Тревел-журналистикой принято называть совокупность текстов массмедиа, посвященных путешествиям, а также соответствующую предметно-тематическую область журналистского творчества. Сами журналисты отмечают некоторую неопределенность термина: «…выражение “тревел-журналистика” мне не нравится. Неудобоваримым американизмом принято обозначать гибрид путевых заметок и популярного страноведения. Я же обычно представляюсь журналистом, фотографом или путешественником. В зависимости от того, кем себя больше чувствую на текущий момент»[316].

Тревел-медиатекст можно определить как такой тип текста СМИ, который появляется в результате совершенного автором путешествия и представляет страну (территорию) в совокупности характерных признаков (слотов фрейма «страна»): географическое положение, природный мир, народ, язык, нравы, обычаи и традиции, история и культура, государственное устройство и общественно-политическая ситуация. Таким образом, тревел-журналистика может быть определена как совокупность тревел-медиатекстов, функционирующих в обществе в некоторый период и отражающих определенные авторские интенции.

Данный подход к определению понятия «тревел-журналистика» является не жанровым, а предметно-тематическим, поскольку текстами, представляющими жанр путевого очерка или путевых заметок, корпус тревел-медиатекстов не ограничивается. Недостаточность жанрового подхода к текстам о путешествиях отмечает Е. Р. Пономарев, рассматривая путешествие как «метажанр»: «По аналогии с термином “метатекст” мы будем называть литературную форму путешествия метажанром. С одной стороны, путешествие по ряду признаков напоминает традиционный жанр – выделяемый согласно предмету изображения, семантической емкости материала, его организации, определенной (оценочной) позиции по отношению к миру. С другой же, путешествие, в силу своей структурной свободы, перерастает жанровые границы, вбирает в себя те или иные жанры – точнее, пользуется ими по своему усмотрению»[317].

«Структурная свобода» текста о путешествии обусловлена онтологически: «Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться в недра гор, или опускаться в глубину океанов, с ученой пытливостью, или, пожалуй, на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом на бумагу их образы; описывать страны и народы исторически, статистически или только посмотреть, каковы трактиры, – словом, никому не отведено столько простора и никому от этого так не тесно писать, как путешественнику»[318].

Наряду с метажанровым подходом к путешествию как типу текста в работах некоторых исследователей представлен и традиционный, жанровый подход: «Как бы ни назвали свои произведения “путешественники”: записки, заметки, письма с пути, путевые очерки, портреты и пейзажи, путевые дневники, – все они подчинены законам жанрового единства и жанровой автономии. <…> Современное литературоведение относит названные выше виды путешествий к «гибридному», промежуточному, но тем не менее отдельному и самостоятельному жанру путешествия»[319].

Независимо от различных взглядов исследователей на жанровую природу текстов о путешествиях, общепризнанным их свойством считается то, что данные тексты, реализуя просветительскую функцию, обладают высокой степенью информативности и увлекательности, которая вытекает из природы путешествия как социокультурного действия: «Любое “путешествие” – это прежде всего постоянная смена впечатлений, калейдоскоп фактов, выстраивающихся вокруг маршрута путешественника как вокруг сюжета. Поэтому сам маршрут необходимо требует постоянной новизны, исключает повторения <…> В этом же заключается секрет неизменного успеха книг географов-первооткрывателей, ведь в них почти полностью совпадает научая цель автора и познавательный интерес читателя»[320].

В тексте о путешествии объектом познания путем наблюдения и анализа как для автора, так и для читателя выступает иная, незнакомая реальность. Именно такое понимание путешествия характерно для русской культурной традиции XIX в. «Да, путешествовать с наслаждением и с пользой – значит пожить в стране и хоть немного слить свою жизнь с жизнью народа, который хочешь узнать: тут непременно проведешь параллель, которая и есть искомый результат путешествия. Это вгядыванье, вдумыванье в чужую жизнь, в жизнь ли целого народа или одного человека, отдельно, дает наблюдателю такой общечеловеческий и частный урок, какого ни в каких книгах, ни в каких школах не отыщешь»[321].

Н. Г. Чернышевский отмечал, что текст о путешествии, «соединяя в себе элементы истории, статистики, государственных наук, естествознания и приближаясь к так называемой легкой литературе своею формою, как рассказ о личных приключениях, чувствах и мыслях отдельного человека в столкновениях его с другими людьми – людьми, жизнь которых тем любопытнее для нас, что они живут в условиях иной обстановки, нежели публика, для которой предназначается книга, – путешествие совмещает в самой легкой форме самое богатое и заманчивое содержание. Путешествие – это отчасти роман, отчасти сборник анекдотов, отчасти история, отчасти политика, отчасти естествознание. Каждому читателю дает оно все, что только хочет найти он»[322].

В приведенной выше характеристике русский писатель, публицист и критик отмечает два не менее важных, чем высокая информативность и увлекательность, признака текста о путешествии – его универсальность и гуманистическую направленность. Универсальность тревел-текста связана с характером представленного в нем концепта «путешествие»: путешествие – это жизнь «в условиях иной обстановки», то есть в других структурах повседневности, но со всеми присущими ей заботами – о еде, жилище, здоровье и в конечном счете – о благополучии, для достижения которого необходимы как знания об иной культурной реальности, так и установка на ее равноценность родной культуре путешественника (следование принципу культурного релятивизма).

Отнесенность тревел-текста к научно-популярной сфере определена генетически, поскольку путешествие/экспедиция до настоящего времени выступает в качестве одного из инструментов исследования в географической науке, а многие авторы античных сочинений по истории и географии (в переводе с древнегреческого γεωγραφια – землеописание), в частности Геродот (V в. до н. э.) и Страбон (I в. до н. э), были путешественниками.

Текст о путешествии, предназначенный для массовой аудитории, воспроизводит основанные на знании фрагменты картины мира автора-ученого, воспринимаемые обыденным сознанием адресата, у которого, как правило, нет опыта участия в ситуации, описанной в тексте путешествия. Представление ситуационной модели в тревел-тексте является одной из наиболее важных задач автора, поскольку помогает познакомить читателя с закономерностями представляемой чужой реальности и тем самым передать знания о ней[323].

В качестве примера рассмотрим фрагмент текста русского путешественника М. В. Певцова «Путешествия по Китаю и Монголии»[324] (первое издание – 1879 г.), в котором представлена ситуационная модель «званый обед» («пир», как его называет автор):

«В июле, не помню которого именно числа, мы с товарищем были приглашены на обед к главному интенданту китайской действующей армии, генералу Дао Таю, оставшемуся с интендантством по выступлении войск под Урумци и Манас в Гучене. <…> Когда все гости собрались, слуги поставили посреди комнаты большой квадратный стол и принесли множество тарелок и блюдечек с различными сластями и закусками. Хозяин, по обычаю, подошел к столу, взял с него две костяные палочки, употребляемые вместо вилок, скрестил их и, приблизившись к нам с товарищем, игравшим на этом пиру роль почетных гостей, слегка поклонился, на что мы тоже отвечали общим поклоном. Потом он наполнил вином чашечку и, держа ее в руках, вторично поклонился нам. Затем, указав нам места направо и налево от себя, остальных гостей просил разместиться по усмотрению. Между последними началась церемония: старшие из вежливости предлагали свои места младшим, а те из почтения не хотели сесть выше старших. Эта церемония продолжалась по крайней мере минут десять. Сам хозяин занял целую сторону квадратного стола, не имея никого рядом с собой.

Обед начался сластями, потом пошли всевозможные закуски: грибы соленые и маринованные, маринованное мясо с огурцами, мясо тушеное, рыба и т. п. Затем следовал уже настоящий обед, когда стали подавать по одному блюду. Все ели из одной фарфоровой общей чашки. Обед состоял из пяти супов, четырех или пяти соусов и не менее шести жарких с соями, пикулями, маринованными грибами и огурцами. Потом подали три или четыре пирожных и, наконец, последнее блюдо – разварной рис. За обедом слуги постоянно подливали гостям подогретое вино. Если кто-нибудь отпивал хотя глоток из своей чашки, слуга тотчас же выливал остаток в чайник и из него же наполнял гостю чашечку. Два мальчика, поставленные у противоположных углов стола, сгоняли с него мух, поминутно помахивая деревянными палками, усаженными короткими перьями. Перед каждым новым блюдом, поданным на стол, хозяин отпивал глоток вина из своей чарки и приглашал гостей последовать его примеру, произнося несколько раз “чива” (кушайте), потом просил кушать, указывая на поданное блюдо, и снова повторял несколько раз “чива”. <…>

После обеда, конца которого мы, признаюсь, ожидали с нетерпением, подали мокрую салфетку, и гости поочередно вытерли ею рот и руки, а потом принесли чай и кальян. <…>

Жидкие кушанья китайцы едят тонкими, круглыми ложками, у богатых серебряными или же фарфоровыми, имеющими форму башмачка. Куски же мяса, рыбы и т. п. и рис – двумя костяными палочками, ловко сжимая их пальцами, но употребляют для этой цели также и вилки о двух рожках. Ножей к столу не подают, так как кушанье приносится уже разрезанным»[325].

Лексико-морфологический и стилистический анализ представленного фрагмента позволяет выявить следующие коммуникативно-прагматические характеристики текста путешествия:

• последовательная смена речевых форм в тексте (сначала изобразительное повествование, затем динамическое описание, в конце – характеристика-вывод) обусловлена сменой приемов когнитивной обработки фрагмента реальности – от перцептивного к рациональному, от конкретного к абстрактному, от референции к номинации, то есть переходом от чувственного восприятия конкретного процесса к выявлению его закономерностей, что соответствует этапам процесса познания: наблюдаю, замечаю закономерности, делаю выводы;

• система обозначений субъектов, участников ситуации «званый обед» (хозяин, слуги и гости), упоминаемых в тексте равное количество раз, отражает представление о званом обеде как ритуале, в котором одинаково важна роль каждой из трех групп; при этом наиболее активным участником события является хозяин (16 действий), менее активны слуги (9 действий) и гости (5 действий), что соответствует одному из топосов культуры: «…гости – лица родственные, соседи и дальние лица, приходящие в дом; им надо дать кров и пищу, услужить им; хозяева обязаны угощать и ухаживать за гостями; гости повинуются хозяевам»[326].

Текст, представляющий собой речевую репрезентацию экспедиции-путешествия, предпринятого автором-ученым с научной целью, обладает признаками, позволяющими отнести его к сфере научной литературы, поскольку содержит новую, не представленную ранее в научном дискурсе информацию, в частности фактические данные, а также корректирует уже имеющиеся научные представления относительно какой-либо географической области – страны, региона или местности. Однако такой текст обладает и признаками, позволяющими отнести его к сфере публицистической литературы, поскольку автор, носитель определенной национальной культуры, то есть человек социальный, оказавшись «в условиях иной обстановки», не может не оценивать ее, и эта оценка имеет социальный характер.

Именно такую – одновременно научную и публицистическую – отнесенность обнаруживают тексты, созданные великим русским путешественником и натуралистом, действительным членом Русского географического общества, почетным членом Академии наук генерал-майором Николаем Михайловичем Пржевальским (1839–1888), знаменитым исследователем Центральной Азии, статьи и фрагменты путешествий которого регулярно публиковались в «Известиях Русского географического общества» (с 1865). Тексты путешествий Пржевальского отражают не только его вклад в науку, но и его вклад в русскую речевую культуру XIX в. Так, А. М. Позднеев, современник путешественника, в статье, опубликованной в № 4 «Журнала министерства народного просвещения» за 1884 г., отмечает, что Пржевальский «не только замечательный путешественник, но и даровитый писатель… никто не беседовал с читателем в такой простоте и живости о своих научных изысканиях»[327].

Данная А. М. Позднеевым характеристика произведений Н. М. Пржевальского в полной мере относится и к сочинению Пржевальского «От Кяхты на истоки Желтой реки: исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-нор по бассейну Тарима», изданному в 1888 г. в Санкт-Петербурге типографией В. С. Балашева и рассказывающему о втором тибетском путешествии ученого (1883–1885), которое было его четвертым – и последним – путешествием в Центральную Азию (Пржевальский умер на озере Иссык-Куль, готовя очередное, пятое путешествие) и во время которого экспедиция Пржевальского (21 человек) на лошадях и верблюдах преодолела расстояние в 7815 км и открыла озера Русское и Экспедиции, хребты Русский, Московский, Колумба и Загадочный (по решению Русского географического общества названный позже хребтом Пржевальского), проводя географические и этнографические наблюдения.

Текст Н. М. Пржевальского состоит из 11 глав, названия которых обозначают маршрут экспедиции и эксплицируют нарративную структуру текста путешествия: «Поперек великой Гоби», «Через Гань-су, Куку-нор и Цайдам», «Исследование истоков Желтой реки», «Путь по южному и западному Цайдаму», «Зимняя экскурсия на урочище Гас», «Лоб-нор и нижний Тарим», «Весна на Лобноре», «От Лоб-нора до Кэрии», «Летняя экскурсия в Кэрийских горах», «Посещение Хотана. Путь на Аксу и далее за Тянь-Шань»[328].

Научно-географический характер текста обнаруживается в выборе слотов, реализующих фрейм «страна»: населенный пункт, народ, пейзаж и природные явления, географические объекты (реки, долины, озера, горные хребты), флора и фауна, а публицистическое начало – в эксплицитно выраженной социальной оценочности: «Бедна, незавидна жизненная обстановка монгола, беден и его внутренний мир. Впрочем, здесь не может быть приложима строгая оценка по европейской мерке. <…> В общем резюме: отсутствие энергии и настойчивости, рядом с мимолетностью впечатлений и неразвитостью, словом, чисто детская натура – вот крупные черты характера монгола. Но путешественник мирится с этим, когда встречает в глухой пустыне его гостеприимство и видит перед собой простого бесхитростного человека. Грустно лишь то, что даже у номадов, как и при сложном строе цивилизованного быта, в практической жизни обыкновенно выигрывает нравственно худший человек. Там, как и у нас, прогрессируют порок и проходимство в ущерб добрых сердечных качеств. Конечно, встречаются и исключения, но они ничтожны сравнительно с огульным пошибом»[329].

Богатая научно-фактическая база («Вот список найденных нами на Лоб-норе растений: в самом озере – тростник (Phragmites communis), наиболее здесь обильный, ситовник (Scirpus sp.), который часто растет по неглубоким озеркам. <…> Всего, следовательно, девять видов трав и три или четыре вида кустарников»[330]) и актуальное философское восприятие иной реальности в контексте объективных данностей европейской культуры, носителем которой является автор, противопоставление двух типов цивилизации – европейской и азиатской, с их плюсами и минусами, – способствует восприятию текста не только как рассказа о научном путешествии, но и как диалога двух культур. Именно такое сочетание научно- и общеинтересного («Тогда возьмем среднюю величину из трех измеренных нами вышеназванных колодцев. Получится 130 футов, и это будет, вероятно, глубина, на которой найден был очаг. Теперь спрашивается: сколько времени нужно было для наслоения этой толщи, принимая даже в расчет сравнительно быстрый ветровой нанос песка и лёсса? Когда жили люди, раскладывавшие найденный очаг, и кто они такие были?»[331]); социально значимого и частного («В. И. Робровский и несколько казаков бросились в реку, чтобы перехватить уплывавших баранов. Двое из них с размаха ударились в лошадь Робровского, и та вместе с седоком повалилась в воду. Быстрое течение подхватило и понесло. По счастью, Робровский успел высвободить свои ноги из стремян, иначе он захлебнулся бы, наверное. <…> Раза два-три Робровский прятался с головой в мутную воду реки и срывался с валунов, за которые хотел уцепиться. <…> Между тем Робровский значительно приблизился к берегу, где глубина поменьше; тогда один из казаков вбежал в воду и вытащил Всеволода Ивановича. <…> Так в путешествии, подобном нашему, беда может грянуть во всякую минуту нежданно-негаданно…»[332]); объективного и субъективного, а также отсутствие установки пишущего на академичность («Нрав тибетского медведя трусливый. Только медведица от детей иногда бросается на охотника; самец же, будучи даже раненым, всегда удирает»[333]) делает текст Н. М. Пржевальского интересным для любого читателя, а не только для специалиста-этнографа или географа.

Текст путешествия Н. М. Пржевальского «От Кяхты на истоки Желтой реки: исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-нор по бассейну Тарима» можно считать эталонным текстом научного путешествия: «Своеобразная структура книг Пржевальского, в которых главы с описанием маршрута путешествия сочетаются с тематическими главами, где строго научный материал прекрасно увязан с увлекательными рассказами об охоте, приключениях и с описанием встреч, привлекала внимание читателей и делала книгу интересной для всех. Такая структура отчета стала обычной почти у всех путешественников, исследовавших Центральную Азию в конце прошлого и в начале нашего века»[334].

Тексты Н. М. Пржевальского, М. В. Певцова и других русских ученых-путешественников XIX в. (Г. Е. Грум-Гржимайло, П. К. Козлова, Н. Н. Миклухо-Маклая, Г. Н. Потанина, В. И. Роборовского и др.) были востребованы самым широким кругом читателей, а значит, обладали признаком увлекательности, то есть привлекали и удерживали внимание адресата к информации, не являющейся для него утилитарно необходимой, не связанной непосредственно с его профессиональными или бытовыми интересами. В текстах путешествий, наряду с объективным, научно-фактическим материалом, были широко представлены субъективные впечатления авторов от чужой реальности, предложено личное понимание увиденного, что и пробуждало воображение, активностью которого обеспечивается возникновение у читателя чувства увлеченности. О взаимосвязи личности путешествующего с характером протекания путешествия как события пишет И. А. Гончаров в книге очерков «Фрегат “Паллада”»: «Без приготовления, да еще без воображения, без наблюдательности, без идеи путешествие, конечно, только забава»[335].

Отмеченная И. А. Гончаровым роль воображения в восприятии чужой действительности согласуется с мыслью Я. Э. Голосовкера, создателя теории имагинативного абсолюта, о том, что «воображение есть высшая познавательная способность»[336], а «создание личного понимания и его передача всеобщему пониманию, или «другим», есть культурный подвиг»[337].

Экспликация личного восприятия чужой реальности («Что в этой жизни схожего и что несхожего с нашей?..») является в тексте о путешествии не менее важным семантическим компонентом, чем информация фактического характера, поскольку эффект популяризации научного знания обеспечивается отражением в тексте личности автора, с его впечатлениями, оценками и индивидуальным мировосприятием. Автор путешествия становится, как замечает И. А. Гончаров, «неотлучным спутником читателя»[338].

Тексты путешествий русских ученых и писателей XIX в. были востребованы широким кругом читателей и занимали в речевой практике российского общества особое место, поскольку просвещали аудиторию, сообщая сведения о чужих странах, нравах и обычаях их жителей, знакомили читателя с наблюдениями и впечатлениями автора, чем увлекали читателя и заставляли работать его воображение.

Следует отметить, что во второй половине XIX в. вырос интерес к путешествиям по России (выражаясь современным языком, к внутреннему туризму), результатом чего стало появление транспортных путеводителей, в том числе книги Н. П. Боголюбова «Волга от Твери до Астрахани» (1862), изданной крупным российским дореволюционным пароходством «Самолет» в связи с ростом пассажиропотока. Научно-популярный характер текста путеводителя обнаруживается, в частности, в том, что наряду с большим объемом фактической информации (географического, исторического, экономического характера) в нем представлено и публицистическое начало, проявляющееся в социальной оценочности: особое внимание в тексте уделяется проблемам некоторых волжских городов. Так, при описании Рыбинска отмечаются такие недостатки, как пренебрежение жителей к образованию («К сожалению, мы должны сказать, что рыбинские жители мало стремятся к образованию, это доказывается тем, что в обоих училищах весьма мало учеников, да и те берутся родителями домой, едва выучась читать и писать, и доканчивают свое воспитание в лавках, где приучаются к обманам с детства»[339]), а также неопрятный внешний вид города («То же зловоние поражает вас и внутри гостиного двора, который с 1810 года остается недостроенным, и хотя пустопорожнее место, где предположено быть лавкам, обнесено забором, но там так же грязно, как и на набережной»[340]). Воздействующий характер представленного текста эксплицируется в дидактически-назидательной заключительной части описания Рыбинска, направленной, по мысли пишущего, на изменение положения дел к лучшему: «Все эти недостатки терпимы жителями потому, что в них нет развития вкуса; не говорим к изящному, но даже к опрятности и чистоте, что, конечно, приобретается с образованием. Пожелаем, чтоб такой богатый средствами город не пребывал в том забвении, в каком находится в настоящую пору, чтобы благое просвещение проникло в него по возможности скорее и чтобы он, будучи и теперь в ряду лучших городов по богатству, сравнялся бы с ними и в просвещении и скинул бы с себя ту вековую грязь, которая гнездится в нем от самого берега до въездных застав»[341].

На волне интереса к путешествиям в 1861 г. в России начинает издаваться журнал «Вокруг света» – «журнал землеведения, естественных наук, изобретений и наблюдений» (с 1885 г. – «журнал путешествий и приключений на суше и на море»), в редакционной статье первого номера которого издатели так характеризуют программу своего издания: «Путешествие вокруг света… Какой далекий путь, и какое в этом пути бесконечное и безграничное разнообразие впечатлений, встреч, наблюдений, характеров, наслаждений, неудач, картин, опасностей, несчастий, новостей. И какая масса сведений приобретается в путешествии неторопливом, обстоятельном, при продолжительных остановках на всяком любопытном предмете! Как в громаднейшей панораме, проходит перед любознательным путником весь шар земной, со всеми редкими и со всеми обыденными явлениями. В журнале “Вокруг света” будут передаваться впечатления и наблюдения путешественников и естествоиспытателей всех стран, веков и народов, причем, как разумеется само собою, знакомство с достопримечательностями нашего отечества займет не последнее место».

В 1912 г. в Москве начинает издаваться научно-популярный журнал «Прекрасное далеко» – «журнал путешествий, старины и изучения жизни народов», в котором, как отмечает И. В. Калинин, наряду с просветительской функцией реализуется и функция организации путешествий: «В каждом номере присутствовали рекламные блоки гостиниц, расположенных как в России, так и в других странах. Туристы информировались о состоянии таможенных пунктов, правилах прохода судов и грузов. В журнале присутствовал серьезный отдел по организации путешествий, где публиковались расписания поездов, реклама хозяйствующих субъектов сферы туризма, конкретные маршруты и их стоимость»[342].

Наряду с этим журнал публиковал статьи о путешествиях по мало известным российскому читателю странам и территориям, обладающие большой познавательной ценностью. Так, в третьем, мартовском, номере журнала «Прекрасное далеко» за 1912 г. представлена публикация «Албания. Перед Балканской войной», жанр которой автор обозначает как «путевые впечатления», действительно широко представленные в тексте: «Было чудесное, тихое утро. Не было ни облачка на небе, которое расстилалось над Северо-Албанскими Альпами, точно шатер из одноцветной голубой ткани. С наслаждением мы дышали чистым горным воздухом, любовались дикими горными видами. Кругом скалы! Дикие, неприступные каменные громады, поросшие лесом и диким кустарником. По той дороге, или, вернее, без всякой дороги, где мы пробирались точно волки, нужно было пройти верст 40–50»[343].

При этом в тексте также широко представлена информация фактического характера: «Греки зовут албанцев арванитами, Албанию – Вания. Турки – арнаутами. Но сами албанцы зовут себя шкипетарами, а страну – Шкипери. <…> Несмотря на одно название албанцы делятся на две главных ветви. На севере – геги, на юге – тоски. Северная Албания – это древняя южная Иллирия, тогда как северную Иллирию заняли славянские народы – сербы, хорваты. Южная Албания (Тоскария) – это древний Эпир. Сообразуясь с этим, даже турки разделили Албанию на два вилайета (округа): Скутарский и Янинский. Разделение албанцев на две указанные ветви произошло с незапамятных времен. Весьма возможно, что со времен древнего Эпира, когда эпироты выделились в предков нынешних – тосков, а древние иллирийцы – в гегов. На такое разделение, несомненно, оказывали влияние и внешние причины. Так, например, тоски, живущие ближе к грекам, находились отчасти под их влиянием и приняли от них христианство по восточному обряду. Геги же стали сынами римской церкви. А потом, когда Скандербег погиб в непосильной борьбе с турками, геги приняли большей частью магометанство»[344].

Отметим характерную для русской литературы о путешествиях «всечеловечность» – ярко выраженную гуманистическую направленность текста, которая проявляется, в частности, в авторской оценке чужой (но не чуждой!) реальности: «Албанский народ, несомненно, обладает страшной энергией. Это народ, способный на подвиги и преданность. Разве можно ему ставить в вину, что он так предан своим старинным обычаям, своей патриархальной жизни? Разве не удивительно, что, несмотря на отсутствие литературы, этот пастуший народ в течение 20 веков сохранил свой язык, свои нравы! <…> И я вновь повторяю, чем больше мне приходилось знакомиться с Албанией и ее жителями, тем больше они мне нравились. Какие типы! Какие характеры!»[345]

Итак, дореволюционной (до 1917 г.) русской литературой о путешествиях – тревелистикой – были сформированы основные принципы и приемы представления иной страны и незнакомой реальности, соответствующие русским культурным нормам: диалектическое взаимодействие объективного и субъективного, рационального и эмоционального («ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»), этического и эстетического, оценка наблюдаемого с позиций культурного релятивизма как выражение гуманистической направленности национальной культуры и национального самосознания, априори признающего право Другого на другие формы бытия и сознания.

После революции 1917 г., которая кардинально изменила систему ценностей общества и разрушила культурную традицию, заменив ее коммунистической идеологией, меняются многие сложившиеся в XIX в. речевые формы, в том числе и тексты о путешествиях. В условиях новой, послереволюционной коммуникативной ситуации в текстах о путешествиях отбор фактического материала, впечатления автора и система оценок определяются степенью соответствия или несоответствия чужой реальности принципам коммунистической идеологии: «Разбросанные по тексту идеологические маячки позволяют контролировать впечатления и оценки читателя, указывают в ту сторону, в которую должна пойти читательская мысль. При помощи таких маячков путеводитель легко превращается в антипутеводитель, пространство Другой культуры в пространство антиценностей. В этом случае в советском путешественнике возникает интенция к перестройке неправильно устроенного мира»[346].

Содержательные и речевые особенности советской тревелистики определялись идеологическим фильтром. Так, Илья Ильф и Евгений Петров, совершившие в 1935–1936 гг. путешествие по США, представленное ими в произведении «Одноэтажная Америка», опубликованном в 1937 г., как свое воображение, так и свои аналитические навыки подчиняют задаче продемонстрировать антигуманную сущность американского общества: «Линии надземки стоят на железных столбах и проходят на уровне вторых и третьих этажей и лишь в некоторых местах города повышаются до пятых и шестых. Это странное сооружение время от времени издает ужасающий грохот, от которого стынет мозг. От него здоровые люди становятся нервными, нервные – сходят с ума, а сумасшедшие прыгают в своих пробковых комнатках и ревут, как львы. <…> Сидя в кафетерии, мы читали речь Микояна о том, что еда в социалистической стране должна быть вкусной, что она должна доставлять людям радость, читали как поэтическое произведение. Но в Америке дело народного питания, как и все остальные дела, построено на одном принципе – выгодно или невыгодно. Под Нью-Йорком невыгодно разводить скот и устраивать огороды. Поэтому люди едят мороженое мясо, соленое масло и недозревшие помидоры. Какому-то дельцу выгодно продавать жевательную резинку – и народ приучили к этой жвачке. Кино выгоднее, чем театр. Поэтому кино разрослось, а театр в загоне, хотя в культурном отношении американский театр гораздо значительнее, чем кино»[347].

Влияние идеологического фильтра формировало также содержательные и речевые особенности советской журнальной тревелистики. В качестве примера обратимся к статье Л. Зимана «Гавайи под гнетом американского империализма», опубликованной в № 7 журнала «Вокруг света» за 1950 г. под рубрикой «О странах и народах». Система внутренних заголовков текста отражает идеологическую оценку изображаемого: «Острова в Тихом океане», «Гавайи захватывают американцы», «Уничтожение гавайского народа», «Гавайи, плантации США», «Военщина США на Гавайях», «Борьба народных масс Гавайев». По прочтении текста не представляется возможным ответить на вопрос, бывал ли автор текста когда-либо на Гавайских островах, поскольку в тексте практически не выражено личностное начало: отсутствует нарративная структура, отражающая путешествие автора, не представлены авторские впечатления. Хотя в тексте содержится некоторое количество сведений по географии («На острове Гавайи, самом большом, находится потухший вулкан Мауна-Кеа (4214 метров над уровнем моря). Это самая высокая точка на островах Тихого океана. <…> С тех пор как ведутся метеорологические наблюдения, в Гонолулу – главном городе Гавайев – ни разу не была зарегистрирована температура ниже + 11° и выше + 32°») и истории («В 1778 году Гавайи снова “открыл” английский мореплаватель Джеймс Кук и назвал их по имени английского морского министра лорда Сандвича – Сандвичевыми островами. Но гавайцы отказались признать это навязанное их земле название. В конце концов и буржуазные географы вынуждены были признать местное название – Гавайи»), просветительский потенциал текста крайне низок, что объясняется невозможностью реализации эффекта увлечения при отсутствии выраженного личностного начала. Личное понимание заменено идеологическими клише, иллюстрируемыми соответствующим образом подобранной фактической информацией: «Тлетворное влияние общего кризиса капитализма сказывается и на этой отрасли хозяйства Гавайев. Производство сахара, составлявшее в 1930–1934 годах в среднем 945 тысяч тонн, к 1940–1944 годам снизилось до 798 тысяч тонн, а в 1945–1948 годах составило лишь 765 тысяч тонн. В полосу затяжного кризиса вступило и ананасное хозяйство. Таковы плоды хозяйничанья американского капитала на островах, обладающих такими замечательными природными условиями!»

Тенденция к идеологической оценочности сохраняется в русской журнальной тревелистике до середины 80-х годов ХХ в.: «Но есть и другая сторона этого благополучия. Буквально в нескольких шагах от процветающей, самодовольной, ухоженной Джакарты живет, надеется и отчаивается другая – Джакарта простого люда. Она неизмеримо больше. Она, словно море, окружает островки сытости и довольства»[348].

Со второй половины 1980-х годов – с началом политико-экономических преобразований в советском обществе, вошедших в историю как перестройка, – в СССР возникает новая коммуникативная ситуация, характерным признаком которой является упразднение идеологических фильтров при создании текстов СМИ и уравнивание коммуникативных ролей адресанта и адресата, то есть переход от воздействия на читателя к взаимодействию с ним. В журнальной тревелистике усиливается личностное начало и наблюдается эксплицитная деидеологизация, выражающаяся, в частности, в том, что в тревел-текстах появляются инокультурные персонажи, наделенные самостоятельной речевой партией, поскольку в условиях новой коммуникативной ситуации они более не рассматриваются как потенциальные идеологические противники: «У нас сегодня два гостя, два врача, – начал Фрэнк, показывая на нас с Аланом. – Один из них американец, другой приехал из Советского Союза. Можете вы сказать, кто из них русский? <…> – Он русский! – Как ты узнал? – попросил объяснить Фрэнк. – По значку. <…> – А без этого, значит, ты не отличил бы русского от американца! – торжествовал Фрэнк, убежденный, что у наших народов больше общего, чем различий»[349].

С середины 1990-х годов в журнальной тревелистике получает эксплицитное выражение функция развлечения: если в предыдущий период данная функция была имплицитно-содержательной и читатель получал удовольствие от знакомства с неизвестным ему миром, то в текстах характеризуемого периода в речевой форме подачи материала стали постепенно проявляться элементы инфотейнмента и интеллектуальной игры. Выражением данного процесса можно считать усложнение семантики внутренних заголовков (подзаголовков) публикации, образующих вместе с ее названием своеобразный ключ к восприятию материала, реализующий рекламную функцию. Так, тревел-текст, посвященный острову Крит, имеет название «След Минотавра» и содержит три внутренних заголовка: «Колыбель бога», «Лабиринт царя», «Дом человека», представляющих собой словосочетания, построенные по одной структурно-семантической модели (объект и его владелец), при этом в последовательности имен существительных, обозначающих объект: колыбель – лабиринт – дом – выражена восходящая градация, а в последовательности имен существительных, обозначающих лицо: бог – царь – человек – выражена нисходящая градация. Кроме того, в самом названии текста («След Минотавра») и в его подзаголовках («Колыбель бога», «Лабиринт царя», «Дом человека») отражена сюжетно-композиционная основа путешествия: автор ищет «след Минотавра» (в данной метафоре прецедентным именем Минотавр автор обозначает древнюю минойскую культуру), посещая «колыбель бога» – Диктейскую пещеру, в которой, согласно мифу, воспитывался младенец Зевс, и «лабиринт царя» – Кносский дворец, в котором, по легенде, царь Минос, сын Зевса, построил лабиринт для полубыка-получеловека Минотавра, рожденного женой Миноса; а также ведя беседу с Николаосом (жителем города Рефимно), позволяющую автору увидеть исторические корни характера современных критян, которым «минойцы передали самое ценное, что было в их сердцах: свободолюбие, жизнерадостность и гостеприимство»[350].

Для создания эффекта увлечения авторы тревел-медиатекстов, помимо основной цели – познакомиться со страной и познакомить с ней адресата, – формулируют и дополнительную цель – найти ответ на интересующий авторов вопрос. Так, в тексте, посвященном путешествию по Сицилии[351], автора интересует проблема сицилийской мафии в восприятии самих сицилийцев, которых «просто раздражает то, что иностранцы, уверовав в кинолитературные клише, не собираются вникать в суть проблемы, а хотят лишь пощекотать себе нервы разговорами об “ужасах мафии”». Автор ищет ответ на вопрос «Да и жива ли еще мафия вообще?» (одна из частей текста имеет подзаголовок «В поисках мафии»), занимая позицию человека, не склонного доверять как туристическому стереотипу об «ужасах мафии», так и мнению обитателей острова («Слишком многие жители уверяли нас в том, что Сицилия совершенно избавилась от этой скверны и все в прошлом»). Таким образом, увлекательность текста возрастает за счет использования элементов жанра журналистского расследования, поскольку читатель находится в состоянии усиленного ожидания ответа на сформулированный автором вопрос.

Композиция тревел-медиатекста в условиях новой коммуникативной ситуации также усложняется: объем составных частей текста сокращается, а их количество увеличивается за счет того, что информация исторического и фактически-цифрового характера, не отражающая передвижение автора по стране, оформляется отдельными самостоятельными частями и образует «текст в тексте», речевой стиль и верстка которого отличает его от основного текста, что препятствует возникновению эффекта визуальной монотонности. Так, в каждой из пяти частей текста «Средиземноморский треугольник»: «Точка отправления. Палермо», «Великая Греция», «Графский оазис», «В поисках мафии», «Кинопутешествие» – сведения исторического характера приводятся во вставных частях небольшого объема, названных автором английским словом флешбэк (flashback – часть книги, фильма или пьесы, которая говорит о том, что происходило в предшествующий период), набранных курсивом и отделенных двойным интервалом от основоного текста: «Флешбэк 1. Предательство», «Флешбэк 2. Обман», «Флешбэк 3. Неблагодарность», «Флешбэк 4. Вне закона», «Флешбэк 5. Дерзость». Являясь по отношению к основному тексту ретроспективными фрагментами (что следует из лексического значения слова флешбэк), флешбэки имеют смысловую и формальную связь с предшествующим и последующим текстом, однако могут быть прочитаны и как отдельные речевые произведения, обладающие признаком цельности и завершенности:

«В Западной Европе подобное “исламское дежавю” испытываешь разве что в испанской Андалузии. Удивляться нечему – Сицилия два века была мусульманской.

Флешбэк 1. Предательство

17 июня 827 года эмир Кайруана (современный Тунис), стоя на берегу, наблюдал за высадкой своей армии на землю доселе неприступной для воинов ислама Сицилии. Византийских кораблей он не опасался: на остров арабов пригласил бывший командующий флотом в здешних водах Евфимий. Его мятеж против Константинополя дал кайруанским Аглабидам ключ к твердыне византийцев в Средиземном море. Эмир презирал предателя и клятву о помощи неверному считал уловкой, угодной Аллаху. Через год арабы зарезали неудачливого кандидата на восточноримский трон и шаг за шагом стали продвигаться в глубину Сицилии. В 831 году они взяли Палермо и сделали его столицей острова. Арабы принесли сицилийцам апельсины, алгебру, бумагу и многое другое. Спустя 100 лет пали последние очаги сопротивления христиан. Палермо со 100 000 жителей и 300 мечетями стал четвертым по величине городом Средиземноморья после Константинополя, Каира и Кордовы.

Лучше всего понимаешь важность сарацинской страницы истории Сицилии, сидя за столиком ресторана»[352].

В условиях новой коммуникативной ситуации возрастает роль визуальной составляющей в тревел-медиатексте: изображения не просто иллюстрируют текст, а выполняют самостоятельную информативную функцию, также образуя «текст в тексте», реализованный с помощью как иконических знаков – фотоизображений, так и языковых знаков – подписей к ним, которые не являются выдержками из текста и могут содержать несколько предложений: «Священник на Сицилии до сих пор играет роль учителя и советчика. Набожность островитян, особенно среднего и старшего поколения, не показная, а вполне искренняя» (подпись к одной из фотографий публикации «Средиземноморский треугольник», на которой женщина, выходящая из дверей магазина, почтительно останавливается перед идущим по улице священником). Тревел-медиатекст «Средиземноморский треугольник» занимает 18 страниц журнала, из которых 12 страниц, то есть две трети общей площади публикации, заняты 14 фотографиями с подписями: четыре фотографии предваряют публикацию и занимают весь разворот (две страницы). В конце текста использована инфографика: представлена карта Сицилии, на которой отмечены все пункты путешествия автора и наиболее важные города острова.

Таким образом, новая коммуникативная ситуация привела не только к содержательному обогащению русской журнальной тревелистики (стали возможны путешествия журналистов в ранее закрытые страны и регионы), но и к усложнению речевой и визуальной организации тревел-медиатекста в условиях возникшего медиарынка.

Современный российский тревел-медиатекст представляет собой полиинтенциональное речевое произведение и реализует задачи просвещения, убеждения и развлечения, соотношение которых определяется типом издания.

Тексты, в которых автор на основе своих знаний о стране и совершенного им путешествия представляет наблюдаемый им мир так, чтобы читатель не только получил информацию о стране, но и воспринял созданный автором образ страны, относятся к тревел-медиатекстам познавательного типа. Познавательные тревел-медиатексты представлены, в частности, в таких изданиях, как «Вокруг света», GEO, Conde Nast Traveller, в которых они выступают как основной материал номера и анонсируются на обложке.

Деление тревел-медиатекстов на познавательные и популяризирующее в определенной степени условно, поскольку функция просвещения реализуется обоими типами, хотя и в разном объеме. Данное деление отражает неоднородность интересов и целеустановок современной читательской аудитории. Познавательные тексты как наиболее близкие по своим содержательно-речевым характеристикам к текстам русского научного путешествия XIX в. создают у читателя эффект присутствия в стране, транслируя ее образ, и отчасти заменяют ему невозможное по каким-либо причинам путешествие.

Популяризирующие тексты мотивируют читателя, потенциально готового к поездке, посетить страну и содержат большое количество информации, направленной на обслуживание возможного путешествия. Популяризирующие тревел-медиатексты обычно представлены в тех же изданиях, что и познавательные, поскольку наличие в одном номере журнала текстов обоих типов расширяет его целевую аудиторию. Популяризирующие тексты обнаруживают большую степень вовлеченности в сферу индустрии туризма, поскольку их задача – подготовить просвещенного туриста: «Начните освоение этой части острова с порта Бастии, образца генуэзского ампира. А оттуда отправляйтесь на живописный Кап-Корс со множеством рыбацких деревушек. Жемчужина в короне природных заповедников Корсики представляет собой полуостров протяженностью 30 км, усеянный дикими бухтами с белым песком, что для современной Европы редкость. Одинокие сторожевые башни XVII века продолжают нести вахту вдоль береговой линии. Любители альпинизма могут отправиться в глубь острова, в горы, а остальные, вне зависимости от уровня спортивной подготовки, получат удовольствие от походов по берегам с чудными видами, укромными пляжами и рыбацкими поселками, где даже самые искушенные гедонисты найдут отели и рыбные рестораны на свой вкус»[353].

Тревел-медиатексты могут быть классифицированы также по тематическому принципу, то есть в зависимости от объектов особого интереса автора: природа, сельское хозяйство, национальная кухня, бальнеологические ресурсы, занятие определенными видами спорта, участие в археологических раскопках и т. д. В этом случае текст отражает сценарий специализированного путешествия: экологический туризм, агротуризм, гастрономический туризм, оздоровительный туризм, спортивный туризм, археологический туризм. В различных тематических типах тревел-медиатекста актуализированы слоты фрейма «страна», соответствующие сценарию путешествия: природа, сельское хозяйство, кухня и т. д. Такие тревел-медиатексты принципиально «двухтемны», поскольку они содержат информацию как о стране путешествия, так и об определенной области человеческой деятельности, что увеличивает их потенциальную целевую аудиторию.

Так, в натур-тревелтекстах, то есть в текстах, отражающих путешествие с целью познакомиться с природой страны или региона, обязательно представлены не только описания увиденного, но и научная информация: «Во время путешествия по заповеднику я побывала на острове Самойловском. Кусочек суши в центре дельты – два на четыре километра – облюбован многочисленными птичьими стаями, вороватыми песцами, леммингами и горностаями. <…> Каждый остров дельты по-своему уникален. Сардах подарил мне окаменелые шишки, куски дерева и удивительной формы камни времен неогена. Лыглыйалаах Арыыта – близкое знакомство с песцами, один из которых бежал рядом, определенно считая себя моим гидом в изучении тундры, останавливался одновременно со мной и выл во всю глотку. О Хардыргастаахе орнитологи говорят как о доме для черной казарки, колония птиц насчитывает здесь примерно до 250 пар»[354]; «Медвежья тропа, ведущая на Узон с севера, спускается к озеру Дальнему. Это так называемый маар – взрывная воронка, заполненная холодной и прозрачной водой. Маар озера Дальнее имеет около километра в диаметре, его внутренние стенки сплошь заросли кедровым стлаником и настолько крутые, что медвежья тропа, выводящая наверх, напоминает пожарную лестницу»[355].

В текстах, отражающих гастрономическое путешествие, представлены сведения из области кулинарии: «Собственно, идея попробовать фарерских лангустинов не в Noma и не на копенгагенском рынке, а в естественной среде их обитания и вела меня на острова. Да, некоторые едут за красотами, иные – понырять в водах Гольфстрима, я же отправился за новым гастрономическим опытом: кроме лангустинов меня ждали морские ежи, пожилые мидии, икра морского воробья, нежная треска и мясо с гнильцой – ферментированная местная баранина, деликатес из деликатесов. <…> Способ ферментации, который здесь называется rast, придает мясу тот самый “пятый” вкус, “умами”, который наряду с четырьмя остальными – кислым, сладким, горьким, соленым – формирует всю вкусовую палитру, воспринимаемую человеком. В японской кухне для придания этого вкуса используют глутамат натрия, в фарерской мясо просто месяцами выдерживают на ветерке»[356].

При всем тематическом и интенциональном многообразии современной российской журнальной тревелистики ее главной функцией остается функция просвещения, поскольку «познавательный процесс очень органично накладывается на сюжет путешествия»[357], при этом в тексте реализуются принципы научности, увлекательности и доступности.

Принцип научности находит свое выражение в сообщении адресату фактически точной информации, отражающей научную картину мира; принцип увлекательности обеспечивается динамичностью и событийностью тревел-медиатекста, вытекающими из его нарративной природы; принцип доступности выражается в учете автором пресуппозиций адресата, то есть его знаний о предмете речи.

Увлекательность как характерное свойство тревел-медиатекста позволяет с его помощью демонстрировать гедонистически ориентированной массовой аудитории, что глубина и полнота впечатлений от увиденного во многом определяется объемом знаний наблюдателя, уровнем развития его научного сознания, а также то, что знания являются элементом самоидентификации современного человека и необходимым условием его успешной коммуникации с другими людьми.

Тревел-медиатекст предоставляет читателю возможность (иногда единственную) погрузиться в иную реальность, приобщиться к другой культуре, принять жизненные сценарии, отличные от его собственных: «Путешествие – это перемещение (реальное или виртуальное) в чужое культурное пространство с целью выхода за пределы наличного бытия для познания себя и мира повседневности Другого»[358].

По замечанию литературного критика Галины Юзефович, «традиция разного рода путешествий на диване имеет в нашей стране давнюю и богатую историю»[359] (вспомним, что Илья Ильич Обломов, герой романа И. А. Гончарова «Обломов», на вопрос литератора Пенкина: «Что же вы читаете?» – отвечает: «Я… да все путешествия больше»).

Тревел-медиатекст призван не только просвещать адресата, но и развивать и обогащать его духовно, гуманизировать его мироощущение, корректируя в сознании представителя массовой аудитории концепт «человечество».