Философское-историческое звучание имеет прочитанный Эммануэлем Левинасом курс лекций, озаглавленный «Время и Другой». Основной мотив всего курса состоит в том, чтобы показать, как отношение с Другим становится основанием времени.

Согласно Левинасу (1906–1995), основанием, конституирующим время, не может быть ни единственный и неотвязный акт-существования (бытие), ни самотождественное мышление, ни интенциональность сознания, ни бытие-к-смерти. Этими основаниями становятся:

1) решимость существующего порвать со своим одиночеством;

2) Другой, с которым существующий может встретиться.

Предварительными моментами для встречи с Другим выступают:

1) акт существования;

2) взятие существующим на себя акта существования, которое обозначено как событие гипостазиса. Событие гипостазиса не устраняет одиночества существующего. Оно является приходом существующего к сознанию себя, характеризуется как эффект настоящего, которое еще вне времени, хотя и является началом.

Господство начала – это чистое настоящее, это эффект в акте-существования, то, что проводит в акте-существования предел и границу. Настоящее гипостазиса – это эффект, функция, а не модус темпоральной длительности. У эффекта может быть история в «построенном» (прошлое – настоящее – будущее) времени, но сам он не есть история. Пробуждение к будущему определено только Другим. Однако здесь возможен вопрос: насколько выделение существующего из акта-существования является чистой случайностью?

Значимость гипостазиса в том, что он является актом собирания субъекта, устремленного к тому, чтобы не быть захваченным одиночеством. Бытие (акт-существования) для Я (гипостазиса настоящего) выступает как нечто прошлое, но этим двум вводимым модусам темпоральности не хватает третьего модуса – будущего, поэтому в собственном смысле времени на этом уровне становления еще нет.

Бытие как прошлое таковым как бы становится, получая эту темпоральную модальность от Я-настоящего, которому предшествует акт-существования, хотя само по себе оно вне времени. Но и Я-настоящее тоже вне времени, так как оно есть только настаивание на себе, чистое начало, не имеющее позади себя прошлого, т. е. сам акт-существования никак не определяет существующего в его начале, к тому, чтобы он стал гипостазисом, потому что акт-существования абсолютно безразличен к существующему.

Если же акт-существования не определяет, то он и не может быть в полном смысле предшествующим. Сознание (гипостазис) лишь может стать историчным. Оно есть процесс овладевания, то, что возможно для существующего. Держание ответа за каждое мгновение моего существования еще не приводит существующего к темпоральности его существования. Существующий в этих мгновениях есть лишь настоящее как одновременность разрывания и устранения разрыва.

В работе по самоотождествлению, в связывании себя с самим собой существующий уплотняется и нагружается собой, становясь телом. Одиночество существующего, таким образом, имеет две стороны:

1) сознание, которое есть порыв вовне, – прочь от своей обременительной связи с актом-существования (благодаря чему и находится выход к миру, но к миру всего лишь как пище);

2) материальность, которая есть оседание сознания в себе, свидетельствующее о неудаче его порыва, что находит свое выражение в формуле равенства самому себе (т. е. материальности) во всех своих внешне-ориентированных действиях.

Мое собственное существование, свободно взятое мною на себя, оборачивается для меня бременем и страданием. За опытом страдания следует смерть, которая и представляет именно другое по сравнению со всем тем, что до сих пор описывалось и что было только моим.

Смерть – это другое, то, что принципиально ускользает от предполагаемого вездесущего господства существующего над актом-существования. Для Левинаса опыт страдания свидетельствует о том, что у существующего недостаточно собственных сил, чтобы распоряжаться всеми возможностями. Смерть есть концентрированное выражение такой невозможности, поэтому она не может быть жизнеутверждающим началом и источником бытия, каким у Хайдеггера выступает бытие-к-смерти.

Смерть как другое я не могу поглотить, как я могу поглощать объекты моего мира в силу моей власти над ним. Смерть – это то, что отвергает акт-существования, отчуждая меня от него, свидетельствуя о возможности такого отделения в бытии, хотя пока что с потерей себя.

Встреча с другим (именуемым Левинасом «женским»: «соотносимым членом пары, т. е. противоположность, оставляющая встреченного тобою совершенно другим, – есть женское»[25]) является тем, что не уничтожает субъекта, как это делает последующая встреча со смертью (другое).

Другой – тайна, не уничтожающая, а дающая жизнь и спасающая. В конечном итоге спасение возможно, если ты не прошел мимо и признал Другого, не объективировал его и не превратил в себя.

Левинас также вводит категорию «отцовства», посредством которой он хочет показать, как преодолеваются прикованность к себе и смерть. Чадородием окончательно устанавливается Другое как другое, но не как абсолютно чуждое мне: «Я начал с понятия смерти и понятия женского, а пришел к понятию сына. …Мысль развивалась диалектически последовательно, отправляясь от тождества гипостазиса, от прикованности к Самому Себе, к сохранению этого тождества, сохранению существующего субъекта, но в освобожденности Я от Самого Себя»[26].

Таким образом, мы имеем дело с двумя свободами: свобода начала (начала себя как гипостазиса) и свобода выбора.

В итоге приходящее «изнутри» субъекта другое дано в двух видах: 1) как смерть; 2) как способность порождать.

Другой нежданно-негаданно встречается существующему, он не естественен, поэтому он и Другой, т. е. всегда событие, а не данность естественного опыта. Другой как событие – это мое (несмертельное) будущее, благодаря чему время обретает свою модальную завершенность, становится оформленной темпоральностью. Время оказывается не фактом одинокого субъекта, а обретением в развитии отношений между людьми, т. е. в истории.