И вот одна, одна Татьяна!
Я плачу над каждой из светлых минут,
Которых рыданья назад не вернут.
Я плачу, и капли тяжелые слез
Дрожат в лепестках чуть раскрывшихся роз.
Как красны, как огненны эти цветы!
В них горечь разлуки, в них отблеск мечты;
В них Ваша улыбка, последний Ваш взгляд…
Как много значенья их краски таят!
Пусть каждый из мук моих сотканный час
Меня удаляет, уносит от Вас, —
Я Ваша, как прежде, теперь и всегда,
Любовь не угаснет, она ведь – звезда.
А Вы? Неужели Вы вовсе не мой
И сердце свое отдадите другой,
И красные розы, – эмблема любви, —
Увянут, угаснут, как пламя в крови?
Ужели заменят, раскрывши листы,
Их желтые розы – измены цветы?
Я шла среди лесных тропинок,
Я шла просторами лугов,
Где стебли тонкие былинок
Смешались с яркостью цветов.
Я шла, склонив к земле ресницы.
Вдали темнел степной овраг,
Поля тянулись без границы…
Устал и медлен был мой шаг.
Я вспоминала голос, речи,
Походку, смех, движенья, взгляд…
Вокруг посевы пышной гречи
Струили сладкий аромат.
А Вы? Неужели Вы вовсе не мой
И сердце свое отдадите другой,
И красные розы, – эмблема любви, —
Увянут, угаснут, как пламя в крови?
Тянулась лентою дорога,
Но силы не было идти.
Свернула я, полна тревогой,
Одна с широкого пути.
Ушла одна в безбрежность поля,
Едва удерживая дрожь,
Сгорая от жестокой боли,
Упала в дремлющую рожь.
Лежала там без слез, без стона,
Любви, отчаянья полна,
И голубого небосклона
Меня давила глубина.
Когда ушла, тоской объята,
Я в даль извивами межи,
Букет забытый и измятый
Остался брошенным во ржи.
Я люблю Вас такого, как есть,
Вас – не принца придуманной сказки.
Я с улыбкой готова принесть
Вам любовь и доверчивость ласки…
Если можно, рассеять печаль
В Вашем сердце, усталом так рано,
И идти с Вами в смутную даль
Сквозь тревоги, и мрак, и туманы…
Пусть каждый из мук моих сотканный час
Меня удаляет, уносит от Вас, —
Я Ваша, как прежде, теперь и всегда,
Любовь не угаснет, она ведь – звезда.
Разделить с Вами все до конца,
Победить все, что б жизнь ни послала, —
Лишь бы накрепко наши сердца
Нить любви и доверья сковала!
Лежала там без слез, без стона,
Любви, отчаянья полна,
И голубого небосклона
Меня давила глубина.
Не разлюбить уже тебя, —
Ты для меня всего дороже.
Любовь и жизнь – одно и то же…
Как жить могу я, не любя?
Как красны, как огненны эти цветы!
В них горечь разлуки, в них отблеск мечты;
В них Ваша улыбка, последний Ваш взгляд…
Как много значенья их краски таят!
Да, это слишком непреложно, —
Любовь и жизнь сплелись в одно,
И разорвать лишь вместе можно,
Что слишком прочно сплетено.
Ушла одна в безбрежность поля,
Едва удерживая дрожь,
Сгорая от жестокой боли,
Упала в дремлющую рожь.
Я плачу над каждой из светлых минут,
Которых рыданья назад не вернут.
Я плачу, и капли тяжелые слез
Дрожат в лепестках чуть раскрывшихся роз.
Что от любви осталось мне? Тоска,
Да эта грустная тетрадка со стихами,
Где рифма каждая и каждая строка
Усыпана цветов увядших лепестками;
Где каждый стих – отдельное звено
Оков, сознание сковавших безнадежно.
Все существо мое с той цепью сплетено,
Лишь с нитью жизненной порвать ее возможно.
И с грустью я невольно берегу
Тетрадь моих стихов, – любви воспоминанье, —
И горькую любовь проклясть я не могу,
Хотя в ее огне сгораю от страданья.
Тянулась лентою дорога,
Но силы не было идти.
Свернула я, полна тревогой,
Одна с широкого пути.
Как грустно мне одной бывает на балконе
По вечерам, когда угаснет день,
И тихая луна, взойдя на небосклоне,
Отбросит на стену сквозной решетки тень.
Скользят лучи во тьме, печально-молчаливы,
По волосам, по платью, по руке.
Далекой музыки знакомые мотивы
Поют мне о любви, о боли, о тоске.
Я вспоминала голос, речи,
Походку, смех, движенья, взгляд…
Вокруг посевы пышной гречи
Струили сладкий аромат.
Балкон – мой странный мир, повисший в царстве ночи,
В нем нет людей, их взглядов и речей.
Лишь неподвижных звезд о чем-то шепчут очи,
Мерцая в вышине, как тысячи свечей.
И вдруг мне кажется, – таинственные числа
И светлые, живые письмена,
Как предсказания, исполненные смысла,
На платье чертит мне холодная луна.
И вновь я чувствую щемящую тревогу,
И таянье предвосхищаю льдин,
И жду, что вновь найдет в мой скрытый мир дорогу
Тот, кто найти ее способен лишь один.
Лишь перед ним одним в смирении покорном
Мрак – черный страж – склонил бы ниц чалму,
И бледная луна своим ключом узорным
Открыла б к сердцу дверь заветную ему…
Но знаю, – тщетно ждать! Балкон повис высоко,
И я с луной и тьмой наедине
Грустить осуждена, больна и одинока,
И капли звезд считать, как слезы, в вышине.
У меня широко, неподвижно раскрыты ресницы
И в глазах золотые, как ранняя осень, огни.
Будто розово-желтые и медно-красные птицы,
Улетают неслышно последние светлые дни.
Я шла, склонив к земле ресницы.
Вдали темнел степной овраг,
Поля тянулись без границы…
Устал и медлен был мой шаг.
А в душе затаилась осенняя ржавчина боли.
Эта ржавчина в голосе, в смехе, в звучании слов.
И мне кажется, в звуке шагов моих плачут бемоли
И минорные гаммы вздыхают в шуршаньи листов.
Эта ржавчина скрыта в улыбке случайной при встрече,
В равнодушном пожатии тонкой, холодной руки.
Незаметно для глаза надломлены гибкие плечи,
И короткие пряди волос задевают сучки.
Лишь перед ним одним в смирении покорном
Мрак – черный страж – склонил бы ниц чалму,
И бледная луна своим ключом узорным
Открыла б к сердцу дверь заветную ему…
Я шла среди лесных тропинок,
Я шла просторами лугов,
Где стебли тонкие былинок
Смешались с яркостью цветов.
Желтоглазою кошкой осень
Смотрит узким зрачком в глаза,
И холодная далей просинь
Затуманилась, как слеза.
Вижу только лужи, окурки,
Пасти черных, угрюмых ниш,
На облупленной штукатурке
Клочья пестрых реклам-афиш.
Иглы сучьев сознанье ранят.
Отблеск листьев в оттенках лиц.
Бахромою узорной рвани
Грязь свисает с колесных спиц.
Дождь играет на мокрых крышах,
Как на клавишах, песнь без слов.
Отзвук песни унылой слышен
В скучном ритме чужих шагов.
Не подавишь холодной дрожи…
Но ведь жизнь осталась былой.
Разве осень царапать может
Лапой рыжей, кошачьей, злой?
Пусть мой шаг по мокрой дороге
Заглушает дождливый стук!
Надо сбросить обман тревоги,
Как перчатки, с холодных рук…
И, лицо подставляя брызгам,
Колким, жалящим, как оса,
Шляпу снять, чтобы ветер с визгом
Лист опавший вплел в волоса!
И вновь я чувствую щемящую тревогу,
И таянье предвосхищаю льдин,
И жду, что вновь найдет в мой скрытый мир дорогу
Тот, кто найти ее способен лишь один.
Чешет месяц выгнутой гребенкой
Золотые пряди звездных кос.
Мы ступаем по панели звонкой…
Я хочу задать ему вопрос.
Я смотрю с горячею улыбкой
На изгиб насмешливого рта.
Он высокий, юношески гибкий…
В нем знакома каждая черта…
Это было и ушло с весною.
А теперь и взгляды звезд не те,
И гребенкой месяц золотою
Косы их не чешет в высоте.
Я любила тонкие руки
И курчавость жестких волос…
Иногда сгорала от муки
И таила в глазах вопрос.
Только чаще смеялась звонко,
И казалась радость новей,
Когда ветер легкой гребенкой
В тишине касался ветвей.
Трепетали лаской ресницы,
Был весь мир забыт и далек…
Жизнь вписала на той странице
Много звучных, как песня, строк.
А потом… Гудок паровоза
И последний горячий взгляд,
В бледных пальцах – красные розы,
И в душе – сжигающий яд.
Евгению Иейте
В этот вечер дыхание ветра
Обрывало с деревьев наряд.
Из-под шляпы широкого фетра
Я бросала внимательный взгляд.
Опушенная легкою дремой,
Поднималась ресниц бахрома.
В Вас казалось мне что-то знакомо,
Только что, – я не знала сама.
Вы такой же высокий и гибкий,
И насмешливость в линии рта…
Это все. Остальное – ошибка.
Вы – не он, и для Вас я не та.
Но за то, что любимого снова
Вы смогли мне напомнить, как сон,
Я идти рядом с Вами готова,
Втайне думая: Вы – это он.
И когда Вы исчезли во мраке,
Уронивши «good night» сквозь туман,
Мне хотелось смеяться и плакать,
Оттого, что нарушен обман.
Е. Иейте
Неужели он, правда, слегка
На любимого друга похож?
Нет, меня обманула тоска…
Это сходство – ошибка и ложь.
В жарких думах, позабыв про вьюгу,
Я иду бульварами домой.
Что, если ему теперь как другу
Напишу еще одно письмо?
Выведут чернила на конверте:
Детское Село… Такой-то дом…
Даже если он мне не ответит, —
Напишу я… Ну и что потом?
Разорвет конверт он с грустью тайной
Пальцами красивых, тонких рук.
Будет знать, что с лаской неслучайной
Говорю ему: «Любимый друг».
Будет знать, – увянувшие розы
Я храню в шкатулке под ключом
И стараюсь, уничтожив грезы,
По ночам не плакать ни о чем.
Что ждет меня? Одни лишь неудачи?
И никогда ни капельки любви
Судьба скупая мне не предназначит,
Не скажет мне: «Любовь – твоя, лови!»
Что в том, что я могла бы быть любимой
Не теми, нет… Их нежность не нужна!
Желанный мой прошел жестоко мимо,
И я одна, мучительно одна.
Не хочу, чтобы было грустно,
Не хочу холодных сомнений!
На мгновение сердце пусто,
Под ногами звенят ступени.
Делом заняты все минуты,
Отряхнули слезы ресницы.
У больших колонн института
Промелькнут знакомые лица…
Готовальня, книги, тетради
Наполняют мой день и руки.
Пусть сегодня больше во взгляде
Не мелькают отблески скуки.
Мои годы – только семнадцать,
Впереди безвестного много.
Значит, надо, надо смеяться,
Чтобы смолкла в сердце тревога!
Прокатилось колесо двуколки
По весенней луже с резким визгом.
В луже неба синего осколки,
Луч отдал свое сиянье брызгам.
С крыш течет и капает на шляпы,
Стены стали чище и новее.
Голых веток вытянулись лапы,
О листве еще мечтать не смея.
Каплями повисший провод плачет,
И на солнце искрятся панели.
В ласке солнца, мягкой, не горячей,
Голуби, воркуя, присмирели.
Что это, – конец или начало?
Где весна, где зимние остатки?
Вновь былое в сердце зазвучало, —
Не идти вперед мне без оглядки!
Пальцы в чертежной туши.
Гайки, нарезки, трубы…
Голос как будто глуше,
Замкнуты грустью губы.
Только к чему тревога,
Горечь воспоминаний?
Кончена та дорога,
Нету влюбленной Тани.
Радость и боль былого
С письмами спрячу в ларчик.
Блики ключа стального
Вспыхнут на солнце ярче.
Пусть же не будет грусти, —
Прошлому нет возврата.
Сердце до боли пусто,
Ключ от шкатулки спрятан.
Е. Иейте
Я тоскую опять. И не знаю я, что это значит,
Только боль победить не могу.
Мое сердце – как маленький, черный, разорванный мячик,
Паутина в усталом мозгу.
Если хочешь узнать, что такое «тоскливо и грустно»,
Приходи… Только нет, не скажу,
Что я нервов натянутых и нераспутанных сгусток,
Потому и горю, и дрожу.
Пусть бы память так не терзала,
Мне рисуя былые дни,
И колонны белого зала,
И хрустальной люстры огни!..
Мне хотелось бы в этом зале
Очутиться еще хоть раз.
Там загадкою мне сияли
Взгляды серо-зеленых глаз.
Может быть, за стройной колонной,
От волненья нахмурив бровь,
И теперь в толпе возбужденной
Я бы Вас увидела вновь.
И, стараясь сдержать рыданье
И безумного сердца стук,
Уловила бы очертанья
Ваших тонких, красивых рук.
А когда запели бы скрипки,
Увидала бы я в тени
Мимолетность Вашей улыбки,
От которой ярче огни.
Может быть, под грустное пенье
Струн, звенящих в светлом бреду,
Я забыла бы на мгновенье,
Что уже ничего не жду.
З. П.
Негритянский мотив джазбанда
И дрожит, и звонко смеется.
Пестроцветных звуков гирлянда
За плечами моими вьется.
В голове – огонь опьяненья,
Обнимает колени платье.
Пусть бесцельно это движенье,
Танцевать – пустое занятье…
Но ведь полны дурмана звуки
И ритмичны темпы фокстрота,
Но ведь тонкие, гибкие руки
Умирают в пальцах кого-то…
Сердце ищет в движеньи такта,
Равномерности ритмов строгих…
Здесь, в фойэ во время антракта,
Я одна, одна среди многих.
Грустен стон гавайской гитары
И чарует огнем томящим.
В свете люстры мелькают пары…
Спутник мой высок и изящен.
«Бросьте думы. Вы не философ!
Будьте пьяны сегодня танцем.
Пусть не будет больше вопросов
И лицо пылает румянцем.
Я сегодня дарю Вам взгляды…
Ну так пейте их, пейте скорее,
И не бойтесь, что капля яда
Слишком сильно сердце согреет.
Завтра этих взглядов не будет.
Промелькнув походкою стройной,
Далека, как другие люди,
Оглянусь на Вас я спокойно.
Так зажгите губы улыбкой,
Не скрывайте глаз полумаской!
Мои взгляды – только ошибка,
Но ошибка сходна со сказкой».
Занавески белого тумана
Кисеей повисли за окном.
Как уйти от горького дурмана?
Мысли все о том же, об одном…
Неужели стоили печали
Те цветы, что рано отцвели,
Те слова, что слишком волновали,
Но упрочить радость не могли?
В прошлом сказка остается сказкой…
Я победы над собой добьюсь.
Под тумана легкой полумаской
В белозубом смехе спрячу грусть.
Виктору Т.
Солнца нет сегодня с утра,
Ветер слезы дождя уносит.
Чей-то голос сказал: пора!
Лета нет. За окнами осень.
Почему же только вчера,
Забывая про грусть и скуку,
Я стряхнула кляксы с пера
На большую, сильную руку?…
А потом, взглянувши в глаза
Сквозь волос упавшие пряди,
Все, что могут глаза сказать,
Прочитала в горячем взгляде?
А сегодня осени бред
Меж бровей углубляет складку
И в коварном скрипе дверей
Я ловлю все ту же загадку…
Потому, что все это сон,
Мною созданный лишь невольно.
Ты не он для меня, не он;
От ошибки твоей мне больно.
Е. Иейте
Я движением резким прогнала собаку
И прочла укоризну в покорных зрачках.
Ну так что ж? Мне ведь тоже хотелось бы плакать,
И в глазах моих тоже тоска.
В темном небе повисла луна, будто мячик,
И расплывшимся ртом улыбнулась в окно.
Я хочу Вам сказать о своих неудачах…
Только нет! Это слишком смешно.
На деревьях измятые желтые платья;
Как на нищих, повисла лохмотьями рвань.
Желтолицая осень!
Не смыкай вокруг шеи так плотно объятья
И дыханьем усталым меня не дурмань.
Обнажились, как пальцы, колючие прутья,
И вонзается в небо их игольчатый ряд.
Слушай, грустная осень!
Как хотела бы снова на миг заглянуть я
В тот любимый, до дна неразгаданный взгляд.
Осень, осень!
Я знала весну так недавно…
Но она изменила, исчезла, как сон.
Так зачем же ты мысли вновь тревожишь отравно
И роняешь обрывки изорванных желтых знамен?
Е. Иейте
«Но почему вы сегодня так скучны? Не надо!
Что за несчастье? Откуда внезапная грусть?» —
«Право, не знаю…» В бровях и в улыбке досада.
Чуть раздраженно я деланным смехом смеюсь.
«Таня, зачем же такая суровая маска?
Девочка, лучше не прячьте тоскующих глаз!» —
«Если хотите узнать… В Вашем голосе ласка…
Ваша улыбка меня озаряла не раз.
Только сегодня мне слишком уныло и грустно.
Я недовольна сегодня самою собой.
Сами поймите… Мне трудно ответить Вам устно.
Сердце мое оцарапано острой судьбой.
Сядьте к роялю. Рассейте мелодией скуку.
Видите, – я вспоминаю… Болит голова.
Вместо другого возьмите холодную руку,
Вместо другого найдите признаний слова…»
И вдруг мне кажется, – таинственные числа
И светлые, живые письмена,
Как предсказания, исполненные смысла,
На платье чертит мне холодная луна.
Разве могла я сказать это? Нет, промолчала.
Только в глазах его отблеск улыбки исчез.
Музыка сердца торжественно мне прозвучала.
Снова Шопен. Но не вальс… Он играл полонез.