В политический контекст истории Франции понятие «нация» входит через переименование в 1512 г. Священной Римской империи в Священную Римскую империю германской нации. Однако полноценную значимость в рамках исторического познания оно приобретает только в XIX в., чему во многом способствовали Огюстен Тьерри (1795–1856) и «школа историков периода Реставрации» (Ф. Гизо, Ф. Минье, А. Тьер, В. Кузен и др.). По существу, современное понимание нации формировалось именно в лоне французской культуры, прежде всего в результате Французской революции 1789 г. и учреждения Первой Французской республики (1792 г.), государственное оформление которой и привело к появлению такой ценности, фиксирующей единство народа и суверенный статус государства.

Обратившись к изучению истории Франции, Тьерри вступил в полемику с аристократической теорией Буленвилье, в которой закреплялся «германский миф» об истоках происхождения французов (от франков) и справедливость установления такого порядка. В противовес этому мифу он связывает создание первой «национальной династии» с выбором на престол Гуго Капета. С этого момента (с 987 г.) возникает французская государственность, фундамент которой был заложен Капетингами (условно галлами, т. е. уже королями Франции, а не королями франков).

Тьерри указывает на то, что французы являются наследниками вышедших из коммун галлов, которые составили третье сословие, завоеванное германцами. Согласно Тьерри, развитие истории под водительством Провидения продемонстрировало бесперспективность попыток закрепить такое господство франков. Французская революция как раз таки стала апогеем длившейся века (V–XVIII вв.) борьбы за свободу «народа побежденных», против его угнетателей – «народа победителей».

Рассматривая историю Франции под таким углом зрения, как противостояние франков и галлов, «народов», полярно представленных аристократией и крестьянами, Тьерри задается вопросом: что же лежит в основании столь несчастной для французов исторической судьбы, лишившей нацию свободы и благ, которые с нею приходят. Сами французы в этом не были повинны, потому что им всегда было присуще стремление к таким благам. Его реализации помешали внешние причины – вторжение германцев. В результате Тьерри существующий социальный конфликт объясняет не посредством выявления универсальных законов, которые обуславливают характер и динамику социальной истории, а через признание некоего стоящего над историей рока. Этот рок обрушил на Францию иноземное завоевание, которое стало ее своеобразным «первородным грехом».

Однако такой вывод не означал, что только высвобождающееся третье сословие исторически было предначертано в качестве судьбы Франции. Позиция Тьерри не была столь однобокой, она предполагала синтетический подход, показывающий историю Франции как результат смешения разных племен, а не только взаимодействия между собой франков и галлов. По мере роста государства в него входили другие этносы, становившиеся его неотъемлемым содержанием. Такой критический взгляд на «германский миф», претендующий быть для нации креационистской основой, определяющей ее генезис, указывал на то, что не существует универсального закона исторического развития.

Отрицание такого универсализма позволяло Тьерри подвергать критике просветителей с их философскими воззрениями на историю, согласно которым между эпохами французской истории не существует принципиальных различий. Тьерри, наоборот, полагал, что с V по XVIII в. эта история никогда не представляла собой развитие одного народа с общим для него истоком и языком, с одними и теми же нравами, социальными и политическими потребностями.

Вместе с тем самому ему не всегда удавалось удержаться от оценок истории Франции с точки зрения современности. К примеру, обращаясь к Средним векам, в своих описаниях он зачастую использует понятия, характерные для XIX в., такие как «гражданская война», «иностранное вторжение», «революция» и др., а также, несмотря на отказ представлять становление французской нации как однородный процесс, раскрывал его как «войну двух рас» – дворянской знати и третьего сословия.