В своих знаменитых мемуарах (опубл. в 1717), ставших подлинной классикой жанра, Жан-Франсуа-Поль де Гонди, кардинал де Рец (1613–1679) создает автобиографический образ, ориентируясь на поведенческую модель grands hommes (великих людей), служившую примером для французской знати в первой половине XVII века [8, p. 203; 15, p. 48]. Соответствие этой модели предполагало знатность происхождения и героику деяний, что в литературе периода ярко воплотилось в трагедиях Пьера Корнеля.

Мемуарист разделял уходящую корнями в Античность идею о том, что творцами истории являются великие люди, и надеялся приобщиться к их когорте. Такая установка намечается уже в начале повествования, где речь идет о происхождении Реца. Зачин книги – характеристика происхождения семьи – отсылает к «Сравнительным жизнеописаниям» Плутарха. Родословная являлась важным структурным элементом античной биографии [1, с. 164], а также французских хроник и мемуаров XVI – первой половины XVII века. Согласно идеологии благородного сословия, само имя семьи «заранее гарантирует подвиги, поэтому достаточно быть властителем или высокорожденным» [6, с. 200]. Вот почему Рец сразу указывает на свою принадлежность к старинному итальянскому роду, однако в подробности его истории вопреки традиции не вдается. Ему важно констатировать сам факт, но при этом избежать деталей, поскольку они могли обнаружить буржуазное происхождение предков мемуариста [7, с. 204] и поставить под сомнение величие его имени. Рецу же важно было не допустить сомнений в своей принадлежности к знатной семье.

О конструировании автобиографического образа в соответствии с высокими идеалами свидетельствует и упоминание о чудесном предзнаменовании, связанном с поимкой в день рождения мемуариста громадной белуги. Это указание содержит скрытый намек на чудо, характерный для историй о рождении великих людей. Положение соответствующей фразы в тексте (она открывает жизнеописание и, по сути, замещает генеалогию) акцентирует авторское стремление подчеркнуть свою незаурядность.

Рец строит повествование вокруг собственного «я», осмысляя события минувших дней, в том числе имеющие историческое значение, как часть своей биографии. Сравнивая трех великих французских мемуаристов – Реца, Сен-Симона и Шатобриана, И. Куаро утверждает, что если Луи де Рувруа был в большей степени наблюдателем, чем реальным участником истории, то «Жан-Франсуа-Поль ближе к Франсуа-Рене в том, что его популярность звезды очень близко затронула власть» [10, p. 61]. Именно в качестве крупного политика, способного как помогать власти, так и противостоять ей, изображает себя мемуарист, тем самым претендуя на то, что он творит историю.

В мемуарах Рец неизменно предстает крупной и значительной фигурой, будь то в годы Фронды или на конклаве по избранию Папы Римского. Показательно, что, рассказывая о перипетиях гражданского противостояния 1648–1653 годов, он концентрируется только на тех эпизодах, которые позволяют показать именно его роль в истории Фронды. Они описываются максимально подробно (День баррикад, беседы с Месье, расторжение брачного договора между мадемуазель де Шеврез и принцем де Конти и т. д.), независимо от реального значения для исхода гражданской войны, тогда как многие действительно значимые события (сражение в Сент-Антуанском предместье или волнения в Гиени) передаются лишь в общих чертах. Такой подход к историческому материалу помогает мемуаристу придать значение своему образу.

Это наглядно показывает эпизод об усмирении взбунтовавшегося народа после ареста членов парламента на начальном этапе Фронды. Рискуя собой, Рец бросился в гущу разбушевавшейся толпы и смог подчинить своей воле вооруженных людей:

Я улещивал их, уговаривал, бранил, угрожал, наконец, мне удалось их убедить. Они сложили оружие, и Париж был спасен… [3, с. 74].

Мемуарист поясняет, что речь шла о спасении города от разграбления, что само по себе свидетельствует о важности им совершенного. Однако он не довольствуется констатацией. Гиперболизированное обобщение, градация, стилистическая приподнятость фразы усиливают это впечатление и придают автобиографическому образу поистине возвышенный характер.

В годы Фронды Рец несколько раз переходил от одного враждующего лагеря к другому, что объективно можно оценивать по-разному, но в повествовании каждый подобный шаг объясняется и интерпретируется в его пользу. Сочинение кардинала показывает, что в мемуарах с автобиографической доминантой историческая правда отходит на второй план перед правдой внутренней, связанной со взглядами автора на самого себя. «Я-концепция» [5, с. 39] мемуариста основывается на представлении о благородном, деятельном, умном человеке, презирающем опасность, преданном интересам Франции, способном на многое и действовавшем в соответствии с грандиозными планами, реализации которых помешали лишь неблагоприятные обстоятельства. Приведем два показательных примера, подтверждающих соответствие автобиографического образа этим характеристикам.

Первый связан с побегом кардинала из Нантской крепости после полутора лет тюремного заключения. Этот рискованный шаг был сопряжен с опасностью, тяжелой травмой плеча, лишениями, необходимостью скрываться от преследователей, то есть трудностями, что выпадают на долю лишь настоящему герою. Важно, что рассказ о побеге мемуарист предваряет подробным описанием его плана, согласно которому он должен был сразу же направиться в Париж, поразить всех своим появлением и захватить власть:

Наш век не знал бы события более необычайного, нежели мой побег из тюрьмы, ежели бы он удался, и я, разбив свои оковы, стал хозяином в столице королевства [3, с. 579–580].

В этих словах отражается тяга к неординарному, рискованному, выдающемуся, – всему тому, что в аристократической этике эпохи было связано с деяниями великих людей. Условное наклонение переносит акцент с поступков на намерения, которые в представлении Реца уже сами по себе свидетельствуют о масштабе личности. Гипотетическая версия занимает его не меньше, чем реальная. Дело в том, что героика действительно состоявшегося побега Реца имела трагические последствия (он долгое время скитался за пределами Франции и оказался в длительной опале), тогда как воображаемый план предполагал героику славную. Она в большей степени отвечала авторским интенциям, но так и осталась мечтой, не реализованной в жизни. Подчеркнем, что не только побег, но и само участие в гражданской войне Рец объясняет благородством поставленных целей и преподносит не как неповиновение воле короля, а, напротив, как попытку истинного аристократа служить ему опорой и защищать общее благо французского государства от авторитарной власти иностранцев – королевы-регентши Анны Австрийской и кардинала Мазарини. Уделяя большое внимание описанию намерений, мемуарист стремится приблизить автобиографический образ к идеалу grand homme.

Второй пример относится к периоду пребывания Реца в Ватикане, где он, несмотря на опалу, стойко сносил унижения и всячески демонстрировал свою приверженность интересам Франции. Одним из свидетельств преданности кардинала национальным интересам стал публичный протест против именования испанского короля старшим сыном Церкви – титулом, принадлежавшим французскому королю. Приведенный факт подтверждается в мемуарах Ги Жоли, секретаря Реца, но содержит важное уточнение о том, что его верноподданническая речь была произнесена с подачи кардинала Киджи [12, p. 369], что позволяет увидеть наличие и других мотивов в его поступке. Можно предположить, что Рец сознательно опустил деталь, не соответствующую его автобиографической установке.

В мемуарах протагонист действует в соответствии с «поэтической логикой корнелевского героизма, более отвечающей потребности спасать королевскую власть в период кризиса, чем служить ей в обычное время» [11, p. 265]. Фронда, ставшая следствием кризиса политической власти во Франции, дала возможность самореализации аристократам, воспитанным на жизнеописаниях великих людей, но ее поражение ознаменовало победу другой ценностной системы, основанной на умении интриговать, защищать свои интересы и в то же время беспрекословно подчиняться. Этот процесс вынудил знать искать компромисс между необходимостью сохранять верность былым идеалам и следовать новым веяниям. Хотя в образе автобиографического героя Рец акцентирует черты, соответствующие поведению великих людей, но факты его биографии и их интерпретация показывают постепенный отход от высокой героики в сторону придворных интриг.

Такие представления вытекали из распространенных в XVII веке политических учений и прежде всего трактата Никколо Макиавелли (1469–1527) «Государь» (1532). В мемуарах есть как прямые, так и скрытые аллюзии на это знаменитое сочинение, подтверждающие, что Рец был хорошо с ним знаком. При этом эксплицированная в тексте оценка идей автора «Государя» звучит довольно жестко: «…в рассуждениях своих Макиавелли был умен далеко не всегда, весьма часто он заблуждался…» [3, с. 260]. Критика мемуариста вполне вписывается в общий для французской публицистики эпохи антимакиавеллистический настрой. Он был обусловлен неприятием в качестве политических инструментов лукавства и хитрости как противоречивших национальному кодексу аристократического поведения, основанному на чести, верности слову, героизме.

Однако уже современники обвиняли кардинала в том, что на практике он как раз придерживался теории итальянского мыслителя. Об этом свидетельствуют мазаринады и сочинения других мемуаристов, например госпожи де Мотвиль [14, p. 626]. Мемуары самого Реца также показывают, что он разделял отдельные положения трактата «Государь». Наглядным примером его политической изворотливости могут служить размышления в период парламентской Фронды:

…мне вдруг пришло в голову, что тайком я всеми силами должен содействовать миру для спасения государства, которое казалось мне на краю гибели, а по наружности миру противодействовать, дабы не потерять доверия народа и остаться по-прежнему во главе партии… [3, с. 197].

Свой план Рец реализовывал согласно этим намерениям, словно следуя советам Макиавелли, который обосновал право носителя власти «не стараться сдержать данное слово», уметь «обвести вокруг пальца», прикрыть «лисью натуру», одним словом, «быть изрядным обманщиком и лицемером» [4, с. 55].

На протяжении всего повествования автор показывает, как ловко французские придворные, включая его самого, вели «двойную игру», стремясь добиться собственных целей. Блестящее умение маневрировать и притворяться отражают слова и словосочетания со значением обмана, характеризующие действия протагониста: сделал вид, виду не подал, прикинулся, изображал, играл / разыгрывал роль и т. д. Мемуарист прямо говорит о том, что в некоторых случаях вся тонкость игры «в том и состояла, чтоб ее (правду. – С. П.) скрыть» [3, с. 200]. Рец, как и его великие современники-моралисты, вскрывает лицемерие придворных нравов. При этом он не только «разоблачает человека вообще» в духе Ларошфуко, но и «саморазоблачается, без стеснения выставляя напоказ подлинные мотивы своих поступков»[23] [13, р. 140].

Сложность повествовательной стратегии Реца отражают как действия протагониста, так и принципы построения автобиографического образа. Мемуарист детально анализирует свою поведенческую тактику, не раз прямо сообщая о промахах либо просчетах [3, с. 95, 206, 416, 604]. Такая откровенность, казалось бы, подтверждает эксплицированную в тексте нацеленность на чистосердечный рассказ [3, с. 7], но в действительности имеет более сложные связи с представлением Реца о моделируемом образе. Его повествовательная стратегия, на наш взгляд, определяется следующей максимой: «…тот, кто умеет признаться в своей ошибке, обнаруживает величие духа более, нежели тот, кто умеет ее избежать» [3, с. 180]. Формулировка показывает, что признания в ошибках, главным образом, должны показать величие Реца через саму эту способность. Не менее значимо, что эти откровения оказываются избирательными. О наиболее компрометирующих моментах, способных разрушить образ великого человека, мемуарист умалчивает, на что неоднократно указывали исследователи [16, p. 41; 9, p. 100, 196, 319–321; 2, с. 671–672]. Так, Рец ничего не пишет о поражении своего полка или о предложении использовать церковную утварь для финансирования военных действий в период Фронды. Использование приема умолчаний и недоговоренностей для корректировки автобиографического образа ярко демонстрирует история с получением кардинальской шапки.

Свои претензии на высокий церковный сан Рец впервые обнаруживает в рассказе о событиях октября 1650 года. В качестве причины такого решения он называет очередную волну незаслуженной хулы со стороны двора и опасность объединения его противников – кардинала Мазарини и принца де Конде. Излагая в форме косвенной речи доводы своих друзей на этот счет, мемуарист с ними солидаризируется:

…лишь одна кардинальская шапка властна сделать то, что недоступно митре архиепископа Парижского со всеми ее бриллиантами, то есть уравнять меня с ними (Мазарини и Конде. – С. П.) в звании, а это необходимо, чтобы выстоять, особливо в мирные времена, против тех, кого высокое положение почти всегда одаривает не только почестями и блеском, но в той же мере влиянием и силой [3, с. 290].

В этих словах проявляются властные амбиции Реца и сквозит жажда величия. Он заранее предуведомляет о возможности провала, чтобы сгладить последующую констатацию постигшей его неудачи. Однако мемуарист умалчивает о том, что эта попытка стать кардиналом была не первой. На самом деле еще десятью месяцами ранее, в январе 1650 года, в ходе тайных переговоров с королевой и Мазарини по поводу ареста принцев крови Рец пообещал им свою лояльность в обмен на получение шапки. Этот факт мог бы представить автобиографического героя в гораздо менее выгодном свете – как человека, во-первых, не достигшего поставленной цели с первой попытки, а во-вторых, готового на сговор с двором ради личной выгоды.

Рассматриваемый эпизод выявляет и другие грани автобиографического образа, идущие вразрез с моделью grand homme. Ради вожделенного сана, все-таки полученного в феврале 1652 года, но окончательно рассорившего Реца с двором, он потратил около 300 тысяч ливров на подношения в Ватикане и подарки посредникам (о чем в мемуарах не упоминается), искал покровителей, пытался ухаживать за королевой, удалился в монастырь с тем, чтобы дать почувствовать другим участникам политического противостояния силу своего авторитета. В этой борьбе Рец попеременно отстаивал интересы трех враждующих партий (Мазарини, принца де Конде, герцога Орлеанского), манипулировал людьми и даже подозревался в стремлении занять место кардинала Мазарини в должности первого министра. Такие слухи мемуарист опровергает с помощью разных, но не вполне убедительных доводов: от соображений здравого смысла («неужто… меня считают глупцом, способным вообразить, будто первым министром можно сделаться через участие в мятеже» [3, с. 371]) до констатации того, что «не только не мог, но и не желал его (поста министра. – С. П.) добиваться» [3, с. 492]). При всем стремлении Реца скрыть отдельные факты, очевидно, что плетение интриг ради личной выгоды и стремления к власти воспринималось им как поведенческая норма.

Итак, создавая автобиографический образ, Рец балансировал между двумя полюсами: тяготением к идеалу grand homme и зависимостью от прагматичных законов реальной политики. Такой подход отразил изменение этических норм в среде французских придворных – движение от славной героики корнелевского типа к более трезвому и трагическому взгляду на жизнь во второй половине XVII века. Субъективный отбор материала, умолчания, недоговоренности сделали автобиографический образ неоднозначным, но все равно значительным. Изображая себя главным героем и «режиссером-постановщиком» важных исторических событий прошлого, Рец смог отчасти компенсировать свой жизненный неуспех. Мемуаротворчество стало для него одним из способов самореализации и позволило имени кардинала-фрондера остаться в истории.