Базовые принципы научного рационализма во многом были определены в процессе философствования Р. Декарта. Одним из последователей его философии был Пьер Бейль (1647–1706), который восхищался красотой и строгостью логических и математических построений, характерных для нового метода познания природы. Тех, кто придерживался этого метода, Бейль называл «разумниками», а тех, кто продолжал сохранять верность конфессиональным наставлениям, – «религиозниками».

Тем не менее это не мешало Бейлю относиться скептически к попыткам отождествить науку с прогрессом и просвещением, так как в таком случае наука сама превращалась в объект религиозного почитания и культивирования.

Также Бейль не буквально и совсем не прямолинейно воспринял и перенес на историю картезианскую методологию. Основополагающим в его подходе становится именно сомнение, а не несомненное, полученное посредством сомнения. Обнаруживающийся здесь тотально-критический дух его мышления сказался и на его философско-исторических воззрениях.

В отличие от Декарта для Бейля принципиальное значение в познании приобретают не установленные абсолютные изначальные бытийные «основания», а именно сами эмпирические факты бытия, которые он представлял в качестве фундамента и цели научного исследования.

Однако апелляция к эмпирическому факту имела здесь весьма специфическую форму, которая в конечном счете и не позволяет увидеть в теории Бейля подлинную философию истории.

Стремление находить и рассматривать события сами по себе, как они случались на самом деле, подкреплялось методологическим требованием Декарта принимать в расчет только то, что представлено ясно и отчетливо. Это объясняло необходимость скрупулезной работы с изучаемыми феноменами, чтобы в результате был исключен вероятностный или ошибочный характер событий. Таким образом, картезианское сомнение Бейль не обращает против истории, т. е. исключения фактического как недостоверного, а делает его инструментом открытия истины самого исторического, превращает его в средство обнаружения своеобразной формы достоверности.

Мир фактического становится побудительным мотивом поиска его истины, чтобы в этом движении удостовериться и подтвердить историческую данность. На этом пути для ученого не существует ничего, чем он мог бы пренебречь, – все имеет значение, ни к какому факту нельзя проявлять безразличия, чем умалялась бы его ценность в процессе воссоздания общей картины произошедшего.

Используя принципы познания Декарта, Бейль создал концепцию, которая вступала в противоречие с картезианским идеалом понятийного и логически точного знания, моделью которого служила математика. Структурная четкость и формальная строгость математических выводов оказывались малопригодными для понимания реальных вещей и сущности их конкретного существования. Когда мы имеем дело с конкретными вещами, мы соприкасаемся с историческим, которое относится к другому «роду достоверности», нежели математическое. Историческое содержит в себе возможность к постоянному изменению и совершенствованию своего содержания, что вместе с тем не делает его метафизически менее достоверным. Более того, достоверность того, что некогда жил тот или иной исторический индивид, выше, чем реальность и достоверность существования того или иного природного предмета, определяемого законами «отвлеченных» наук.

И все же предложенная Бейлем модель исторического познания не выглядела в достаточной степени цельной, так как не обладала внутренней связностью – собрание неупорядоченных отдельных фактов не позволяло достичь философского обобщения и понимания сути исторического. История оказывалась конгломерацией материала, колоссальная масса и груз которого загромождали путь к определению логики и смысла произошедшего. Бейль пессимистично относился к возможностям достижения такого уровня осмысления истории, когда она представала бы в качестве некоей прозрачной и единообразной структуры, содержащей свою телеологию и объяснимую упорядоченность.

Результатом такого подхода становится понимание недоступности для нас целого. При детальном (ясном и отчетливом) погружении в историю, во множество ее частных и особенных событий, историку следует перестать рассчитывать на то, что он может достигнуть истинного понимания исторической целостности: чем яснее и отчетливее мы видим в истории особенное, тем больше должны мы воздерживаться от постижения целого.

Раскрытие комплекса условий, образующих факт как таковой и суждение о нем, – цель историка. Именно такое познание дает основание говорить о наличии логики истории, т. е. логики постигающего историю. «Факт» в таком случае перестает быть началом исторического познания, становясь его целью.

Ядро и определенность исторического «факта» могут быть выявлены в случае тщательного и критического исследования и оценивания различных свидетельств. Это означает, что историк в первую очередь в имеющихся данных должен отыскивать все пробелы, темноты, двусмысленности и противоречия. В истории в большей мере следует искать не истинное, а ложное, чтобы ошибочное было найдено в самых скрытых уголках истории и выведено на всеобщее обозрение. И здесь не играет роли степень значимости предмета исследования, является ли он достойным внимания общественности или нет, возвышенный он или низкий. Разоблачению подлежит любая ошибка, сколь бы малой она ни была.

В этом состоит «негативная» сторона деятельности историка – очищать историю от всего наносного, заблуждений, искажений и откровенной лжи: все свидетельства, задокументированные или устные, должны быть подвергнуты проверке, точно так же неприемлемыми в научном отношении должны стать неточные цитаты, приводимые по памяти без опоры на конкретный источник. Все эти предписания к изучению истории превращали Бейля в отца исторической точности.