не старая, пытается восстановить выжженную землю. Крохотный цветок вырывается из-под земли, но мгновенно чахнет. К ней бегут Стиратели.

Прыжок. Кир, Старший Стиратель без второй кожи, гладит капсулу, в которой лежит девочка. Юи выросла, и мы с ней одно лицо. И настоящий Кир плачет, глядя на меня, на дочь, на себя, расчерченного пальцами огня.

Вспышка. Старший Стиратель изучает данные монитора с моими показателями.

Вспышка. Из нее мы вышли с трудом. Зенона трясло, рябь ускорялась, он расщеплялся на части. Ковчег горел. Старший Стиратель смотрел прямо на корректора Кира. Так вот куда он показывал, умирая! «Найди меня настоящего!»

Вспышка.

Последняя петля выкинула нас к телу в зале кремации.

– Зенон! – закричала я. – Тебя разорвет.

– Пусть поймет. – Зенон оперся о ленту. Кремационная установка напоминала конвейер отходника. – Жаль, Мёбиус никогда этого не увидел.

Кир подошел к человеку под простыней.

– Я – это он, он – это я…

– В этом времени вы для всех – глава проекта «Декоративные дети».

Кир осторожно откинул простыню. Шрамы Старшего Стирателя побелели, Кир провел по ним пальцами.

– Вы хотите сказать, что проект «Декоративные дети» тоже придумал я? А я все удивлялся, откуда столько общего с моими идеями. И эксперименты с контролем населения… – Кир чуть обернулся. – Зачем мне это? Я никогда не стремился к власти. К совершенству… я мечтал помогать людям.

Он скинул простыню, перевернул тело. На спине у поясницы скукожилась маленькая родинка. Кир вытащил рубашку из брюк, повернулся.

– Такая была у моего отца и деда, наследственная.

Зенон застонал. Он держался из последних сил. Время требовало платы за прыжки.

– Скорее. – Я подскочила к Киру, натянула простыню на тело. – Он не выдержит. Ему надо отдохнуть.

Зенон чуть промахнулся, мы увидели себя, спешащих к Киру.

– Я сплю… – Кир выпустил руку Зенона. Его пошатывало.

– Ваш сон – наш кошмар, – еле выговорил Зенон.

– Он придет сегодня за ответом. Я приду.

– Да.

– Но он мертв, как такое возможно?

– Он умрет после своей самой главной речи. А произнесет он ее после вашего согласия. – Зенон говорил с закрытыми глазами.

– Что нужно от меня?

– Отказать ему.

– Разве это что-то решит? Вы убьете его, и ничего этого не случится. Зачем вы вообще пришли сюда, показали мне все это, если могли просто убить меня здесь?

– Это идея Яры. Она решила спасти вашу душу.

Кир посмотрел на меня.

– Зачем?

– Вы можете создать тот мир, о котором мечтаете, совершенный мир. – Я ухмыльнулась. Кажется, я научилась у Мёбиуса говорить красиво. – В котором не будет болезней, не будет потерь. И Восьмого района. Знаете, я очень люблю цифру восемь, а ее так использовали. Вы поможете мне снова полюбить ее. А еще вы можете помочь ему, – я указала на Зенона, – не сейчас, но через тридцать лет.

– О чем это ты? – Зенон открыл глаза, сфокусировал на мне взгляд. Он дрожал, время уже брало над ним верх.

– Мы справились, Зенон. – Я слегка потянула его за рукав и тут же пригладила ткань. – Я чувствую, что-то изменилось. Пусть вы не сказали вслух, Кир, вы уже решили. Зенон больше не будет перемещаться, его состояние стабилизируется, а когда вы наберетесь опыта, сможете изъять этот ген.

– Вдруг я захочу его использовать? – тут же спросил Кир. – Вы не допускаете подобного варианта?

Я покачала головой:

– Не думаю. Вы будете смотреть в зеркало и видеть человека в маске. Вы не захотите поменяться с ним лицами.

– Яра, что происходит? – Зенон тяжело дышал, он ловил мой взгляд, я отводила глаза.

– Я не часть этого мира. – Легче говорить в сторону, чем глядя ему в лицо. Легче промолчать, но он заслуживал правды. – Я появилась на свет из-за череды ошибок. Сейчас он стирает свои ошибки, как положено корректору. Значит, и меня… Я должна исчезнуть.

Зенон перехватил мою руку, сжал запястье:

– Но я ведь тоже ошибка. Я исчезну вместе с тобой.

– Нет. Ты останешься. Потому что мое желание, чтобы ты был. – Я осторожно коснулась его лица, обернулась к Киру: – И ты тоже. Я называла тебя Старшим Стирателем, корректором, чудовищем, жалким стариком, несчастным человеком, своим создателем и даже, – мне удалось пересилить себя, – отцом. Но всякий раз мне хотелось причинить тебе боль. Сейчас я хочу, чтобы ты помнил: только любовь делает человека сверхчеловеком. Она поднимает нас над слабостями и над судьбой. Я поняла это в месте, совершенно ее лишенном. Заполни пустоту в душе любовью, тогда Юи всегда будет жить, тогда не придется создавать меня.

Я повернулась к Киру спиной, прижалась к Зенону, расстегнула свой термокостюм, спустила до поясницы:

– Наследственная родинка Дары на месте.

– Юи, – прошептал Кир.

Зенон не шевелился, в его неподвижности я брала силу. «Не говори ничего», – мысленно молила я и отбрасывала желание стать с ним единым целым, увести за собой или остаться с ним в этом времени. Натянула костюм обратно, обернулась.

– Меня зовут Яра. Простите меня, Кир.

Он больше не Старший Стиратель, теперь нет. А я больше не Яра. Наша связь оборвалась.

Но оторваться от Зенона было сложнее, чем отказаться от себя. Он взял меня за руку. Я быстро поцеловала его:

– Не удерживай. Я здесь, – я указала на могилу, – меня не существует.

Мы будто становились невидимыми, как раньше.

– Когда встретишь Карен, передай ей планшет. Пусть узнает об Аните, о Ковчеге. Пусть прочтет нашу историю. Обещай, Зенон.

Он почти не дышал.

– Обещаю.

– Не оставляй Кира. Вы с ним связаны. Как и на Ковчеге, ты его правая рука. Обещай.

– Обещаю.

– В каком бы мире, в каком бы отрезке времени мы ни оказались… – Ах, Мёбиус! Он во всем прав!

– Я буду ждать тебя каждый закат под апельсиновым деревом, – прошептал Зенон.

– Если там не будет закатов, не будет ни одного дерева апельсина, приходи туда, куда позовет душа. Помни, это зову тебя я. Обещай.

– Обещаю…

Я не открыла Зенону лишь одной правды: меня ждали. Десять детей и еще одна особенная девочка, с которой нам было о чем поговорить. Я обещала им скорую встречу.

Я растворилась, оставив двоих у могилы – смерть и жизнь, по сути, одно и то же. Сон, мечта, игра света и тени.

Как и говорил Старший Стиратель.

«Интересно, есть ли другие миры, свободные от страха и слез?» – мелькнула напоследок мысль девочки далеко-далеко, в будущем, в темноте общей спальни Ковчега.

– Сразу двое, потрясающе. – Мужчина на соседней скамейке не смотрел на меня. Он разглядывал закатные облака. Но обращался явно ко мне. Странный. – Один из них стандартный, не так ли?

– Не ваше дело, – огрызнулась я.

Неужели попался один из тех моралистов-отщепенцев с их лозунгами о тщательной корректуре и исключительно отстраненном вынашивании? Сейчас полно семей, где растут дети, рожденные обоими способами, а они все бурчат и бурчат.

– Не подумайте, я восхищен, правда.

Я поперхнулась. Старое кино, что Мираж настойчиво подсовывал мне для сохранения душевного равновесия, окончательно развеялось.

– Не ваше дело! – Других слов у меня не нашлось.

Хотя почему, я бы с удовольствием вылила на него поток всех известных ругательств, если бы не участвовала в программе сохранения чистого языка и чистой совести, как язвительно называл мои курсы внутренней гармонии Калеб.

Мужчина рассмеялся, громко и непринужденно. Он явно сумасшедший. Или, внезапно пронзила меня мысль, наслаждается эмоциями вместо того, чтобы ограничивать их.

Он повернулся ко мне. Улыбка продолжалась в гусиных лапках у внешних углов глаз. Далеко не старый, но весь покрытый сеткой тонких морщин, он, видимо, совсем не разделяет современной моды на омоложение. Мужчина был одет во все белое, только рубашка отличалась, бледно-салатовая, с большим карманом и вышитым на нем логотипом Perfectum.

– Вы работаете с корректором Киром? – спросила я.

Мужчина медленно кивнул.

– Я могла вас видеть в Perfectum? – Я искала точки соприкосновения.

Он кивнул еще раз.

– На какой должности?

– Кир передал вам планшет? – перебил он меня.

Я опешила. Он смотрел на меня серыми пронизывающими глазами с крошечными искрами солнца в пасмурной дымке, подался вперед, сцепив руки на колене.

– Я… о чем вы?

Сперва от удивления я действительно не поняла, о чем говорит этот ужасный тип. Но мужчина глядел уверенно, показывая, что ему известно все и даже больше.

– У него правый нижний угол отбит и в экране не хватает нескольких кристаллов, оттого текст внизу плохо читается и приходится прокручивать заранее.

Я подавилась коротким вздохом. Он говорил про небольшой, чуть вогнутый планшет, который я таскала с собой. С того дня, когда Кир вручил мне его со словами: «Любовь меняет судьбы».

Анита заплакала, заворочалась, не просыпаясь. Я схватилась за край коляски, Анита кряхтела, Кассандра лишь слегка морщила нос.

– Анита всегда требует чуть больше внимания, – непонятно почему сказала я, вскочила и пошла прочь от странного незнакомца.

Коляска поплыла рядом. Этот человек не мог знать о планшете, пусть даже он работает или работал с Киром. И все же он знал.

Он сказал непринужденно, словно сообщал прогноз погоды:

– Яра Мёрфи попросила Кира отдать вам планшет. Чтобы ее история помогла вам здесь, в прошлом, так же, как ваша помогала ей в будущем.

Анита перестала плакать, коляска остановилась раньше меня.

Мужчина продолжил:

– В каком мире и в каком отрезке времени мы бы ни оказались, жди меня каждый вечер под апельсиновым деревом. – Он говорил, а по моим щекам текли слезы, будто я никогда в жизни не посещала курсов внутренней гармонии. – Если там не будет закатов, не будет ни одного апельсина, приходи туда, куда позовет душа. Помни, это зову тебя я.

– Вы… Ты… Зенон?

Скамейка показалась мне невероятно далекой. Мужчина зарябил, задрожал и на мгновение растворился в воздухе. Я часто заморгала. Нет, он сидел, как и прежде, закинув ногу на ногу, в безукоризненной униформе сотрудника Perfectum, улыбался длинными лучами у глаз.

– Здесь меня знают как Мёбиуса.

– Мёбиус, – рассеянно повторила я, – как другого.

– Удивительно, я так легко принял имя, которое ненавидел столько лет. Я стал им? Никак не могу разобраться.

Я подошла к нему, коляска чуть толкнула меня в ногу.

– Ваши девочки прекрасны, – произнес Зенон. – Обе.

– Вы живы? – Это все, что я смогла выговорить.

– Конечно, и собираюсь пожить еще, если позволите.

– Вы не мерцаете?

– Уже давно. Знаете, жить намного проще, когда не распадаешься на атомы.

Я спятила, ну точно, спятила. Надо назначить в Мираже сеанс с психотерапевтом.

– Карен, – обратился ко мне человек, который жил в будущем, но встретился со мной в настоящем, – я обещал себе никогда не встречаться с вами. Больше из-за себя, чем из-за вас. Не хотел бередить раны. Долгое время я считал вас виновной во всем. Пусть косвенно, но все ниточки вели именно к вам. И вдруг сегодня нестерпимо захотелось нарушить обещание. Сегодня я проснулся с мыслью: «Она придет». Я думал о Яре, но знал, что имею в виду вас. Чудесный парк.

Я долго подбирала слова. Они складывались неправильно, и пальцы никак не успокаивались, перебирали край одеяльца Кассандры:

– Вы знали, что я буду здесь, потому что мы с вами уже встречались? В этом самом месте и в это время?

Он рассмеялся, и руки мои успокоились.

– Мы с вами встречались один раз. В Perfectum. Я присутствовал на процедуре корректировки, наблюдал из соседнего кабинета. Именно я принес планшет, чтобы Кир его передал. Я дополнил его историей Яры. Она наговорила ее в такой маленький черный шарик. Вы читали про подобный. Вставляется сюда, – он указал на углубление. – В Perfectum вы не обратили на меня внимания. И правильно. Я с волнением переживаю наше знакомство в первый и единственный раз, потому что будущего я не знаю вот уже почти тридцать лет. Этого времени вполне хватило, чтобы восстановить здоровье, благо медицинские технологии у вас на чрезвычайно высоком уровне, чего, увы, не скажешь об эмоциональном развитии современных людей.

Я слушала его, плавая в тумане. Голос Зенона то приближался, то отдалялся. Я видела в нем то подозрительного типа, то смутно знакомого врача из клиники по коррекции генов, то мальчишку, бегущего по длинным коридорам Ковчега, который я представляла эдаким живым кишечником. Жуткая ассоциация.

– А Яра? – осенило меня. – Что с ней? Где она?

– Яра выполнила свой долг. – Зенон привстал, заглянул в коляску, в отделение Аниты. – Вот он, сопит мирно и спокойно. И я надеюсь, все так и останется. Мирно и спокойно.

– Это не может быть правдой, – я прокручивала дурацкую фразу вновь и вновь на все лады, – я прочитала вашу с ней историю десятки раз. В голове не укладывается. Моя Анита… Кир утверждал, что каждое слово – правда, я не верила.

– Ваша Анита никогда не станет той Анитой. Здешний Кир свободен от больных фантазий, от тщеславия и, главное, от бездонного горя, в котором утопил свою человечность. В вашем мире, а я смело могу называть все это, – он распахнул руки, – новым миром, Кассандра, – он снова наклонился к коляске, – проживет долгую, предопределенную выбранными генами жизнь. Возможно, она будет гнобить младшую сестру, а может, полюбит ее больше всех на свете. В этом мире вас, Карен, не убьют из-за нарушения эксперимента. Потому что в вашем мире нет Восьмого района, есть свободный выбор и воля. За это умерла моя Яра.

– Но вы же… – Я схватила его за локоть.

Он поднял брови, но руки не отдернул.

– Вы же еще родитесь? Что я говорю? Я правильно говорю? И вы, и Яра. И раз наш мир не пострадает, значит, вы родитесь в целом, счастливом будущем и встретите друг друга вновь.

– Нас свел Ковчег. – Он прикусил губу, я невольно повторила его мимику, как повторяла всякий раз, когда Яра в своей истории указывала на милую ей черту. – Не думаю, что мы бы встретились, если бы не он. К тому же Ковчега не будет, она, – он улыбнулся спящей Аните, – никогда не увидит его чертежей и не вобьет в голову идею очищения планеты.

– Но вы же здесь.

Я отказывалась признавать то, что этому мужчине никогда не вернуться к Яре. Ни Зеноном, ни Мёбиусом.

– Отличная у Яры была способность, всем бы такую. Она как джинн из сказок – слышали о таких? – исполняла желания. Но джинны исполняли желания хозяев, надеясь на свободу от оков, а она исполнила свое.

Он мягко убрал мою руку. Высокий, широкоплечий, он носил длинные волосы, собирая их в низкий хвост.

– Я должен извиниться, Карен. Простите, что потревожил вас. Давайте поступим так, вы отдадите планшет и забудете все как страшный сон: меня, Ковчег и… Яру. Если не получится самостоятельно, готов предложить процедуру редактирования памяти. Совершенно бесплатно. Вы в Perfectum самый высокопоставленный пациент.

Я смотрела на него, переваривая не только сегодняшнюю встречу и разговор. Я проигрывала в голове их историю, корректировку генома Аниты, рождение девочек, мои долгие дни беременности и посещений искусственной матки с Кассандрой, наше с Калебом решение участвовать в социальном эксперименте, мои долгие речи в поддержку стандартных людей, вечера у брата, его жены и сына, свою семью до замужества, идеальную и редко размышляющую о чем-либо, кроме новомодных корректировок внешности и «внутренностей», как говорил брат. Питер с семьей жил по соседству с нами. Оба его мальчика росли, не зная забот, благодаря этим детям, изменившим будущее.

– Если я забуду, получится, что вы никогда не существовали. Ты и Яра, Магда и Эн, Вит, Том, Хана, Кью, Ди, Демон, – я помнила почти все имена, – другой ты и это ужасное альтер эго Кира. Но вы же были, все вы.

Зенон улыбнулся. Яра писала верно, улыбка озаряла его лицо.

– Я столько раз растворялся. В воздухе, во времени. Я видел, как она исчезла. И жил иллюзорными надеждами, что моя Яра, способная пожелать и осуществить что угодно, нашла лазейку. Я надеялся, что она создала свой мир и спряталась там, а когда ей, как обычно, надоест корить себя, терзаться в одиночестве и делать вид, что ей никто не нужен, она придет ко мне. Будет ждать на закате под деревом апельсина. Что она наконец единолично съест ароматный плод целиком. Надежда – самое сладкое и самое горькое лекарство. Потому что она вся – самообман. Я усвоил этот урок. Мне достался хороший учитель.

– А я, – я повысила голос, потому что хотела переубедить его, – всегда надеялась на счастье и не обманулась. Вы сделали его возможным, дали нам второй шанс. Кому выпадало подобное? Как я могу забыть вас? Вы спасли моего ребенка, – я посмотрела на девочек, – обеих моих дочерей.

– Мое предложение действует бессрочно. – Он почтительно склонил голову, мои убеждения не подействовали. – Если надумаете, звоните в Perfectum. Кир читает мой внутренний профиль. – Зенон кинул мне визитку на Мираж. – Гадкая штука ваша виртуальная реальность, никогда не привыкну. Мой совет, избавьтесь от Миражей. Кир поймет и проведет процедуру, он ведь лучше всех умеет исправлять ошибки.

– А вы? – Я не могла его отпустить просто так.

– Меня к тому времени не будет. Точнее, я буду, но уже не совсем в доступном виде.

С этими словами он, на мгновение замерев в легком поклоне, пошел по аллее к выходу из парка. Я долго сидела на скамейке. Солнце скользнуло за горизонт, позволяя разгореться в полную силу ночной иллюминации. Вечерняя прогулка затянулась, девочки всё спали, впереди меня ждала бессонная ночь. По дороге домой я сжимала планшет в руках, поставив коляску на автопилот. Ночью читала Калебу вслух. Он молчал. Неделю ходил, шарахаясь от меня, почти не разговаривал и часто проливал кофе на свои корпоративные рубашки. А потом показал мне проект скульптуры. Он вспомнил свое старомодное увлечение!

– Похожа? – спросил он, поворачивая голографический портрет девушки.

На меня смотрела Яра Мёрфи. Обритая, худая, маленькая. Я узнала твердый подбородок, вскинутый гордо в безмолвном вызове, узнала взгляд синих глаз. Под ее ногой плавала надпись: «Свободный дух».

– С моими оригами не сравнить, конечно. – Я попыталась отшутиться, чтобы не заплакать.

Возле Яры возвышался юный Зенон. Широкоплечий, но чуть сутулый, он заслонял ее от невидимых выстрелов. Зенона мой муж обозначил другой надписью: «Верное сердце».

– Немного наивно, – прошептал Калеб чуть слышно, – но для первой работы сойдет?

– Я не видела ничего прекрасней.

– Я уволился из Департамента.

Внезапно мы с Калебом оказались в самом начале нашего пути. И в тот момент я поверила в обновление.

От процедуры я отказалась, но отнесла планшет в Perfectum. Кир понял, как понял и то, что я скопировала историю. Данные теперь хранились на моем личном аккаунте, защищенном от взломов, изменений, ликвидации. Мы отвалили Миражу круглую сумму из увольнительных Калеба, чтобы заветная информация сохранилась на века. Срок аккаунта – без времени, статус – переформатируемый с учетом новых технологий, доступ – семья Дэвис, будущие семьи Аниты и Кассандры Дэвис со всеми возможными потомками, особый доступ – Зенон, известный также под именем Мёбиус. Фамилии Зенона я не знала, поэтому в качестве опознавательного знака поставила его номер – Z-033.

Почему я указала его как приоритетного владельца аккаунта? Из Perfectum пришло сообщение, отправленное лично корректором Киром. В нем говорилось, что некто Мёбиус помещен в экспериментальную криокапсулу с установленной засекреченной датой. Капсула носила название «Ковчег» и хранила единственного человека, способного понять, куда привело его будущее.

Я искренне верила, что однажды мужчина в белом костюме будет прогуливаться по широким улицам нашего обновленного города. Зайдет в парк, в котором зонами представлены вся флора и вся фауна мира. Выйдет на аллею, где по обеим сторонам растут апельсиновые деревья, в ветвях зреют оранжевые плоды и листья чуть шелестят под рукой ветра. Пройдет совсем немного, шагов пять-десять, и увидит двоих. Они будут стоять под старым памятником свободному духу и верному сердцу и удивляться сходству полимерных лиц с их собственными. Они очнутся, посмотрят друг на друга. И узнают друг друга, несмотря ни на что.

Мне хотелось в это верить. Я знала, что так будет.