Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) наиболее известен в качестве поэта и писателя, оказавшего серьезное влияние на развитие французской литературы. Однако он оказался вовлеченным и в политическую жизнь страны.

Шатобриан негативно относился к революционным событиям во Франции, признавал необходимость монархии, являясь сторонником легитимизма. Однако также считал, что ради возвращения (которое, по существу, и невозможно) к дореволюционному состоянию общества недопустимо использовать принцип: «Средства оправдывают цель». Такое видение ситуации привело его к принятию ряда идей буржуазного либерализма, сделав его приверженцем Хартии 1814 г. Умеренный консерватизм и способность к художественному восприятию человеческих дел позволили ему в конечном итоге отнестись к истории не как к року, машинообразно двигающему общество, а как к поэтическому действу, наделяющему жизнь неповторимостью и индивидуальностью.

В свое время историческим произведениям Шатобриана не было уделено должного внимания. Испытав влияние историков-романтиков, в 1797 г. он пишет «Опыты о революциях древних и новых», где постарался определить место Французской революции в ряду исторических событий, а также понять, почему она, имея свою специфическую сущность, стала закономерным явлением.

Для решения этой задачи Шатобриан использовал «сравнительный» метод, который позволил ему сопоставить «древние и новые» революции и выявить общие черты между самыми, казалось бы, несовпадающими явлениями.

Здесь уже было необходимо отойти от рассмотрения конкретных исторических событий и обратиться к отвлеченным формальным схемам, включающим психологические, «общечеловеческие» и «вечные» категории. На этом уровне Французская революция была представлена не как исключительное, а как исторически повторяющееся явление – оппозиционность («третьего сословия»), диктатура (якобинцев), террор и победа революционных сил.

Однако несогласие с произошедшей Французской революцией требовало от Шатобриана объяснения: в чем состоит существенное отличие Французской революции, как и ее последующего республиканского устройства, от таких же событий в древние времена. Так, революции в Греции и в Англии виделись ему естественными и неизбежными, в то время как в монархической Франции, где еще не сложилась традиция уважения к закону, революция была противоестественна и «незаконна», как следствие нравственной порчи.

На основе таких сравнений было продемонстрировано, что у одних и тех же форм и политических событий могут быть различные смыслы и нравственные содержания. От несчастий и социальных потрясений не застрахована ни одна форма правления, поэтому конституции и установленные законы ничего не гарантируют, так как в конечном счете все зависит от правительств, которые всегда являются узурпаторами власти. Но из этого не следует, что решать такую проблему надлежит простым уничтожением подобной власти с помощью революции. Такие действия ничего не изменят, если им не будут соответствовать нравы народа. Нравы же не зависят от воли отдельного человека, меняются они медленно, поэтому они влияют и определяют режимы, что необходимо учитывать ради формирования суммы счастья, на которое способен данный народ.

На этом этапе своих размышлений Шатобриан считал, что история творится случаем, точно так же как для переворота всего мира может быть достаточно отсечения одной лапки у насекомого. Здесь он вводит понятие рока, с которым и связывает случайность, являющуюся последней причиной всего происходящего и не зависящую от человеческой воли. История превращалась в «бессмысленную» цепь причин и следствий.

Таким образом, в истории действуют лишь малые причины, лежащие вне сознания людей, которые определяют не только политические события, но и жизнь ума. Человек постоянно вертится в одном и том же круге, из которого он тщетно пытается выйти. Этот пессимистический фатализм составляет основу исторических взглядов Шатобриана в 1796 г.

В 1802 г. издается наиболее популярная книга Шатобриана – «Гений христианства», в которой было представлено литературное видение истории. В книге отмечалось, что французам ближе мемуаристика, а не «хроникальный стиль», а также приводились аргументы в пользу того, что для истории как науки может быть полезно христианское учение. Обращение к христианству дает понимание причин произошедшей революции. Она и бедствия людей стали следствием того, что Божественный дух оставил народ из-за проявленной людьми нечестивости.

С середины 1820-х годов у Шатобриана меняется понимание истории.

Во-первых, в своей обстоятельной рецензии на «Историю герцогов Бургундских» П. де Баранта он отказывается от своей прежней категорической позиции, что «хроникальный стиль» не заслуживает внимания историков, признав в нем необычайную изобразительность. А любая апология старых хронистов всячески поддерживалась романтиками.

Во-вторых, вместо прежнего своего «ужасного» фатализма, критически им отвергнутого, он выдвигает идею общей закономерности, под которой подразумевается необходимость исторического развития. Это означало, что всевозможные исторические параллели являются весьма условными, к сравнениям надо относиться критично и, более того, надо избавляться от соблазна проецировать на современную историю события и характеристики древности.

В результате вместо представления о человечестве, движущемся по кругу, предлагается образ спирали. В теории спирали человеческие деяния не просто повторяются, а обладают силой привносить новизну, давать развитие и тем самым расширять историю. В этом измерении проявляют себя и социальная необходимость, и закон времени, и закон развития.

В согласии с идеями романтиков, Шатобриан призывает к «новому» стилю историописания, позволяющему передавать все, что характеризует «дух эпохи», т. е. присущие ему наивность и чудеса, варварство и идеалы, нравы и учения.

Так же как и романтики, он критично оценивал классическую историографию и философию истории просветителей, считая, что развитие общества влияет и на саму историческую науку, которая, соответственно, не может быть безразлична к правде проживаемых и переживаемых моментов жизни. Такого рода чуткость была свойственна античной историографии, побуждая также и к философской мысли, благодаря которой все многообразие исторического содержания могло быть объединено в целостную картину. При этом отказ от изображения частностей, т. е. чересчур «местного» человека, ради описания человека как такового, объединяющего собой все времена и заключающего в себе наибольшую истину, не означал сведения истории к философии. История – «картина», а не трактат философа, поэтому на ней герои должны передавать свои чувства, помыслы, эмоции и речи так, как это было свойственно представляемой ими эпохе. В этом и состоит собственно историческое рассмотрение событий, которые не следует мерить стандартами современных понятий (политических, культурных, эстетических и нравственных).

Тем самым для истории сохранялась индивидуальность и исключалась возможность превращения людей в безликий материал. Шатобриан не допускал такого подхода, когда личность можно было бы недооценивать и распылять в количественном обобщении множества единиц.

Таким образом, в философско-исторической концепции Шатобриана мы обнаруживаем совмещение философской, нарративной и «фатальной» истории, т. е. закономерности дополняются описаниями, детализация не исключает обобщений относительно развития цивилизации. В истории эта сочетаемость прослеживается в борьбе трех истин – религиозной, философской и политической. В разные эпохи они по-разному дают о себе знать: в первобытном обществе они слиты; в обществе, ищущем совершенства, они борются друг с другом; в обществе, основу которого составляет христианство, они обретают согласие. Это согласие также постигается через историческое развитие (просвещения и свободы), которое расширяло круг христианства посредством смены четырех эпох: 1) эпоха духовная, или евангельская; 2) эпоха метафизическая, или богословская; 3) эпоха политическая; 4) начавшаяся философская эпоха.