Детское Село

12 января. Я снова в Детском, и поездка домой кажется сном. На вокзал меня провожали папа и Боря. Бабушка, прощаясь, всплакнула, мама просила меня не скучать, беречь свое здоровье и пожелала хорошо окончить школу. «Последний раз тебя я провожаю в Детское, – сказал, целуя меня, Боря, – больше туда тебя не пущу, запомни это», – добавил он. – «Твердо иди к финалу, помни, что жизнь надо брать с бою», – напутствовал меня папа.

До Москвы я доехала хорошо. Выйдя на платформу, осмотрелась, кругом незнакомые лица. Я немного подождала и пошла к выходу. Меня никто не пришел встретить, и надо было самой с вещами переехать на Октябрьский вокзал. Я взяла извозчика и поехала. Был ясный морозный день, меня сразу захватила жизнь большого шумного города. Всюду спешили люди, мелькали автобусы, и этот поток и движение понес меня вперед. На вокзале взяла носильщика, сдала вещи на хранение и, сев в трамвай, поехала к тете Тасе. Там застала тетю Юлю, которая меня встречала на вокзале, но мы с ней разошлись. Дядя Саша был на службе, а тетя Лиза была в церкви, и я их не видела. Тетя Тася очень похудела, плохо выглядит, и на нее, болезненно страдающую, было тяжело смотреть. Она все время стонет, и дни ее жизни, по-видимому, сочтены. Мне было невыразимо грустно смотреть на нее, и я подумала, что, верно, вижу ее в последний раз. Вечером я уехала одна, и меня никто не провожал.

Сев в вагон, я устроилась на верхней полке, а внизу ехал китаец с женой и дочкой, впервые приехавшие в Россию. Я с любопытством рассматривала их и скоро легла спать, проснувшись только в Твери. В наш вагон село несколько человек военных. Два из них поместились в одном отделении со мной. Когда все стихло, я снова заснула, а когда проснулась, то почувствовала, что кто-то пристально смотрит на меня. Я приподнялась и увидела, что напротив сидит военный, курит и по временам останавливает свой взгляд на мне. Он был молод, с открытым привлекательным лицом. Некоторое время продолжалось молчание, а потом он заговорил, и незаметно мы разговорились. Узнав, что я дочь военного, он расспрашивал, где я живу, учусь, и наш разговор постепенно принимал то шутливый, то серьезный характер. Говорили мы о многом, о книгах прочитанных, о театрах. Он и его товарищ были на курсах, готовясь в академию, а теперь ехали в экскурсию в Мурманск. Оказалось, что во время Гражданской войны они были на Украине и проходили через те места, где я еще восьмилетней девочкой отступала и наступала с той частью, в которой служил папа, только, конечно, в тылу.

Наш поезд остановился, и проводник, войдя, сказал, что произошла небольшая поломка в паровозе и поезд простоит часа 2–3. Свечи догорели, и стало темно. Мой спутник взял мою руку и слегка ее пожал. Это изменило мое настроение. Я отдернула руку и замолчала. Очевидно, он и сам понял, что его смелость была неуместна, и сказал: «Вы сердитесь?» – «Да, сержусь», – ответила я резко. – «Простите, я вовсе не хотел вас обидеть». Я молчала. «Я не ожидал, что это может вас так рассердить. Я должен сознаться, что не встречал еще таких, как вы. Наверное, вы и сами замечали в школе, что вы отличаетесь от своих подруг. Не сердитесь! Скажите, что я должен сделать, чтобы вы больше не сердились?» – «Мне кажется, что я вам не подавала повода хватать меня за руку, – ответила я. – Не знаю, может быть, я больше и не буду на вас сердиться, если вы себя будете вести прилично. Только давайте говорить о чем-нибудь другом, более интересном». – Он задумался, а потом спросил: «Чем вы больше всего интересуетесь в жизни?» – Я улыбнулась такому обширному вопросу и начала перечислять: «Интересуюсь я очень многим, например людьми, которых я люблю и которые интересны своим умом, развитием, талантами, своими внутренними качествами. Интересуюсь науками, которые для меня составляют интерес, да и вообще перечислять все было бы трудно. Ведь сама жизнь так разнообразна, многогранна и обширна». – «Людьми умными, которых любите», – тихо повторил он про себя. Я взглянула на него, и мне стало смешно. «А что вас интересует из наук?» – спросил он. – «Больше всего меня интересует литература». – «Может быть, вы пишете?» – «Да, для себя пишу стихи», – ответила я. – «Я тоже пишу стихи; некоторые есть в печати; мы с вами еще встретимся», – говорил он. Он предложил мне послать мои стихи в один из журналов, и если есть что подходящее, то в «Красную звезду»[160]. По его просьбе я прочла одно стихотворение, которое помнила. «Вы, верно, любите стихи и в будущем будете много писать, это чувствуется по вашим стихам». Мы разговорились о книгах, о поэтах, и наш разговор снова стал интересным. «Вы знаете, когда вы спали, я долго смотрел на вас, ваша голова свесилась с подушки, и вам лежать было неудобно; мне хотелось поправить вам подушку, но я боялся вас разбудить, и вы, наверное, рассердились бы на меня?» – говорил он, улыбаясь. – «Конечно, даже очень. Я вообще не люблю людей плохо воспитанных, которые не понимают, что можно и чего нельзя, и к тому же я очень сердитая».

Наступило утро, и вагон наполнился бледным светом. Понемногу просыпались пассажиры. «Скажите же мне ваше имя и фамилию», – попросил он с лаской в голосе. – «А зачем это вам?» – спросила я. – «Я хотел бы встретиться с вами когда-нибудь и, если это возможно, то найти вас. Ведь если мы встретимся спустя некоторое время, вы, наверное, очень изменитесь, больше узнаете жизнь, на некоторые вещи будете смотреть проще, и не будете обижаться». – «Конечно, я жизнь узнаю лучше, но в основном, наверное, изменюсь мало. Мои взгляды и вкусы на многое, что для меня бывает неприятно, останутся навсегда те же».

В это время проснулся его товарищ и, слезая с полки, сказал: «Я очень рад, что мой друг не дал вам скучать». – «И теперь вы, очевидно, собираетесь его заменить?» – улыбнувшись, сказала я.

Он оказался очень разговорчивым, слегка насмешливым. «Если будете в Днепропетровске, постараюсь вас разыскать и встретиться с вами. Вот только мне непонятно, почему вы хотите после окончания школы поступать в Горный институт? Вам лучше быть профессором, чем инженером», – говорил он. – «Ну, до профессора слишком далеко, и не каждый может быть им». – «В таком случае вы можете быть профессоршей», – смеясь, заметил он. – «Это, конечно, проще и легче; однако, хотя это шутка, но далеко не остроумная», – проговорила я. Он замолчал. Мы подъехали к Ленинграду с опозданием на два часа. Мои спутники вынесли мои вещи, распрощавшись со мной. Выйдя на платформу, я увидела Борю Абрамова, который приехал меня встречать. Мы сели в автобус, доехали до детскосельского вокзала и поехали дальше в Детское. Вначале мы разговаривали, но я так устала за дорогу, мне хотелось спать, и я едва отвечала на вопросы. Моя отяжелевшая голова все время клонилась к дремоте. Подъехав к дому в Детском, я увидела длинную фигуру Павлуши. Он пошел с нами проводить меня, сказав, что вечером придет. Ну вот я и у Абрамовых. Катя и Алеша были в школе, и я, умывшись и напившись чаю, легла и крепко заснула. Придя из школы, Катя разбудила меня, и мы начали разговаривать, передавая друг другу новости. В Детском все по-старому, занятия в школе начались. У Кати появилось довольно странное желание поступить в морской техникум и быть моряком. Ну какой из нее выйдет моряк? Павлуша и Боря весь вечер посмеивались над нею и даже довели ее до слез. Получился скандал, все перессорились друг с другом и не разговаривали.

16 января. Вчера я праздновала свое рождение. Мне исполнилось 17 лет. Из дому я получила ото всех поздравительную телеграмму и посылку, в которой мама мне прислала бледно-голубой крепдешин на платье, светлые туфли на высоком каблуке и немного денег на празднование этого дня. В письме она писала, что это ее подарок к 17-летию и к моему выпуску, и чтобы я заранее отвезла материю Елене Александровне и передала ей картинку, по которой она сошьет мне платье. В этой посылке я нашла и светлые шелковые чулки к туфлям. Я всегда чувствую даже на расстоянии заботу и ласку ко мне мамы и папы. В первый раз я на выпускном вечере буду нарядная, в шелковом платье, одену туфли на высоком каблуке и почувствую себя не девочкой-подростком.

Марии Ивановне я дала денег, просила ее купить все, что нужно ко дню моего рождения, и позаботилась, чтобы все было хорошо, помогая Марии Ивановне. Вечером из Ленинграда приехал дядя Миша, позднее – Маруся с женихом и Маней. Пришли все наши мальчики и Тася. Принесли много разных подарков. Мальчики – конфеты, вино, Павлуша – большой торт; только не было Саши Голубенкова, его призвали в Красную Армию.

Вечер прошел весело, оживленно, играли в разные игры, фанты, я много танцевала, Тася пела, и Боря усиленно за ней ухаживал. Марусин жених – Герман Георгиевич – очень веселый и мне понравился своей находчивостью. Они пригласили меня на свою свадьбу в январе. Он инженер.

Катя в этот вечер была не такая, как всегда, как будто чем-то недовольна, но ее плохое настроение было по ее же вине. Она часто своими капризами много портила сама себе, так было и в этот раз. Когда начали танцевать, ее сразу не пригласили мальчики, и она стала танцевать с Тасей. Боря и Миша подбежали к ним, чтобы их разнять, но Катя продолжала танцевать, уверяя, что с Тасей ей приятней и что она ее никому не хочет уступить. Мальчики отошли, им это не понравилось, и им было не с кем танцевать. Катя и дальше продолжала делать вид, что ей очень весело с Тасей, и не отходила от нее, поминутно исчезая в нашу комнату и делая вид, что мальчики ее не интересуют и она не обращает на них внимания. Когда начинали танцевать, она отказывала всем, кто ее приглашал, заявляя, что ей весело. За ужином она сказала, что за Тасей и Маней ухаживает она, а чтобы я угощала и развлекала мальчиков, напомнив мне, что сегодня я хозяйка вечера и должна позаботиться, чтобы всем было весело, а себя она тоже считает гостьей. Я старалась не обращать внимание на ее капризы и только раз заметила ей, что мальчики обижены тем, что она с ними не танцует, на что она ответила, что они ее не приглашают. «Но к тебе ведь подходил Миша», – возразила я. – «Да, но это было слишком поздно», – ответила она недовольным голосом. Я старалась танцевать со всеми по очереди, с каждым до усталости, так как меня приглашали сразу по несколько человек. Мальчики совершенно перестали приглашать Катю на танцы, очевидно, этим они хотели ее наказать. Мне все это было неприятно.

В час уехали дядя Миша, Маруся, Герман, Маня. В конце вечера, когда Кате надоело капризничать, вышло немного неудобно. Сережа подошел к ней попрощаться, а она приняла это за приглашение с ним танцевать и встала, но не сумела скрыть свое разочарование, и получилось неловко. Мальчики это заметили, и, обращаясь к Мише, Павлуша сказал: «В конце концов, надо Катю проучить хорошо, она слишком капризный ребенок, и то, что она имеет успех, приучило ее к излишнему кокетству и пустым прихотям, которые должны быть исполнены, а то она самонадеянно надует свои губки». – «Да, она очень избалована и любит, чтобы ее забавляли, приводя в хорошее настроение», – заметил Миша.

К концу вечера она вдруг стала ко мне ласкаться и говорить, что очень меня любит, но что я ей изменила и на этом вечере мало ей уделяю внимания, занятая исключительно мальчиками. «Но ведь ты же не гостья, и было бы смешно, если бы я себя вела, как Тася», – ответила я. В этот вечер я больше всего танцевала с Павлушей и была окружена его вниманием. Кроме меня он танцевал с Маней, которая была интересной. Витя был задумчивый, и я старалась быть к нему внимательной и ласковой. Все же, несмотря ни на что, мне было весело в этот вечер. В 4 часа утра гости разошлись по домам.

17 января. Теперь Павлуша стал чаще бывать у нас и обращать внимание больше на меня, чем на Катю. Он подолгу разговаривает со мной, его насмешливый тон сменяется серьезным, и наш разговор становится более содержательным. Витя Лифанов, когда бывает у нас, мало танцует, садится к пианино и подолгу играет. И тогда мне вспоминается один сентябрьский день, когда мы долго гуляли вдвоем в парке. Парк был прекрасен в осеннем уборе, медленно кружась, осыпались с берез золотые листья, и в умирающей природе была разлита грусть. Витя говорил о себе, о жизни, поэзии, вспоминал свое детство, и я поняла тогда, что он чувствителен и каждая жизненная неудача царапает его сердце. Поэтому ему так близка поэзия Надсона[161] и он проникнут его настроениями. Он говорил долго о себе, ему хотелось поверить в свой успех, а в сердце жила скрытая тревога. Было тихо в аллеях парка, шелестя, опадали листья у наших ног, и в их окраске таилась скрытая печаль. В просветах аллей задумчиво грустили белые статуи богов. Я думала: «Витя особенный, он не от мира сего, вроде Тонички[162], а такие редко бывают счастливы в жизни. Я таким увлечься не могу. Возможно, Павлуша эгоистичней, хуже, а я все время думаю о нем». Домой мы вернулись, когда было темно.

18 января. Я собиралась идти к англичанке на урок, и Павлуша пошел меня провожать, когда я сказала, что мне одной скучно идти. Это меня удивило. Последнее время он заметно уделяет мне свое внимание, но я этому боюсь придавать значение.

«Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»[163]. Теперь он стал гораздо больше нравиться Кате, и, по-видимому, она теперь жалеет, что весной не ответила взаимностью. Как-то вечером, сидя втроем на диване, мы разговорились откровенно о том, что было весной, и Катя рассказала Павлуше, как Костя был уверен в том, что Павлушу постигнет неудача, и заранее этому радовался. «Но теперь, – сказала Катя загадочным тоном, – я поступила бы иначе, и Косте не пришлось бы радоваться и все были бы довольны». Павлуша промолчал. «Что будет дальше?» – тревожно думала я. А дальше Павлуша продолжал окружать меня своим вниманием, на вечерах танцевал со мной и гулял по длинному школьному коридору, разговаривая в обычном шутливом тоне, а я убеждалась, как это внимание мне дорого, как я люблю слушать его голос и смех. Но кто же из всех мальчиков мог мне понравиться больше? Он умен, даровит, очень многим интересуется, глубоко понимает и любит музыку. Я знаю, что от него часто веет холодком, что его настроение часто меняется и что понравиться ему нелегко, но что, если он к кому расположен, с тем он бывает доверчив и искренен. Это сложная натура. А потом, разве можно понять и отгадать, почему именно для него учащенней бьется сердце?

Боря последнее время подтрунивает надо мной, что я увлекаюсь Павлушей, но это не портит наших отношений. Мария Ивановна говорит часто со мной откровенно и серьезно. Как-то она сказала: «Хотя мне было очень жаль Борю, когда он жил в Охвате, но я бы его послала еще дальше, чтобы он образумился; да боюсь, что попадет в плохую компанию и начнет пить. Я думала, что, вернувшись домой, он будет усиленно заниматься, а теперь вижу, что ему все безразлично». Я с этим согласна. Но как можно пробудить его к жизни? Последнее время он усиленно ухаживает за Тасей Власьевой. По вечерам уходит к ней играть в пинг-понг и всегда ее провожает. Наташа говорит, что он окружает Тасю вниманием, чтобы заинтересовать меня внезапной переменой своих отношений, а что я ему нравлюсь по-прежнему. Но я убеждена, что Тася ему нравится серьезно, если даже еще не совсем прошло увлечение мной. Должна сознаться, что я хотела бы потерять всех поклонников, только бы нравиться Павлуше.

Многие меня считают уравновешенной, но это неверно. В глубине души я всегда полна вспышек различных чувств, хотя наружно могу быть сдержанной. Ведь когда Костя уверял, что Павлуше нравится Катя, я до боли ясно поняла, насколько он нужен мне, но, стараясь это скрыть, улыбаясь на слова Кости, я равнодушно сказала, что в этом я давно была уверена. Да, быть веселой и улыбаться, когда грустно на душе, к этому я стремлюсь. Но мое умение владеть собой далеко не совершенно, и часто проскальзывает то, что я хотела бы скрыть. Костя считает, что у меня есть сила воли, и как-то мне сказал: «Я уверен, что, если бы вы решили, что не должны любить человека, которого полюбили, то вы сумели бы побороть в себе это чувство, а если бы не уничтожили его совсем, то спрятали бы так глубоко, что об этом знали бы только вы одни». В другой раз он как-то заметил, что я могу быть жестокой, а вот Катя совсем не похожа на меня.

Костя умный, он сознает, что неинтересен и не будет иметь успеха, а потому замыкается в самом себе, стараясь быть чрезмерно вежливым. Мне кажется, он не поймет настоящего глубокого чувства и на него не ответит тем же. В его присутствии невольно замыкаешься и не поймешь, по дружбе он что-нибудь делает, о чем попросишь, или ради простого приличия. Теперь Костя служит на Путиловском заводе[164] и готовится к экзамену в ВУЗ, поэтому занят и к нам приходит реже. Когда он выпьет, делается неприятным, придирчивым, просто отталкивающим, а пить он любит втихомолку, как говорят мальчики. Возможно, я не совсем справедлива к нему и сгущаю краски, но таких, как он, я просто не люблю, хотя он не так уж плох. У Миши Москвина есть свои странности и чудачества, но я его с Костей не сравню. В конце концов, у Миши это все напускное желание пооригинальничать. Его случай с трамваем, который он часто рассказывает, стал просто анекдотом[165], и когда он начинает свой приключенческий рассказ, его со смехом останавливают, просят не врать, на что он не обижается и начинает сочинять что-нибудь новое, но ему, конечно, никто не верит. Он очень простой, открытый, добродушный, и я его люблю и привыкла к нему. У него есть изобретательские способности, он увлекается чертежами, и в будущем из него получится хороший инженер. Я уверена, что он продолжает любить Катю, но старается это скрыть.

19 января. Должна сознаться, что Сережа меня хорошо знает. Как-то я с ним гуляла в парке, и он, разговаривая со мной, сказал: «Хорошо ли ты уверена, что твое увлечение прошло? Так ли это? Может быть, ты еще сама не отдаешь себе отчета в своем чувстве и хочешь себя убедить, что все это пустой обман?» Как он был прав тогда! Когда я узнала, что Павлуше нравится Катя, я заставила уверить себя, что он для меня безразличен, и думала о нем как о хорошем, умном мальчике, стараясь занять себя другими. Возможно, это продолжалось бы долго, но постепенно за это время много изменилось.

Когда приехал Боря Абрамов, мы при встрече были рады, расцеловались, но, как и надо было ожидать, мы с ним на «ты» не перешли. Он по-прежнему внимателен ко мне и со мною ласков. Когда был в школе вечер, Павлуша уговаривал меня и Катю на этот вечер не ходить и остаться дома, но за нами зашли Витя, Толя и уговорили с ними пойти. Мы потанцевали несколько танцев, когда к нам подошли Миша, Павлуша и Боря. Они сказали, что пришли за нами, чтобы нас увести домой, что Мария Ивановна просила нас вернуться. Катя, надув губки, сказала, что ей здесь очень весело и что домой она не собирается, что это они выдумали нарочно, чтобы испортить ей настроение, и продолжала танцевать с Толей и другими мальчиками, а Павлуша, Миша и Боря были со мной, уговаривая меня вернуться домой. Я им обещала после нескольких танцев, которые должна была танцевать с Витей и Рупертом. Они остались меня ждать. Ко мне подбежала Катя, недовольная тем, что я собираюсь уходить с вечера. «Правда ли это? Я знаю, что тебе весело только с ними, но я хочу танцевать и домой не собираюсь, а если ты уйдешь, то должна уйти и я». – «Если тебе так весело, то я могу остаться», – сказала я и пошла танцевать с Борей. Когда Миша и Павлуша узнали, что я остаюсь, Миша настаивал, чтобы я свое обещание сдержала. Я видела, что Кате не так уж было весело, она была недовольна, что Миша и Павлуша к ней не подходили и с ней не танцевали. Когда вечер кончился, нас провожали Витя, Толя, Шишмарев[166], а придя домой, мы застали гостей – Жанну[167] и Женю Залькиндсона. Мария Ивановна устроила чай, Боря с Павлушей принесли пирожных. Катя старалась подчеркнуть, что ей было очень весело, но Мария Ивановна была ею недовольна, сказав ей, что она через Борю просила вернуться с вечера. Когда мы ложились спать, Катя сказала мне: «Я давно замечаю, что ты все больше сближаешься с мальчиками, а я от них отдаляюсь». – «Это тебе только кажется, – заметила я. – А если это так, то в этом виновата ты сама. Почему ты все время показываешь им, что ты ими недовольна?» Она ничего мне не ответила и начала говорить о другом.

21 января. Катя и Алеша ушли в школу, а я снова сижу дома. Утром занималась, а остальное время читала. Когда прочла свою книгу и читать больше было нечего, я достала любимого «Дон Кихота» Сервантеса[168] и с большим удовольствием его перечитывала, а потом писала стихи. Вечером пришли Сережа, Павлуша и Миша, и мы хорошо провели вечер. Сережа декламировал стихи. Павлуша играл шопеновские вещи[169]. Мы много говорили о прочитанных книгах, о школе, ведь они сами недавно ее кончили и наши учителя были им хорошо знакомы.

22 января. Я часто задумываюсь, что выйдет из меня в будущем, а также из моей поэзии. Я чувствую, что надо глубже всматриваться в жизнь и больше думать над сложными жизненными вопросами, и мне вспоминаются слова Кудрявцева[170], написанные в моей тетради со стихами: «Надо критически осматривать свой багаж, безжалостно выбрасывая все поношенное и ненужное. Надо уметь дерзать, быть жестоким и в то же время пылать огнем, только не быть теплым. Ваша индивидуальность принесет вам тысячи терзаний, но помните, что благородный металл только закаляется, пройдя через нестерпимый огонь. Гений есть гений, плюс труд и терпение. Искренне желаю вам успеха. Н. Кудрявцев». Чем больше я вдумываюсь в его слова, тем больше нахожу в них смысла. Прошли года с тех пор, и я уже не девочка. Я чувствую, как я изменилась, ощущаю, насколько я выросла в своем развитии, пересматриваю свой багаж умственный и внутренний. Многие мои взгляды стали не такими наивными и детскими, как были раньше, и все же я далеко не взрослая и настоящей жизни не знаю. Ведь я только стою на ее пороге. Но у меня много желаний, веры в будущее, и надо только зря не растратить свои силы и способности. В жизни, конечно, будут ошибки, без ошибок, даже очень мучительных, не обойтись, но ведь каждая жизненная ошибка приносит опыт, а потому их не надо бояться. Однако я чересчур расфилософствовалась. Перед другими я не люблю открывать свой внутренний мир, я все же достаточно скрытная; но иногда мне хочется быть откровенной до самой глубины своих мыслей, и быть понятой до конца. Я не успеваю записать мои мысли и сама в них не всегда достаточно разбираюсь. Иногда даже трудно сказать, о чем я думаю. Слишком много в голове мыслей, бурно несущихся, я не успеваю следить за их полетом и тогда забываю про беспечный смех.

26 января. Я не писала, что 24 января [дядя] Миша праздновал день своего рождения и пригласил меня и Катю с двумя мальчиками по нашему выбору. С нами поехали Миша и Витя. Я, конечно, больше хотела, чтобы поехал Павлуша, но он отказался. У дяди Миши было много гостей, но почти все незнакомые. Была Лена Александровна, Зина, Маруся с женихом и брат Маруси, Жора. Марусина свадьба отложена, они не нашли себе комнату. Мы танцевали с нашими мальчиками и другими молодыми людьми, знакомыми Марины. Мне понравился один студент, – он очень симпатичный, веселый и хорошо играет на рояле. Я с ним много танцевала, и даже мазурку, которую редко кто теперь танцует. Марина была хорошо одета, в шелковом платье, с парикмахерской прической и была интересной. Ужин был очень хороший, богатая сервировка и много вкусных закусок, вин, наливок, ликеров. После ужина был чай с вкусными тортами. За ужином Марина так напилась, что с ней было плохо, и Людмила Владимировна[171], уведя ее в спальню, уложила спать. Мы оставались до первых трамваев, и я долго в этот вечер разговаривала с Витей.

Он мне сказал: «Я только один раз был сильно увлечен, но я не мог ни на что надеяться и много работал над собой, чтобы это чувство не перешло в настоящую любовь. Последнее время я наблюдал за вами и понял, что вы увлечены, но я еще не вполне уверен, что знаю, кто он. И возможно, ошибаюсь. Скажите мне, что я не ошибся, и за ваше доверие я отвечу тем же и назову имя той, кем я был увлечен; может быть, это чувство и теперь горит в моем сердце. Скажите же, что я не ошибся, и я даю вам слово сохранить вашу тайну». Я колебалась и молчала. Он был серьезен, и в его глазах была печаль. «Вы, Таня, увлечены Павлушей, и, возможно, это сильнее, чем я предполагал». – «Хорошо, я вам верю и скажу правду. Вы не ошиблись, он мне больше чем нравится, и чувство растет в моем сердце с каждой новой встречей». – «За ваше доверие ко мне я вам отвечу искренностью. Мое безнадежное чувство, заставляющее меня страдать, – это моя любовь к вам. Вот почему мне и хочется уехать на юг из Детского». Что я могла сказать ему? Я снова видела мягкий, ласкающий взгляд голубых глаз и подумала: такие люди, как он, обычно не бывают счастливы, они слишком мягкие и печальные. В этот вечер он много говорил о себе, о своем настроении и дальнейших планах в жизни. Я слушала его, и мне было грустно.

Приехав в Детское, мы легли спать, но я сразу заснуть не могла.

27 января. На другой день после рождения дяди Миши был Татьянин день[172] – день моих именин, и я получила поздравительную телеграмму от мамы, папы и Бори и денежный перевод. Этот день прошел хорошо. Мария Ивановна и Катя подарили мне коробку конфет, а я купила к чаю сладости и бутылку вина. Вечером Мария Ивановна и Михаил Ефремович уехали в гости в Ленинград. Я никого не звала, но ко мне пришли Тася, Павлуша, Миша, Костя и Сережа. Мальчики принесли конфет, торт и бутылку портвейна. Боря Абрамов и Боря Соколов помогали мне по хозяйству. Тася пела, Павлуша играл вальсы и фокстроты, и мы много танцевали. Играли в фанты и другие игры, и я даже устала, особенно после вечера дяди Миши, и не была весела, как обычно. Разошлись во втором часу ночи. За чаем говорили тосты и пили за меня с разными пожеланиями.

28 января. Между Катей и Мишей восстановились прежние хорошие отношения. Миша, как и раньше, проявляет к Кате свою любовь; Катя тоже стала больше уделять ему внимания. Теперь он стал больше ей нравиться, и недавно она меня уверяла, что он самый умный из мальчиков. Ей доставляет удовольствие его влюбленность, и она, кокетничая с ним и не отдавая себе отчета, играет его чувством. Чем все это кончится? Мне думается, что она даже не сознает, насколько эта игра опасна, как игра ребенка с огнем. Если она действительно любит Мишу, то я радуюсь за него, так как понимаю, что его чувство не мальчишеское увлечение, а настоящая большая любовь.

Мое увлечение Павлушей растет, я чувствую, как я меняюсь при его приходе, я становлюсь оживленнее, мои глаза загораются ярче, и я задаю себе вопрос: «Любит, не любит?» Вопрос древний, как мир. Самые разнообразные люди, в различные далекие эпохи с трепетом ждали ответа на этот вопрос, задумываясь над ним. Удачно ли мое чувство, и что оно принесет? Если окажется, что я для Павлуши безразлична и он меня не любит, я должна свое чувство погасить. Но какое это принесет мне страдание! Если же я встречу искреннюю и настоящую любовь, тогда передо мной встанет много неразрешенных вопросов. Прежде всего я должна учиться дальше. А насколько сильно он может меня любить? Ведь меня надо еще и понять. Я не так гармонична и имею свои недостатки, но сейчас все эти вопросы не имеют значения, и мне хочется видеть его чаще, быть к нему ближе. Если наше чувство сольется, как оно озарит рассвет нашей жизни! Пускай даже эти радости будут не вечны, как могут они быть прекрасны! От уверенности в победе я часто перехожу к сомнениям и порывам сердечной тоски, но и в этом для меня новом чувстве есть радость.

30 января. В одно из воскресений к нам приехала Тася Ксуареб, – племянница знакомой Марии Ивановны, – и Таня Залькиндсон[173] с Жоржем. Тася некрасивая, толстая, неразговорчивая, и занять ее трудно. Кате, как хозяйке, пришлось больше всех уделять ей внимания, а я была с Таней и Жоржем. Вечером пришли Миша и Павлуша. Оставшись с Тасей вдвоем, я только начала подыскивать подходящую тему для разговора, как в дверях увидела Павлушу, который знаками звал меня подойти к нему. Я подошла, и он мне сказал: «Идемте провожать на вокзал Таню и Жоржа!» – «А как же Катя? – спросила я. – Ведь она не может оставить Тасю и пойти с нами». – «Но ведь мы можем пойти и без нее». Я согласилась, и мы пошли; с нами пошел и Боря. Дорогой мальчики подсмеивались над Тасей, говоря, что подобного экземпляра им встречать не приходилось: мало того, что урод, но еще и «глупая мямля». «Вот вы тоже урод, – обратился ко мне Павлуша, – но все же на вас хоть смотреть приятно». – «Это уж слишком! Хотя это комплимент в вашем духе, но все же будьте осторожней», – заметила я. Когда мы вернулись домой, Катя, встретив нас, выразила свое неудовольствие и обиду, что мы ушли без нее. Вечером, взяв книгу, я долго читала, а потом Миша и Боря пришли и позвали меня играть в почту. Тася уехала с последним поездом.

1 февраля. Сегодня Катя и Боря уехали в Ленинград смотреть «Лебединое озеро»[174] вместе с Толей Лапшиным и Тасей. В этот вечер в нашей школе был концерт, и Павлуша зашел за мной. До школы он меня довез на извозчике. Там все время со мной были Пирогов и Руперт. Концерт был интересный, но мы с Павлушей до конца не остались и ушли немного раньше. Мы шли под руку по освещенной улице. Вечер был морозный, под ногами скрипел снег, и падали белые хлопья. Домой идти не хотелось, и мы сделали это лишь после прогулки до вокзала.

В столовой сидели Михаил Ефремович и бабушка, больше никого не было. Мы вошли в гостиную, Павлуша сел к пианино и начал играть, а потом пересел ко мне на диван, и мы, не замечая времени, говорили о многом. Павлуша был откровенней, чем обычно, мы разговаривали об искусстве, музыке и жизни. Он сказал: «Я до сих пор не могу вспоминать о своей глупости – об увлечении Катей. Ведь это было все несерьезно, а просто какое-то мальчишество. И как я сам себе смешон! Нужно ж было мне объясниться ей в любви, вовсе ее не любя». – «Но ведь вы тогда были увлечены ею, и это было искренне; и не удивительно, она ведь очень хорошенькая». – «Это все не то. Ведь я не знаю, способен ли я вообще любить по-настоящему». – «Тогда я вас не понимаю. Как вы могли говорить ей о своей любви, не проверив себя. А если бы она ответила вам взаимностью, что тогда?» – «Пришлось бы объяснить, что это ошибка», – сказал он. – «Конечно, ошибаться можно, – заметила я. – Но вы понимаете, что чувством играть опасно, можно навсегда убить настоящую любовь, которая в жизни бывает так редко». – «Да, но я думаю, что сердце Кати ранить трудно, я слишком хорошо ее знаю, – добавил он. – Вообще я больше склонен к жизни холостяцкой».

Мы замолчали. «Я совсем не понимаю желания Кати поступить в морской техникум. Что это за фантазия?» – сказала я. – «Я уверен также, что из ее дальнейшего учения ничего не выйдет, это все одни слова. Очень многие, кто даже не так хорошо ее знает, говорят, что она рано выйдет замуж, и я с этим согласен», – улыбаясь, сказал он. – «А вот я не выйду замуж совсем». – «Нет, вы выйдете тоже, но только не так скоро, ко времени окончания ВУЗа», – улыбнулся Павлуша. – «Но почему вы так думаете?» – спросила я, смеясь. – «Это так я думаю по моим соображениям. Вот если Катя рано не выйдет замуж, то совсем не выйдет, или выйдет неудачно». – «Но почему вы так говорите? У нее есть все данные быть счастливой». – «Это потому, что с годами ее успех уменьшится. Ведь сейчас вся ее прелесть в том, что ей 16 лет, а когда эти годы пройдут, многое, что теперь так привлекает в ней, не будет интересным». – «Я непременно приеду на Катину свадьбу», – сказала я. Он засмеялся: «А вдруг приедете с мужем». – «О нет, этого не случится; во-первых, я должна учиться дальше, а во-вторых, для этого надо, чтобы человек, которого я полюбила, отвечал моим запросам и любил меня с не меньшей силой, а это почти невозможно». Павлуша со мной не спорил, очевидно, он верил в то, что я ему говорила. Незаметно мы досидели до приезда Кати и Бори. После этого вечера я Павлушу не видела несколько дней.

2 февраля. Я чувствую, как я порою не могу сдержать краску на своем лице, когда вижу Павлушу, хотя и хочу скрыть свое чувство. Я ясно вижу все недостатки сложного характера Павлуши, и все же как он мне нравится! Я сознаю, что он мне дорог такой, как есть. Мне бывает хорошо и радостно только с ним. Временами мне кажется, что он меня любит, и тогда мое сердце наполняется небывалым счастьем, а жизнь озаряется светлой радостью. Но часто в сердце растет тревога и появляется уверенность, что это только ошибка и пустой обман, и сердце наполняется сомнениями. В такие минуты пропадает смех, а смеяться надо, чтобы никто не заметил мимолетной тоски в потухающих глазах. Ведь я до боли самолюбива, и боюсь, что не сумею скрыть то, что хочу. Я не научилась еще владеть собой и неопытна; мне бывает страшно, что я не вовремя вспыхну, покраснею или побледнею, и улыбка сбежит с моих губ, и тогда я напрягаю все силы своей души, чтобы овладеть собой, следя за переменой своего лица и настроения. Возможно, что Павлуша не уверен в моем чувстве к нему, а только догадывается, но окружающие, вероятно, не сомневаются. Временами мне хочется прямым вопросом прервать мои сомнения, но я чувствую, что это невозможно, и снова дружески смеюсь. А когда посмотрю на себя со стороны, мне все кажется смешным и я нахожу – какая я еще глупая девчонка! Последнее время внешне Павлуша мне оказывает внимание и наши отношения имеют дружески-насмешливый оттенок. Мы часто подсмеиваемся друг над другом. Если же говорим о чем-нибудь серьезном, он шутя при всех заявляет, что, когда я буду инженером, он постарается выйти за меня замуж. А когда я говорю, что мне очень нравится муж Тани Залькиндсон – Жорж, Павлуша шутливо трагическим тоном замечает, что он страдает, и, обращаясь ко всем, говорит: «Можете ухаживать за кем угодно, но моей Тани прошу не трогать».

На всех вечерах он больше всего со мной, и, когда мы остаемся вдвоем, что бывает ненадолго, он разговаривает со мной дружески, серьезно, стараясь меня понять. Я больше чем уверена, что он хорошо ко мне относится, что я его интересую и ему доставляет удовольствие говорить со мной о многом, но любит ли он меня, этого я не знаю, и это узнать трудно. Как-то, когда мы сидели на диване, он, глядя на меня, сказал: «Я никогда в любви не лукавлю, и это вы запомните. Я смотрю на такие вещи более серьезно, чем вы думаете». – «Да, но ведь вы недавно говорили, что вы еще никого не любили, и один раз слукавили». – «Но с тех пор многое изменилось», – сказал он задумчиво.

Потом он говорил о Детском, что ему здесь надоело и что у него нет никаких перспектив в будущем. «С радостью бы уехал в Сибирь к отцу, – добавил он. – Вот только вас бы захватил с собой, и больше мне никого не надо». Я обратила его слова в шутку. Что все это значит? Мимолетные его фразы иногда бывают полны значения, но все же это остается только шуткой.

3 февраля. Вечером вчера были в гостях у Таси. Боря ею увлечен. Как всегда, мы в этот вечер много танцевали и играли в разные игры. Павлуша был не совсем здоров и у него была повышенная температура, но он все-таки пришел. Он танцевал и играл в карты, а глаза у него были больные, и, когда он приложил мою руку к своему лбу, я почувствовала, что у него жар. Я уговаривала его пойти домой и лечь в постель, но он не уходил и продолжал танцевать со мной, а я невольно волновалась за него. Ну не смешно ли это? Как это мне казалось непохожим на меня! Не сама ли я много раз смеялась над любовью, но теперь я поняла, что мое чувство сильнее меня.

6 февраля. В школе был вечер самодеятельности, на котором Павлуша не был. Днем он ненадолго заходил к нам, совсем больной, сильно кашлял, у него был жар. После концерта начались танцы, и меня без конца приглашали мальчики, пока не пришел Сережа и не увел меня в коридор. Посмотрев на меня, он сказал: «Сегодня я нахожу в тебе большую перемену». – «Какую же, скажи?» – улыбаясь, спросила я. – «По моему, ты влюблена, – заявил он решительно. – Я давно за тобой слежу, особенно за твоими глазами, и ты меня не убеждай в противном». – «Но почему ты так думаешь? Ты ошибаешься. Ведь ты у нас давно не был», – сказала я. – «О, для этого достаточно посмотреть в твои глаза, они слишком выразительны, и к тому же в них что-то новое, что без слов выдает все. Ведь если бы у меня так ярко блестели глаза, мне было бы неловко и я закрыл бы их повязкой». Он вел меня под руку и быстро продолжал говорить: «Я был уверен, Таня, что ты будешь увлечена именно Павлушей. Но что с его стороны?» – «По-моему, ничего», – ответила я, смеясь. – «Я бы этого не сказал. Еще летом он как-то говорил мне, что в Детском нет интересных девочек и не за кем поухаживать, а потом добавил: вот скоро приедет Таня, она интересная, славная девочка. Я передаю тебе его слова, ничего не значащие; это просто небольшой штрих, но я знаю, что то, что захочет скрыть Павлуша, он скроет».

Я знаю, что Сережа с Павлушей друг друга недолюбливают и не в близких отношениях. Сережа продолжал говорить: «Я также убежден, что твое увлечение на этот раз не будет продолжительным, и оно пройдет благодаря тебе самой. А знаешь, я даже доволен, что, наконец, ты увлеклась. Первое чувство имеет особенную прелесть». – «Но чему же ты радуешься, это мне непонятно, – спросила я. – Неужели тому, что я могла поглупеть, потеряв способность быть рассудительной?» – «Но ведь через эту глупость проходят все, и на этой глупости учатся быть умными», – смеясь, добавил он. – «Я все же не думала, что у меня такая увлекающаяся голова, как ты думаешь», – вздохнув, заметила я. – «А я был в этом уверен и всегда знал, что у тебя она должна быть такой. Только меня удивило, почему ты раньше никем не увлекалась, но теперь я нахожу, что это даже лучше. Ты сохранила особенную чистоту, свежесть и цельность своего чувства. Ведь ты теперь, наверно, не замечаешь времени, как все счастливо-влюбленные». – «А разве счастливый и влюбленный одно и то же?» – спросила я. – «А разве ты сейчас не счастлива?» – ответил он на вопрос вопросом. – «К сожалению, не всегда я счастлива тем, что мое чувство все вокруг делает радостным, полным значения, давая жизни новую окраску; временами мне бывает очень грустно». – «Все же ты какая-то особенная, Таня, я еще таких, как ты, не встречал. Вот Катя вряд ли влюбится по-настоящему, а если и влюбится, то это будет совсем не то, что у тебя, это будет много проще. В ней нет этого романтизма и красоты чувства, которого много у тебя. В ней нет утонченности и больше холодности, спокойствия и эгоистичной рассудительности. Как ты думаешь, прав я или нет? Ведь вы совершенно разные натуры, и я уверен, что Катя после окончания школы через год-два выйдет замуж. Зачем ей учиться?» – «А я непременно буду учиться дальше». – «В этом я уверен; ты прежде кончишь ВУЗ, и тогда выйдешь замуж и непременно по любви. Скажи, Таня, ты, наверное, заметила, что Боре нравится Тася?» – «Да, и, по-моему, больше чем нравится, – он ее любит по-настоящему». – «Тогда мне его очень жаль, – серьезно сказал Сережа. – Я для него желал чего-то лучшего. Не понимаю, что он мог в ней найти хорошего? Она не только не умна, но, я сказал бы, глупа. Пока больше о ней я ничего не могу сказать ни хорошего, ни плохого. Мне Борю от души жаль». Я вспомнила, что Павлуша говорил о Тасе то же самое.

Мы много в этот вечер говорили с Сережей о прочитанных книгах, пропустив много танцев, но я не жалела. Он провожал меня домой.

8 февраля. Павлуша болен, и я его не вижу, а без него скучно, и я волнуюсь за него. Сегодня вечером к нам пришла Тася, а позднее – Витя. Как всегда, Тася много пела, и я попросила ее спеть «О, позабудь былое увлеченье», а Боря заставил меня покраснеть, сказав: «Зачем вам, Таня, этот романс? Не надо забывать былое увлеченье, – он скоро придет к вам, и будет здоров».

Весь вечер шутили, и, когда Тася пела «Ветку сирени»[175], Боря попросил ее спеть, как споет ее Павлуша, когда я буду уезжать из Детского. «У нас в доме сейчас влюбленная атмосфера, и кто кого заразил этой болезнью – неизвестно. Пожалуй, Катюша и Миша», – сказала я, смеясь. Я сочувствую Боре, когда он спешит к Тасе, ведь я его по-прежнему дружески люблю. Боря часами не отходит от пианино, наигрывая романсы, которые поет Тася, а я сочиняю стихи, рву неудавшиеся, бросая в печку, и пишу новые. Мария Ивановна добродушно подсмеивается над нами.

10 февраля. Последнее время Катя стала замечать перемену в моем настроении, и это мне неприятно, и я стараюсь больше следить за собой. Я не люблю откровенности. Я стала больше всматриваться в Катю: она избалованный, капризный ребенок, в котором есть наивность, доброта и привязанность. По характеру она живая, любит свой успех, все ее увлечения поверхностны, и она не отдается им цельно. Если жизнь перед ней ставит вопрос, она над ним не задумывается, проходя мимо. Ее ничто не выводит из равновесия, и легкомысленна она больше наружно; в вещах, касающихся ее, она бывает рассудительна. Любит часто принимать авторитетный тон превосходства, щебечет, капризничает, плачет, а через минуту беспечно смеется. Я знаю, что она меня любит и ко мне привязана; я ее тоже люблю со всеми ее достоинствами и недостатками; нас связывают в прошлом годы школьной жизни. Но последнее время я невольно замыкаюсь в себе, поглощенная своими думами, волнением и беспокойством. Я не могу делиться этим с Катей, да и не хочу. Она приписывает мою перемену исключительно моему увлечению и часто бывает недостаточно тактична, находя, что я за последнее время изменилась. Я и сама замечаю в себе перемену: я стала старше, многое поняла, на что мало обращала внимания; о многом приходится задумываться.

11 февраля. На днях был вечер у Таси, и она хотела, чтобы мы были у нее в каких-нибудь костюмах; мы сговорились, что Катя оденет мой восточный, а я ждала посылку от мамы, в которой она посылала мне украинский костюм, и я решила его надеть на вечер у Таси. Когда пришла посылка, я, Боря и Павлуша распечатали ее, но в ящике костюма не оказалось, лежали только бусы, ленты, две тетради и коробка конфет. А в своем письме мама писала, что посылает мне костюм. Я не верила своим глазам, неужели мог пропасть такой чудный костюм. Сколько там было маминой вышивки! Павлуша был против нашего маскарада и, подсмеиваясь, ликовал надо мной. Катя негодовала, что все может расстроиться. Я сейчас же написала маме письмо, мы ходили на почту проверить, и по весу оказалось все верно. Остается думать, что мама забыла положить костюм, но это небывалая рассеянность, чего с мамой не случалось.

Мне было неприятно, я думала, как эта пропажа маму огорчит. Кате я сказала, что к Тасе пойду в обыкновенном платье, но когда об этом узнала Тася, то начала меня уговаривать одеть хоть какой-нибудь костюм, потому что в этот вечер она хочет быть «Красной Шапочкой», и ее подруга приедет из Ленинграда тоже в костюме. Чтобы доставить удовольствие Тасе, Катя одела мой восточный, а я смастерила себе украинский. Придя к Тасе, мы всех увидели в обыкновенных платьях, кроме самой Таси, и почувствовали себя неловко. Незаметно мы ушли домой, чтобы переодеться. Хорошо, что наши мальчики пришли позднее и не видели нашего маскарада, а то посмеялись бы над нами. В этот вечер я с Павлушей танцевала мало и почти не разговаривала. Больше всего я танцевала с Сережей, и, когда сидела с ним, он, глядя на меня, заметил: «Сегодня я тобою любуюсь. Ты весела, и в твоих глазах много жизни и загадочного блеска, а в тонкой изящной фигурке – трогательной нежности». – «Это все тебе кажется, и ты ведь умеешь говорить комплименты; я это знаю, и с них ты всегда начинаешь», – смеясь, сказала я. – «Но ведь это я говорю не всем, а только тебе». В конце наш разговор перешел на более серьезный тон, и я сказала: «Как было бы хорошо не подчиняться условностям. По-моему, это можно было бы выбросить из жизни». – «Ты слишком многого захотела, – улыбнулся он. – Конечно, это было бы неплохо – уничтожить все предрассудки и условности, только это слишком трудно и слишком рано. Я бы даже сказал, что это невозможно. Мы еще до этого не доросли, и на это мало кто способен. В тебе, впрочем, всегда есть много благих порывов и стремлений, и это хорошо, только что из них выйдет? А вот все другие девочки, которых я знаю, в этом отношении безнадежны. Ты знаешь, в молодости человек всегда бывает лучше, более восприимчив ко всему хорошему. Почти у всех есть идеалы, стремления к чему-то лучшему, а с годами постепенно это все бесследно исчезает; возможно, потому, что сама жизнь стирает веру, и люди становятся грубее, менее чувствительны, редко кто остается верен запросам молодости. Вот из наших мальчиков я считаю серьезным, вдумчивым Витю Лифанова, хотя я его и не так хорошо знаю». – «О, да, Витя слишком хороший и очень серьезно подходит к себе и к жизни», – заметила я. – «Вот Лешу Гоерца я не пойму. Я знаю, что он интересовался тобой, и я одно время думал, что он интересует тебя. О себе он бесспорно высокого мнения, но многие мальчики его недолюбливают, и к тому же он держится, во всяком случае, не просто, часто принимая скучающий вид. Адичка, по-моему, будет добродушным отцом семейства, любящим молодежь. А Костя рано очерствеет и будет ворчуном. Боря же не сумеет свою жизнь сделать счастливой, особенно женясь на Тасе». – «А что ты скажешь о Павлуше?» – спросила я. – «О нем говорить труднее. Во-первых, я не так близко его знаю, к тому же он скрытен и не прост. Но я думаю, что он с большим характером, даровитый, развитой и много мог бы дать полезного в жизни, но я не знаю, как сложится его жизнь». Подошел Витя и увел меня танцевать.

Юрий Павлович за ужином выпил и после ужина даже начал танцевать и ругать современную молодежь, и мы с Катей, несмотря на наш страх перед ним, много смеялись, глядя на него. Там была сестра Тасиной подруги – Ира, она за ужином тоже много выпила и приставала ко всем мальчикам, а Мишу не отпустила от себя целый вечер, заявляя, что она в него влюблена, что он мужчина в ее вкусе, и вела себя довольно распущенно. Миша говорил Кате, что он не знал, как от нее отделаться, а мы с Катей поддразнивали его с новой победой. Павлуша про нее сказал: «Простите, но это просто вульгарная девчонка».

Боря и Тася были в этот вечер неразлучны и счастливы. Тася была хорошенькой в костюме «Красной Шапочки», который к ней шел. Когда Боря несколько раз подходил к Ире и с нею танцевал, Тася была недовольна, о чем сказала Кате. Через минуту, когда я снова подошла к ней, она была возбуждена и, обращаясь ко мне, сказала: «Таня, поцелуй меня!» – «Но почему, что случилось?» – удивленно спросила я. – «Можно сказать Тане?» – обратилась Катя к Тасе. – «Конечно, можно», – ответила, покраснев, Тася. – «Тасе очень нравится Боря», – тихо промолвила Катя. – «Ну за это я тебя охотно поцелую». А через минуту она исчезла и, сияющая, танцевала с Борей.

Это признание у Таси вырвалось искренно, по-детски. Может быть, она и не так умна, и не совсем правильно воспитывалась, растя без матери, живя у тетки. Но если Боря ее серьезно любит и будет на нее хорошо влиять, возможно, они и будут счастливы.

В конце вечера от меня не отходил Леня Руперт. Он много со мной танцевал и говорил, что ему сегодня весело только благодаря моему обществу, что на школьных вечерах я всегда бываю интересна в свите старших мальчиков, меня окружающей. Я не очень люблю Леню за его напыщенность и самомнение. Узнав, что я пишу дневник, он сказал, что дорого дал бы, чтобы заглянуть в него. Хотя я и раньше знала, что он любопытен, но последнее время замечаю, что на вечерах он следит за мной, интересуясь узнать, кто мне нравится из мальчиков. Когда я шла с ним под руку после танца, он, посмотрев на меня, сказал: «Твое сегодняшнее скучающее настроение мог бы рассеять тот, кем ты особенно интересовалась, но такого на вечере не оказалось». Потанцевав с Витей, мы сидели и разговаривали, и, когда я собралась уходить домой, Витя пошел меня провожать. Придя домой, Мария Ивановна сказала, что на вечере Павлуша был мало со мной только для того, чтобы отвлечь внимание других. На другой день был мороз 23°, и занятий в школе не было; мы хорошо выспались.

14 февраля. Вечером пришел к нам Павлуша и предложил кому-нибудь из нас, Кате или мне, поехать с ним в театр. Катя отказалась, и поехала я. Было морозно, под ногами хрустел снег, но я была согрета внутренним огнем и не замечала холода. Мне было хорошо и радостно. Мы всю дорогу весело, не переставая, разговаривали, много смеялись. Войдя в Большой драматический театр[176], в котором я была в первый раз, я почувствовала его уютность, и он мне понравился своей отделкой. Шла пьеса «Человек с портфелем»[177] с участием Монахова[178]. Эта пьеса оставила большое впечатление как своим содержанием, так и игрой артистов, а также постановкой. В антракте мы с Павлушей делились впечатлениями, разбирая действующих лиц, затрагивая волнующие вопросы современной жизни. Мне было очень хорошо в этот вечер. Возвращались с последним поездом. Дорогой подшучивали друг над другом, переходя к темам о будущем, о дальнейшей работе и учебе. Когда разговор перешел на Наташу, Павлуша сказал: «Мне кажется, что Наташа в своем замужестве несчастлива, они постоянно ссорятся; вот вам и семейное счастье, в которое верится с трудом, а таких ведь большинство», – усмехнулся он. – «Но почему же они, если не сошлись характерами, портят друг другу жизнь и не уничтожат это „семейное счастье“?» – спросила я. – «Очевидно, это не так просто, как вы думаете, и они считают, что лучше иметь такое счастье, чем никакого, – улыбнулся он. – Лично я не верю в счастливые браки и вряд ли когда-нибудь женюсь, предпочитая быть холостым». – «Скажите, как по-вашему, хорошо быть увлекающимся человеком или лучше быть холодным?» – спросила я, помолчав. – «По-моему, увлечения часто приносят страдания и лучше их избегать. Человек уравновешенный, спокойный, мало думающий всегда счастливее, хотя я таких не люблю». – «А я думаю, что только те и могут быть счастливы, кто воспринимает полностью, с искренней радостью все жизненные явления, находя им отклик в своем сердце. Я думаю, что, кто испытал настоящую любовь, был уже счастлив, потому что пережил минуты незабываемой радости, и, брошенный в бездну страданий, все же будет протягивать руки к любви как к самому яркому лучу, пронизавшему сумрак его жизни, и благодарить судьбу и за радости, и за страдания любви». – «Да, но такое чувство переживают только немногие, потому что любить по-настоящему не все могут», – задумавшись, сказал он.

Поезд подошел к Детскому, и мы в санках, на извозчике, быстро поехали по снежной, белой дороге. Все деревья стояли в инее, мороз пощипывал пальцы рук, и Павлуша согревал их в своей руке. Я смотрела в морозное звездное небо, и на моих губах была счастливая улыбка; я улыбалась своему восторженному настроению и белому, сверкающему снежному вечеру.

18 февраля. В этот день Мария Ивановна обратила внимание, что мои глаза радостно сияли и я была в восторженном настроении. Я была еще полна впечатлениями вчерашнего вечера. К нам пришел Миша и с Катей занимался английским языком. Я и Алеша сидели на диване в темной комнате. «Скажи, ты хотела бы знать что-то интересное про Павлушу?» – спросил Алеша. – «Да, хочу», – ответила я. – «Хорошо, я тебе скажу, только за сто поцелуев». – «Не много ли будет?» – засмеялась я. Эта обычная история с Алешиными поцелуями мне надоедала, и я возражала. Оказалось, он слышал разговор Наташи с Павлушей обо мне. «Нравится ли вам Таня, и почему вы за ней ухаживаете?» – спросила Наташа, обращаясь к Павлуше. – «Она хорошая, умная девочка, и только, а ухаживать здесь просто больше не за кем».

Хорошо, что было темно, и Алеша не видел, как я побледнела. Он ушел, а я еще долго сидела в темноте, прислонившись лицом к спинке дивана. Я чувствовала, как против моей воли по моим щекам скатывались слезы. Я крепко сжимала свое лицо пальцами, но и по ним бежали слезы. Я вся дрожала, как в лихорадке, мне было больно и обидно, я ощущала, как болит мое сердце. В одну минуту были разбиты все лучшие мечты, сдернуто розовое покрывало, оскорблены лучшие чувства и первая доверчивая любовь. Правда, я не сомневалась и раньше, что я для него безразлична, но бессознательно верила в успех. О, как это все глупо и как я стыжусь своей слабости и своих слез! Как я не могла понять, что Павлуша ко мне относился только как к славной, умной девочке, с которой говорить можно о многом, и ухаживал за мной только потому, что не за кем было ухаживать? А я была так доверчива, что не сумела скрыть свое чувство. Ведь это, возможно, доставляло ему удовольствие. Если бы он не обращал на меня внимания, мое увлечение, может быть, прошло бы. Но разве я вправе его винить? Он ухаживал за мной, как и другие мальчики. Я сама во всем виновата, и это будет мне хорошим уроком.

Когда ушел Миша, Катя в этот вечер долго играла грустные мелодии, а я, забившись в угол дивана, сомкнувши веки, слушала знакомые мотивы, которые обостряли мои чувства, и моя любовь мне казалась ярким цветком. Мне было жаль, что так рано должен увянуть в моем сердце этот цветок. А звуки музыки плакали вместе со мной, и в глазах, мелькая, опадали увядшие листья. Сразу погасли огни, которые радостью освещали жизнь. Боже, как это было тяжело и больно!

23 февраля. Вчерашний день не принес ничего нового. Я Павлушу видела меньше часу, когда уходила на урок английского. Наружно я была спокойна, но невесела. Мне надо было овладеть собой. Вечером я поехала в Ленинград на свадьбу к Марусе. Я не буду ее описывать, в другое время и при другом настроении она бы больше привлекла мое внимание, но теперь мне не до этого.

Мне было на свадьбе не весело. Я была окружена малознакомыми людьми, мало для меня интересными. Домой я вернулась на другой день и на вокзале увидела Павлушу, он пришел меня встречать.

25 февраля. Утром получила письмо из дому, в котором мама писала, что мой украинский костюм пропал, теперь это выяснено. В другое время меня бы это огорчило. Дальше мама писала, что за последнее время мои письма почему-то стали реже и что они – как вода, ничего не дают. Чему это приписать? 11 февраля было папино рожденье, а я его не поздравила, как это могло случиться? В конце концов, поздравительная открытка – мелочь, и это не главное, но для него невнимание с моей стороны имеет большое значение. Он, конечно, даже не упрекнет меня в этом, но я-то сама разве могу простить себе эту невнимательность и нечуткость? Но это еще не все. Я прочла папино письмо и почувствовала, как в висках стучит кровь. Он писал: «Пиши нам больше не о ерунде всякой, о маскарадах, вечерах и фокстротах, которые тебя сейчас больше интересуют, чем науки и книги. Я считаю, что оставил тебя для того, чтобы ты получила хорошее законченное образование, а вижу, что начинаю ошибаться в тебе все больше и больше. В тебе начинает сказываться истинная дочь Евы. Я советую тебе хорошо над этим подумать и постараться получить при окончании хорошую аттестацию, но для этого надо себя зарекомендовать не умением танцевать фокстроты, а чем-то другим, ты хорошо знаешь чем. Поверь, что я все это пишу ради тебя самой, дороже которой у нас с мамой никого нет». Больно и стыдно мне было читать это письмо.

Ведь, действительно, я совсем охладела к занятиям, потеряв интерес к школе. Правда, я, как была, так и осталась среди первых учеников своего класса, но это благодаря лишь своим способностям и тому, что учителя слишком мне доверяют. Основание, на котором держалось доверие, не пошатнулось. И это я, гордившаяся своим стремлением к знанию, первая ученица! Стыд и боль самолюбия будут мне полезным наказанием.

27 февраля. Мне очень неприятно писать об этих днях, тяжелых для меня, когда у меня закружилась голова и я пошатнулась под порывом налетевшей бури. Я сознавала, что надо не подать виду, что что-то случилось, и сохранить с Павлушей хорошие отношения, надо скрыть в смехе и потом побороть свое чувство. Ведь то, что было, вернуть нельзя, но с этого дня все должно измениться, и я должна суметь подняться на свое прежнее место, войдя в свою колею. Когда вечером к нам пришел Павлуша, я при нем показала письмо папы, сказав Марии Ивановне, что довольно заниматься пустяками и надо приниматься по-настоящему за учебу. Павлуша заметил, что это хорошо, что мне попало от папы и мамы. Теперь только бы Алеша не проболтался о моих стихах. В эту ночь, как и раньше, я плохо спала.

28 февраля. Когда, проснувшись, я посмотрела на себя в зеркало, я увидела бледное лицо и темные круги под глазами. Для меня эти дни имели глубокое значение. Домой я еще не писала, решив подождать, когда улягутся все мои волнения и я стану спокойнее.

Придя из школы, я на столе нашла письмо от Бори[179]. Он в конце писал мне: «За последнее время я вижу, что ты обращаешься в настоящую „девчонку“; если бы ты была с нами, этого бы не было».

3 марта. Последние дни я лихорадочно взялась за книги, отдавая им все свое внимание и время занятиям дома и в школе. Своей горячностью я заразила и Катю, и у нее появилось желание больше работать. Снова я ушла с головой в школьную повседневную жизнь. В свободное время много читаю и стараюсь как можно меньше думать о себе и окружающем. Как и раньше, к нам часто приходит Павлуша, но теперь между нами установились просто дружеские отношения, которые бывают между людьми, хорошо знающими друг друга. Выдержать этот дружеский тон для меня бывает нелегко, но я стараюсь не сбиться с него и вести себя с ним обдуманно-спокойно, чтобы не показаться смешной.

8 марта. Какая-нибудь одна неделя, а как много она может изменить! Я сравниваю себя тогда и теперь. Тогда был чудный сон, украшенный надеждами, правда, обманчивыми, подсказанными увлечением моего сердца, а теперь все это ушло, и я снова, как и раньше, пишу свой дневник, считая, что не писать было бы слабостью, которую надо победить. Пройдут дни, недели, и далеко отодвинутся события последних дней, и тогда будет много легче взглянуть бесстрастно на себя со стороны и разобраться в прошлом, а пока все слишком спутано. И краски, и мазки сливаются на картине и пестрят в глазах, когда слишком близко к ней подойдешь. Возможно, я другими глазами взгляну на многое, но сейчас я так недовольна собой, а это чувство всегда бывает мучительно и неприятно. Легче сердиться на кого-то другого, чем на себя, тогда можно всю вину свалить на чужие плечи; или когда тебя кто-нибудь в чем-нибудь обвиняет, то всегда можно оправдаться; но когда сама недовольна собой, тогда перед собою во много раз оправдаться труднее, для этого надо обманывать себя, а перед собой нет оправдания, потому что собственное сознание определяет вину, указывая на нее. Тогда начинаешь себя судить особенно строго и мучительно, наказывая себя в своем сознании. Со мной всегда это бывает. Я недостаточно выдержанна, поддаюсь первому впечатлению и порыву своих чувств, несмотря на разум. Я самолюбива, но стараюсь это скрыть, так как показывать свое самолюбие смешно и нехорошо. Часто бывает трудно разобраться в поступках в том или ином случае, а я, увлекаясь, теряю способность рассуждать, делая ошибки, которые для меня становятся понятными только через некоторое время. Но ведь на ошибках учатся. Их меньше делают, приобретая опыт, и поэтому их не надо бояться, а, вырабатывая в себе характер, бороться с ними. Надо научиться владеть своим чувством, помня совет Онегина «учитесь властвовать собой»[180]. К сожалению, у меня этого умения мало и оно быстро исчезает под влиянием моих порывов. Как много надо работать над собой! Мне вспомнились слова, я не помню сейчас, чьи: «Смел и силен не тот человек, который победит льва, а тот, который победит самого себя»[181]. Борьба сама по себе бывает трудна, но закаляет волю человека и заставляет думать о многом. Мне думается, что я могла любить очень сильно и горячо, но с не меньшей силой могла бы ненавидеть, быть жестокой к другим, но к себе в особенности. Я скорей простила бы вину другому, но не себе. Понять себя бывает трудно, и не только неудобно рассказывать о себе, но и писать, раскрыв все тайны своей души. Бывает страшно, что не сумеешь правдиво, искренно и правильно высказываться, что что-то будет недосказано, а главное – покажется смешным, прозвучав фальшиво. Я только теперь начинаю анализировать саму себя, приведя в порядок свои чувства.

9 марта. Вчера был хороший вечер в школе, спектакль и танцы. Танцуя со мною, Павлуша слегка посмеивался над моим успехом на вечере, перечисляя, кто мне мог бы понравиться, начиная с Пирогова и кончая Витей. И когда я отрицала эту возможность, он, смеясь посмотрев на меня, сказал: «Тогда несомненно я нравлюсь вам, потому что я единственный из ваших поклонников, о котором вы ничего не сказали». – «Но это потому, что я вас так часто привыкла видеть, вы не в счет», – ответила я. Кончился вальс, и мы, подойдя к стульям, сели и некоторое время сидели молча. Павлуша, взглянув на меня, сказал: «Вы знаете, молчание часто имеет свою хорошую сторону: когда молчишь, часто находишься ближе друг к другу». Я, посмотрев на него, ответила: «Но это далеко не всегда так бывает, вы слишком самонадеянны». Ко мне подошел Сережа, и я ушла с ним танцевать. В вальсе, казалось, он неутомим, и в его глазах светилась скользящая ласка, но они все же были дерзки и колючи. «У тебя ведь голова закружится», – сказала я. Он прислонился к двери и, взяв меня под руку, вывел из зала. Мы подошли к окну и сели. «Ты знаешь, танцуя с тобой, мне хочется, чтобы моя голова закружилась навек». – «Какие у тебя странные желания, я тебя не понимаю», – сказала я. – «Но почему ты не бываешь одинакова?» – спросил он, и лицо его было серьезно. – «Это потому, что я изменчива, как погода, смотря по настроению. Встав утром, я не могу сказать, какая я буду вечером, и это зависит от многих причин, даже от прочитанной книги, как и от разных мыслей в голове». – «Но зачем так много думать, Таня, это далеко не полезно; смотри на жизнь проще. Ведь людям, мало думающим, во много раз легче живется. Я хотел бы встретиться с тобой года через три, когда ты совсем станешь взрослой. Мне думается, что ты станешь еще интересней». – «И, главное, намного умнее, – добавила я, – не правда ли?» – «Ну, я считаю, что ума у тебя вполне достаточно», – улыбнувшись, сказал Сережа. Подошел Леня Руперт, и я пошла с ним танцевать. Домой вернулась поздно, нас с Катей провожали Миша, Павлуша и Сережа.

12 марта. Моя тетрадь кончилась, и я начинаю новую страницу моей жизни. С каждой тетрадью кончается какой-нибудь этап моей жизни, с которым связаны особенные воспоминания, не повторимые больше, а потому, когда начинается новая тетрадь, я невольно спрашиваю себя, глядя на чистые страницы, что будет на них написано и что будет с ними связано. Интересно, какие будут случаи, настроения, радости и какая печаль и тоска. Но страницы, которые будут так много говорить, теперь молчат. А впрочем, не все ли равно, что будет в неизвестном – впереди? Неинтересно было бы жить, зная будущее заранее. Будут, конечно, и радости, и печали, «но ведь благородные металлы очищаются и закаляются, пройдя через нестерпимый огонь»[182], – писал Кудрявцев. Будут бесчисленные ошибки, которые научат их не делать; я также знаю, что будет много разных волнующих вопросов, раздумья и мыслей, потому что я становлюсь все старше, и ко мне придвигается жизнь, раскрывая передо мной новые возможности.

14 марта. В школе занятия идут хорошо, правда, это время я много времени уделяю урокам. По многим предметам меня спрашивали, и я получала хорошие отметки, а за сочинение Алексей Михайлович поставил мне «отлично» и читал его в классе как лучшее. Ада Филипповна, как и прежде, относится ко мне хорошо. После обеда хожу к англичанке, куда иногда меня провожает Павлуша. Он очень любит серьезную музыку, понимает ее, и часто бывает на концертах в Филармонии. Несколько раз он приглашал меня, и я слушала с ним концерты. Какая это была для меня радость!

15 марта. Я уже писала раньше, что у нас живет старушка, знакомая Марии Ивановны. Она передала Кате наш давний разговор с Павлушей о том, что его увлечение ею прошло и что в будущем, он считает, она не будет так интересна. Катя была этим недовольна и при случае дала понять это нам с Павлушей. Меня это волновало и было неприятно. В субботу пришли мальчики, но было как-то не весело. Катя капризно надувала губки и часто меня задевала. На другой день Мария Ивановна позвала меня к себе и, посадив на диван, спросила: «Скажи, Танюша, что с тобой? Последнее время ты почему-то скучная, чересчур серьезная, и даже побледнела и похудела». Я начала говорить о плохом настроении, о том, что я недовольна собой, ссылаясь на письмо папы и мамы. «А как твое увлечение?» – вдруг спросила она. – «Это все пустое, и оно не было настолько серьезно, чтобы о нем говорить», – ответила я. – «Видишь, Танюша, я последнее время внимательно наблюдала за Павлушей и нахожу, что ты ему больше чем нравишься. Правда, у него трудно узнать то, что он хочет скрыть, но в некоторых случаях его чувство случайно проскальзывает в его взгляде. Когда Боря Соколов как-то сказал шутя, что он тебя вымажет мастикой, и схватил тебя за руку, я заметила, как Павлуша изменился в лице. Взглянув на Борю сердито, он резко сказал ему что-то, но, заметив, что я наблюдаю за ним, сразу изменил выражение лица, обратившись к Боре с шуткой. С одной стороны, такая выдержка характера – черта хорошая, а с другой стороны – странно, что в такой сдержанности нет юношеской непосредственности, – говорила Мария Ивановна. – Да, понять его трудно», – добавила она. – «Я тоже его далеко не всегда понимаю и считаю, что недостаточно хорошо его знаю, – сказала я в раздумье. – Возможно, мы разные люди, но меня всегда привлекают его ум, его остроумие и даже скрытность и холодность, как умение владеть собой. Даже и то, что понравиться ему не так легко. По натуре он своеобразный, сложный, и в нем есть даже что-то онегинское». – «Да, он интересный и умный, это верно», – согласилась со мною Мария Ивановна. – «Но сейчас мое увлечение прошло, я стала к нему равнодушной, в этом могу вас уверить, потому что этого я хочу сама».

Наш разговор перешел на Катю, и Мария Ивановна сказала: «Странно, что Катя до сих пор никем не увлечена, чему это приписать? Она или слишком холодна, или еще не проснулась? Я убеждена все больше, что в ней много детского, что она еще не вполне развилась, и я с ней не говорю так откровенно, как с тобой. Я хорошо замечаю, что она любит свой успех, только бы ей было весело, кокетничает и не замечает большой любви Миши». Я согласилась с Марией Ивановной. Сталкиваясь с жизнью, я задумываюсь над вопросами, решать которые мне приходится самой, и это отражается на моем настроении.

17 марта. Был зимний, снежный вечер, мы с Павлушей сидели в полутемной гостиной у топившейся печки и говорили, было грустно и как-то особенно хорошо от того, что было можно делиться этой грустью с ним. «Я думаю, что между вами и Катей нет прежней близости, ведь вы совсем разные», – говорил он. – «Да, вы правы. Мы часто сталкиваемся, не всегда понимая друг друга, и чаще – в мелочах. Я не люблю обращать внимание на мелочи, думая, что и другие также не придают этому большого значения, но оказывается, что другие замечают эти мелочи, и получаются неприятности. Мне наши размолвки неприятны, и мне непонятно, почему Катя старается меня чем-нибудь уколоть. Как повседневные мелочи мне бывают противны и как я их ненавижу!» – «Да, но ведь из этих мелочей создается жизнь, часто портящая ее, значит, они тоже в жизни имеют какое-то значение», – заметил он тихо.

Я прочла в его потемневшем взгляде затаенную грусть. Некоторое время мы молчали. «У меня нет друзей, с которыми бы я всем делился, не было, хотя и есть очень хорошие товарищи, с которыми я связан большой дружбой. Я часто задумываюсь над собой: помните, как-то в шутку Катя меня назвала „длинным балбесом“, я тогда на нее обиделся, а потом, подумавши, пришел к убеждению, что ведь она была права. Что я представляю сейчас из себя? Какой-то „лодырь“ и ничего больше, настоящей полезной работы, куда мог бы я применить свои способности и ум, у меня нет. Я не учусь, и мои лучшие годы уходят, впереди пустота, а сколько надежд и как хотелось учиться! Я знаю, что у меня хорошие способности, я развитее и умнее многих своих товарищей, которые будут получать высшее образование, а я нет». В его словах чувствовалась боль. По его губам пробежала ироническая улыбка. Я почувствовала, что при таком вырвавшемся признании слова были лишними. И что я могла сказать ему? Ведь вся его жизнь впереди, но как она сложится для него? Он продолжал говорить: «Не думайте, что я гармоничен, в моем характере есть много недостатков, я рос при не совсем нормальных условиях». Затем вдруг добавил: «Как хорошо ехать, ехать, чтобы перед глазами мелькали разные картины…» – «Но ведь это быстро бы надоело, и было бы скучно оставаться только наблюдателем жизни, ведь так жить неинтересно», – возразила я. – «Но поверьте, может быть, это было бы самое лучшее для меня, раньше я мечтал совсем о другом», – грустно сказал он. – «А мне хотелось бы поехать когда-нибудь в незнакомые страны, чтобы увидеть новые места, новых людей, изучить их культуру и посмотреть на памятники искусства». – «Возможно, когда-нибудь вы и побываете за границей и много увидите; зная языки, это не так трудно». В его словах я почувствовала отчуждение, он мою жизнь отделял от своей. Почему же жизнь так рано лишила его светлой радости, сделав его замкнутым? Ведь он от этого разочарованный, выброшенный жизнью, а такой незаурядный! В чем его вина? Ведь его товарищи по школе, которые сидели рядом с ним за партой, учатся в институтах, получая образование, а он нет. И как он мне дорог! Мне захотелось с молчаливой лаской провести рукой по его темным волосам, чтобы в этом прикосновении он почувствовал мою нежность. Я поняла вдруг, что слова, приписанные ему Алешкой, не больше чем очередная пакость Алешки, придуманная, чтобы нас поссорить. И как я могла этому поверить, сделать из этого какие-то выводы, стараться отдалиться от Павлуши, когда каждая минута, с ним проведенная, для меня такая радость? А о дальнейшем стоит ли думать?

20 марта. Мне хотелось бы о многом писать, но у меня остается мало времени для дневника. Вчера с Павлушей была в Филармонии, мы слушали концерт Бетховена[183]. Музыка всегда производит на меня сильное впечатление. В антракте мы делились с Павлушей впечатлениями, и я поняла, насколько он любит и понимает симфоническую музыку, предпочитая ее опере и пению. Но это не удивительно, у него бабушка музыкантша[184], ученица Антона Рубинштейна[185], с ней он связан большой любовью. Мне было хорошо с ним в этот вечер, и я чувствовала, как он мне близок.

23 марта. В нашей школе был вечер. Когда я осталась одна с Павлушей, он предложил мне пропустить некоторые номера концерта, и мы, выйдя из зала, сели на окне и разговорились. Он начал подсмеиваться над тем, что Боря Абрамов мне изменил. Я возражала, уверяя, что он изменил не мне, а Жанне, в которую был раньше влюблен. «О нет, после Жанны вы нравились ему, это я хорошо знаю, ведь мы с ним дружны», – возразил он. – «Но это не было серьезно с его стороны», – заметила я. – «Вы ошибаетесь, я даже знаю, что его интерес к вам и теперь еще не прошел, хотя он увлекается Тасей, но это совсем другое, она хорошо поет и недурна, но очень пустенькая девочка».

Мы перешли на другие темы и говорили об искусстве, высказывая свои мнения и взгляды. Когда к нам подошел Костя, наши слова стали шутками. Когда концерт окончился, Павлуша взял меня под руку, и мы побежали вниз по лестнице одеваться. Он помог одеть мне пальто, и, подождав Катю и Марию Ивановну, мы вышли на улицу. Катя шла с Мишей, и они с Марией Ивановной должны были проводить их знакомую. Павлуша спросил: «Вы очень хотите идти с ними?» – «Нет», – ответила я, и мы пошли вперед к дому. Вечер был морозный, но было тихо, и кругом стояли запушенные снегом деревья, сплетая свои белые ветви и протягивая к нам. Через их сплетения пробивался серебристый свет луны, освещая белый снег на кустах. Этот морозный вечер был сказочно прекрасен. В небе не было звезд, но мне казалось, что они светят и горят для меня одной. Я всем существом ощущала в себе радость жизни, и мне хотелось восторженно смеяться. Я любовалась красотой зимней ночи, и сердце билось учащенней. Я была счастлива. Я встречала ласковый сверкающий взгляд темных глаз своего спутника, губы его дрожали в радостной улыбке. Я дома забыла перчатки, и он бережно согревал мои руки своими большими, тонкими, теплыми руками, а потом одел на мои маленькие пальцы свои большие перчатки, в которых утонули мои руки. Я не спрашивала себя тогда, нравлюсь ли я ему, но я чувствовала, как он мне дорог.

Придя домой, мы не застали Кати и Марии Ивановны, они еще не пришли, и мы, сидя в гостиной, ожидали их. Когда Павлуша, попрощавшись, ушел, Катя подошла к пианино и, раскрыв ноты, начала играть «Русскую песнь»[186], ту, которую так часто для меня играл когда-то Дода. Тогда я сознавала, что каждым звуком он хотел сказать мне так много, как не всегда можно сказать одними словами, и что он играл только для меня. Как это было давно… Это когда-то доставляло мне удовольствие, но сегодня, слушая хорошо знакомые мне звуки, я была не в прошлом, а в настоящем. Меня влекло в новый мир неизвестного будущего. Я была поглощена новыми для меня чувствами, и эти же звуки пели мне что-то давно знакомое и в то же время непонятно новое. Это был самый обыкновенный вечер, но для меня озаренный чувством, полным непередаваемой прелести.

25 марта. Вчера вечером у нас был Павлуша и объяснял нам с Катей физику, а когда мы кончили заниматься, мы перешли в гостиную и там разговаривали. Пришел Миша и, сев рядом с Катей, заговорил с ней о своем приключении в автобусе. На столе лежали стихи Надсона, давно уже утратившего в моих глазах прелесть. Павлуша, взяв книжку, долго перелистывал страницы, а потом, обратившись ко мне, сказал: «Запомните: „Поцелуй – первый шаг к охлажденью“[187], так часто бывает в жизни. Вы согласны со мной?» – «Не знаю, не испытав, трудно об этом говорить, но думаю, что это бывает не всегда так, вернее, не для всех одинаково». Помолчав, Павлуша, опять открывая страницу, сказал: «Вот еще хорошее четверостишие», – и передал мне книгу. Я прочла:

Просматривая дальше стихи, он попросил мой альбом и, открыв страницу, написал:

Я прочла и почувствовала, что краснею, а он сидел молча рядом, и лицо его было серьезно. Я думала, – ведь еще так недавно я могла смеяться над любовью, а теперь, испытав это чувство, я не только не смеюсь, но сознаю, какое непреодолимое могущество таится в этом чувстве. Только те вечера, когда бывает Павлуша, для меня приобретают особенное значение и полны интереса.

27 марта. О, как жизнь бывает непонятна и какие в ней бывают неожиданности! Я пишу, а мои губы невольно складываются в улыбку, и это все после того, что я недавно писала. Даже не верится. Мне хотелось бы все сразу вылить на бумагу, но это было бы малопонятно. Я только могу писать о себе, что я счастлива и полна надежд. Я бываю с Павлушей в Филармонии на концертах, и это доставляет нам большое удовольствие. По вечерам, как и раньше, приходят мальчики, и чаще всех Миша и Павлуша. Павлуша подолгу сидит со мной, и мы говорим обо всем, что нас интересует. Когда я иду к англичанке, он меня провожает, и я всегда окружена его вниманием.

29 марта. Сегодня вечер был свободен, и, когда мы кончили свои уроки, к нам пришел Павлуша. Подойдя к пианино, долго играл свои любимые вещи. Я никогда не забуду этого морозного белого вечера, смотревшего в окна гостиной. Как я ловила тревожные звуки вальса Шопена, забившись в угол дивана! Это вальс говорил мне без слов то, в чем я сама вот уж больше года боялась себе до конца сознаться, и мне некуда было бежать от захватывающей власти этих звуков, суровых как неизбежность, но таких непостижимо прекрасных. Было страшно и больно, потому что чувство, воплощенное в звуках, было сильнее меня. Оно давило плечи своею тяжестью, от которой не могло быть бегства… И где-то в едва уловимых тонах вальса звучала жалоба, жалоба моего собственного сердца на то, что это чувство, может быть, безысходно, что нет впереди реальных надежд, что белый вечер за окнами холоден и равнодушен. Звуки этого вальса Шопена должны быть для меня навсегда окрашены матовыми красками незабываемого вечера и пылающими красками моих чувств, до тех пор не осознанных мной вполне во всей их силе. Музыка дала им настоящее название, заставив меня с болью отдать себе отчет до конца во всем. Какой маленькой, беспомощной была я, сжавшаяся в углу дивана, перед той бурей, перед той любовью и болью, которые были во мне! И было так страшно, что мои глаза, не отрывавшиеся от длинных пальцев, бегавших по клавишам, могут выдать слишком многое!

30 марта. Желтый бархат Михайловского театра[190], хрустальные блестящие люстры, в оркестре отдельные звуки настраиваемых инструментов… Мы с Павлушей пробираемся к своим местам. Я осматриваюсь кругом, всюду встречая веселые лица и яркий блеск огней. Все это меня наполняет радостным возбуждением и заставляет улыбаться. Мы сидим с Павлушей вдвоем, смешанные с пестрой толпой, но в то же время мы одни. Когда гаснет свет, на сцене сменяются быстро причудливые картины. Китайские тонкие узоры, как кружева, фокстрот и чарльстон в фантастической обстановке американского ресторана. Это «Желтая кофта»[191]. В антракте мы идем в фойе, оживленно разговаривая, делясь впечатлениями. Я на своем лице ощущаю ласку его насмешливых глаз, и, когда приходим в зал и садимся в удобные мягкие кресла, то их не хочется покидать. «Скажите, Павлуша, вам никогда ничего не говорил обо мне Алеша?» – Он непроницаемо улыбается и потом говорит: «Мало ли что может говорить Алеша? Почему вас это интересует?» – «Потому что для меня это имеет большое значение, я хочу знать и очень прошу вас сказать мне все». Он делается серьезным. «Я вам одно могу сказать только, – прячьте лучше свой дневник, как и свои стихи, – и, улыбнувшись, он добавляет: – И еще, если хотите что-нибудь узнать, то старайтесь это делать незаметно, не показывая, что вас это интересует». – «Да, в этом случае вы, пожалуй, правы, но я, если хочу что-нибудь узнать, всегда спрашиваю прямо и, конечно, в результате чаще ничего не узнаю». Мы разговорились об Алеше, о том, что в нем нет никаких принципов, он часто врет и нарушает данное слово. «Но ведь, возможно, таким людям легче, удобней приспособиться к жизни, – насмешливо проговорил Павлуша, – я иногда думаю, что было бы неплохо постараться искоренить такие условности, как например, честное слово». Я с удивлением взглянула на него, не понимая вполне, насколько он говорит серьезно. И у меня вырвалось невольно: «О нет, я вам не верю, ведь вы сами не нарушили бы данного слова, значит, это не глупая условность». – «Да, у меня это выработано моим воспитанием, как и другие моральные качества, и я от них избавиться не могу. Мне хотелось бы когда-нибудь нарушить данное слово». – Я встречаю смеющийся взгляд его глаз и убежденно говорю: «Но я вам не верю. Это было бы непорядочно, а я все же вас довольно хорошо знаю и потому не верю, что вы на это были бы способны».

Начало действия прервало наш разговор. На сцене снова появились китайские узоры, танец с мечами, религиозные шествия, танец гейш. И когда занавес упал в последний раз, у меня невольно вырвалось: «Как жаль, что все кончилось!» В глазах Павлуши вспыхнули знакомые насмешливые огоньки, и он, взяв меня под руку, повел к выходу. Как мне было с ним хорошо!

На улице свет фонарей пронизывал темноту зимнего вечера. Мы шли по освещенному Невскому, он провожал меня к Наташе[192]. В трамвае ехать не хотелось, и мы, пересекая Марсово поле[193], шли пешком. Я слушала его слова, полные доверчивости, в его улыбке была знакомая для меня ласка, и он для меня был таким близким в этот незабываемый вечер. Я думала: вот так бы идти долго, долго, слушая его голос, идти всю жизнь. «Знаете что, Танюша, – смеясь, сказал он, – дайте мне спрятать ваши стихи. Я, конечно, дам вам слово, что читать их без вашего разрешения не буду». – «Да, но ведь теперь я в этом не уверена. Ведь вы хотите когда-нибудь нарушить данное слово». Он засмеялся. «Это хорошо, что я от вас слышу, наконец, логическое и благоразумное рассуждение. Несмотря на ваш ум, вы совсем еще дитя и жизни не знаете, а ведь она не так проста и гораздо сложнее, чем вы думаете. Вы много идеализируете». На нашем пути тихо падали белые хлопья снега, покрывая путь снежным ковром. Но вот мы входим в мрачные ворота Петропавловской крепости. В стороне темнеет фигура часового. Мы прощаемся, и Павлуша исчезает в темноте. Я вхожу в квартиру Наташи и у нее застаю Диму[194], брата ее мужа. На столе чай, и мы еще некоторое время разговариваем.

Я долго не могла заснуть, охваченная порывами взволнованных чувств.

5 апреля. Дни стоят солнечные, хотя и холодные по утрам и вечерам, и снегу еще много, но в воздухе чувствуется начало весны и на солнце пробегают незаметные ручейки. В свободное время приходят Павлуша и Миша, помогают нам по математике и физике. Сережа и Костя приходят реже. Как-то в разговоре со мной Павлуша заметил, что Катя по характеру не похожа на Наташу, что она более рассудительна и что ему думается, что она Мишу не любит, а только ценит его большую любовь, его поклонение, а если бы он меньше ее любил, она не обращала бы на него внимания. «Интересно, какая в жизни из них выйдет пара? А сейчас, когда я смотрю на них, то мне кажется, что я съел что-то сладкое». Я засмеялась. «Я вообще не люблю слащавости в отношениях, а особенно когда это выставляется напоказ, – заметил Павлуша. – Последнее время, наблюдая, – продолжал он, – я замечаю, что Катя к вам относится очень странно и неровно, часто старается задеть вас словами». – «Да, это верно, прежних хороших отношений нет. Я не люблю, когда бесцеремонно заглядывают в чужую душу, а Катя, как это ни странно, задает мне вопросы, на которые не всегда можно ответить, следит за моим настроением, порою я не могу удержаться от резкого ответа ей. Она просто не понимает, о чем можно спрашивать и о чем нет, хотя это должно бы ей подсказывать чувство такта». – «Да, это чувство у Кати отсутствует совершенно, в этом я убедился раньше». – «К тому же у нас с Катей разные характеры, взгляды на многое, привычки, что приводит к столкновениям и что мне бывает особенно неприятно. Я объясняю наше отчуждение друг от друга тем, что мы выросли, стали старше, наши характеры стали больше определяться и мы лучше узнали друг друга. Но, несмотря на то, в Кате есть много хорошего, и нас связывает детская привязанность в прошлом, школьные годы, проведенные вместе. Теперь я замечаю, что Катя уделяет больше внимания Мише, и я радуюсь за него».

8 апреля. Один раз мы все сидели в гостиной – Катя, Сережа, Павлуша и Костя. Мы шутили друг над другом, и Павлуша вдруг, смеясь, заявил, что он трест утильсырья, а я хлам, который нужен только этому тресту и больше никому, а потому у него нет конкурентов. Он монополист. Потом в таком же духе он острил над Катей и Мишей и даже досталось Боре с Тасей. Мы весь вечер смеялись над остротами, высмеивая друг друга.

На другой день Павлуша пришел к нам от профессора поздно вечером, и я спросила его, почему он не пошел домой, а пришел к нам. Он, засмеявшись, сказал: «Это только из-за вас: мне захотелось увидеть вас и поговорить с вами». – «Так я вам и поверю! Давно ли вы говорили, что я никому не нужный хлам? Вечные насмешки!» – «Нет, это правда, я говорю это вполне серьезно, – он лукаво улыбнулся и посмотрел на меня, – видите ли, Таня, утильсырье не всегда является хламом, среди отбросов, его составляющих, попадаются и золотые стружки».

Потом мы разговорились о жизни, и он заметил: «Я счастлив[195], что в семейной жизни каждый должен сохранить за собою право быть свободным, считаться друг с другом без давления друг на друга, и быть правдивым. А если мы возьмем Катю и Мишу, – вы заметили, как Катя нарочно при всех старается показать свое превосходство над Мишей и свою власть над ним, зная, что он смолчит и исполнит все ее капризы?» – «Но это очень скучно, – заметила я, – я не люблю тех, кто слишком легко подчиняется. И сама не люблю исполнять чужие капризы».

О Боре Павлуша говорил: «Мне Борю жаль, как бы это увлечение Тасей не кончилось для него печально и плохо. Вот вы бы попробовали его спасти от этой любви». Что это было – шутка или испытание меня? «Нет, – ответила я, – я никогда не смогла бы полюбить Борю по-настоящему, хотя и знаю, что в нем есть много хорошего. Я его жалею. Но я не способна влюбиться из жалости, это чувство в моей жизни не играет большой роли и не влияет на мои поступки, – ведь это чувство сверху вниз. Я не могу увлечься тем, на кого смотрю сверху. А как думаете вы? По-вашему, жалость может перейти в любовь?» – помолчав, спросила я. Задумавшись, Павлуша ответил: «Думаю, что нет, хотя мне об этом судить трудно, в таких вещах я мало разбираюсь». И он ушел играть в преферанс с Марией Ивановной, которая его ждала.

Но вскоре он вернулся, насмешливо улыбаясь, сел рядом со мной и проговорил: «Подумайте только, до чего я дошел! Только и жду свободной минуты, чтобы прийти к вам и, смотря на вас, с вами разговаривать». Снова насмешки! «А вот я тоже до чего дошла, – сказала я со смехом, – сижу и с нетерпением жду только вас, когда вы придете и будете меня развлекать вашими очередными остротами, наговорив мне так много таких неприятных слов, какие только вы умеете говорить».

12 апреля. День сегодня чудный, весенний, хотя и не такой, как бывает на Украине. Погода здесь так часто меняется, с утра светит солнце, а через час оно скрывается, снова прохладно и небо становится сереньким. Медленно, но все же с каждым днем весна все ближе. 14 апреля – день именин моей мамы, и я послала ей длинное письмо. Идя из школы, я зашла в парк, там на солнце с шумом бежали потоки воды, снегу было мало, но в некоторых местах он лежал. На ветках еще голых, безлиственных деревьев радостно пели птицы, встречая приход весны. Я сидела на лавочке и, закрыв глаза ресницами, отдавалась ласке солнечных лучей, ни о чем не думая, вдыхая весенний запах земли. В моей голове складывались рифмы, слова, но было лень их записывать.

17 апреля. На днях был школьный вечер. Как всегда, Катя и я много танцевали, но мне было грустно думать, что мы скоро все разлетимся после окончания и очень многих, может быть, больше я не встречу никогда. Устав от танцев, я вышла из зала с Пироговым и Рупертом, но, догнав меня, ко мне подошел Павлуша, и я пошла с ним танцевать вальс. А после, идя по коридору, я ему сказала, что Боря Абрамов сегодня интересен и к нему идет черный костюм. «Да, это верно, он бывает таким, но он очень вялый, а впрочем, мне ли говорить об этом, я сам имею много недостатков», – с грустью добавил он. – «Но у вас есть одна хорошая черта. Это уменье не показывать того, что вы хотите скрыть», – заметила я. – «Да, это верно, у меня настроение выработано одно, ведь нельзя же быть смешным, а чтобы не быть смешным, надо всегда уметь собой владеть, и когда грустно, и лучше смеяться, чем плакать. Такова часто бывает жизнь». – «Возможно, это и так, но, замыкаясь в самом себе, вы теряете свою искренность, приобретая сухость, а ведь это несвойственно вашему характеру; я знаю, например, что вы любите животных и с Чарли бываете трогательно нежны».

Мы еще долго сидели на окне, о многом говоря и споря. Начались танцы, и коридор опустел. Проходя, Люда Яшумова[196] сказала: «Удивляюсь, неужели вам не холодно?» – «Нет, мы пылаем, – ответил Павлуша и, сняв пиджак, накинул мне его на плечи. – Знаете что, Таня, я уверен, что года через два у вас будет очень много поклонников, вами будут увлекаться очень многие, но эти увлечения будут во много раз серьезнее, чем теперешние. Я бы хотел тогда встретиться с вами». К нам подошел Витя, и я пошла с ним танцевать. В этот вечер мне совсем не было весело, несмотря на то, что я целый вечер танцевала, стараясь веселым смехом всех обмануть.

6 мая. У Абрамовых есть белый шпиц Чарли, который мне напоминает нашего Пушка, только у Пушка мордочка красивее. Чарли – любимец Бори, а потому и Тася от него приходит в восторг, когда его видит. По вечерам, когда Павлуша собирается от нас уходить домой, он с хитрой улыбкой на лице заявляет всем, что следовало бы погулять с Чарли. Всем понятно, что это значит: я должна взять белого шпица и под предлогом прогулки с ним пройтись с Павлушей. Особенно забавно, когда Чарли вовсе не хочет гулять и Павлуша под общий смех бегает за ним по всем комнатам и, вытащив его из-под дивана, ведет на прогулку, уверяя всех, что мы идем только ради Чарли.

Начались белые ночи. Мы ходим по опустевшим улицам, встречая гуляющих с гитарами. И каждая улица, каждый дом имеют особую прелесть в этот поздний час. В садах расцветает сирень, аромат разносится в теплом воздухе белой ночи.

Проводив меня домой, Павлуша идет к себе. Катя недовольна нашими прогулками и старается меня уколоть. В последнее время я замечаю, что при мальчиках она старается сделать мне неприятность, задевая мое самолюбие. Я знаю, что она меня любит, и мне ее поведение непонятно. Она старается задеть самые больные мои места с невинным видом, будто не подозревает о том, что это может быть мне неприятно. Из самолюбия я не показываю вида, что меня это трогает и обижает. В своем характере я заметила новую черту – я не могу легко забыть обиду. Обычно я мало обращаю внимание на дружеские насмешки и не люблю, когда за это обижаются на меня. Но когда задевают самолюбие с предвзятой целью, тогда обида всегда живет во мне, часто скрытая. Катя же часто обижается на простую невинную шутку, быстро забывая настоящую обиду. Один раз она сказала, что у меня тяжелый характер, и я нахожу, что она была права. Несмотря на все ее капризы и избалованность, у нее характер мягче и лучше. Мне наши размолвки портят настроение, и я по возможности стараюсь их избегать. Я давно поняла, что внутренней, глубокой близости между нами быть не может.

10 мая. В наш парк пришла весна, солнечная, яркая, радостная. Она все деревья покрыла зеленой листвой и по лужайкам разбросала первые весенние цветы. Что скрывать? Я так часто пропускаю теперь уроки в школе и так мало занимаюсь, несмотря на приближение выпускных экзаменов.

Вчера у меня был последний урок с мисс Робертс. Пожелав друг другу всего самого лучшего, мы тепло расстались навсегда. На днях она уезжает на свою родину, в Англию. Сегодня, придя из школы, мы с Катей поссорились. Начали с отвлеченного спора, а потом, не находя доказательств, она перешла на личности и наговорила мне дерзостей, задев мое чувство к Павлуше. Повторять ее слова не стоит. Я почувствовала, что бледнею, и, не сказав ни слова, ушла из дома. Мне было обидно и тяжело. Катя потом плакала, ей влетело от Марии Ивановны, которой она заявила, что давно замечает, что Мария Ивановна любит ее меньше, чем меня, и в конце концов пришла со мной мириться. Я с ней помирилась, но разве могло все после этого остаться по-старому? Когда вечером к нам пришел Павлуша, он позвал меня с ним в парк. Мы сели на скамейку у пруда. Я была расстроена и сидела молча, скучная. «Это ваше примирение до нового удобного случая, когда она может снова вас обидеть, – сказал он. – Может, было бы с ней хорошо поговорить, да не хочется связываться с девчонкой, будут слезы, да и вам от этого будет хуже. Когда она спорит, то никогда не считается с теми средствами, которыми пользуется. Это я заметил давно». Он старался переменить мое настроение к лучшему, уговаривая не придавать всему большое значение. Он шутил, смеялся, и я еще больше поняла его и оценила его чуткость.

18 мая. И в свободное и не в свободное время, убежав из школы, мы ходим гулять в парк. Чаще всего, конечно, я хожу с Павлушей, и с нами белый шпиц Чарли. Эта весна – самая яркая весна моей жизни. Неужели она скоро промелькнет безвозвратно, как радостный сон, полный надежд? Парк, опьяненный солнцем, проснувшийся, наполненный щебетаньем птиц, зазеленевший, – прекрасен. Мы ходим с Павлушей по широким аллеям парка, а над нами сплетаются зеленые ветви, и в их просветах нам улыбается синее небо, посылая золотые лучи, играющие светлыми бликами в молодой листве. В аллеях белеют статуи, и их красота подчеркнута зеленым фоном распустившейся листвы. Я опьянена весной, счастлива, бездумно наслаждаюсь радостью жизни. О чем мы говорим, гуляя по парку? Мы делимся каждым впечатлением, привлекшим наше внимание, нам хорошо и радостно. Иногда наш разговор состоит из одних улыбок, шуток и смеха, становясь серьезным, когда мы затрагиваем вопросы о жизни, о книгах. Как хорошо мне знакома эта аллея, ведущая к пруду, с которой у меня теперь связано так много улыбок, доверчивых слов, ласкающих взглядов! Неужели это скоро для меня останется только воспоминанием? Когда я думаю об этом, мне становится невыносимо. Может быть, смешно влюбиться так рано и так сильно? Я готова смеяться над собой, но этот смех во много раз больнее слез.

20 мая. Когда Павлуша сегодня уходил к профессору, он попросил меня проводить его. Мы шли по широкой аллее, а заходящее солнце, скрываясь за деревьями, окрашивало все кругом красноватым светом. Вся земля дышала покоем, незаметно засыпая. Пройдя аллею, мы шли по улице, и все встречные предметы отражали розовые цвета. Меня охватывала тихая, нежная радость.

Было так приятно идти вдвоем при закате солнца, вдыхая вечерний, чистый воздух. Я, идя, подсмеивалась над своей преданностью и покорностью. Где это видано, чтобы провожала девочка? А Павлуша заметил с обычной насмешливостью: «Ничего, пусть это вас не смущает, постепенно привыкнете в будущем к обязанностям хорошей жены».

Бывают случаи, когда мы спорим и я не соглашаюсь с ним, отстаивая свои взгляды, Павлуша тогда становится неожиданно далеким и холодным. Такие минуты мне тяжело переживать, но они непродолжительны, и я снова встречаю его ласкающий взгляд.

23 мая. Вчера пришел Павлуша и предложил мне с ним поехать в Филармонию послушать «Реквием» Берлиоза[197]. Я опять вошла в белый зал, в котором я не раз бывала вместе с ним. Более грандиозного и величественного музыкального произведения, чем «Реквием», я еще не слыхала. С изумительной яркостью, полной глубокого драматизма, звучали траурные звуки в оркестре, и я ниже опускала голову, боясь выдать наполнившее меня волнение и всю глубину моего чувства. А после концерта, когда еще в ушах звучали отголоски музыки, мы в ожидании поезда гуляли по улицам Ленинграда, делясь своими впечатлениями, увлеченные разговором, не замечали, куда шли, и, остановившись, со смехом спрашивали друг друга: «Где мы теперь?» А потом Павлуша шутливо поучительным тоном говорил: «Никогда не думайте так много, это вам вредно, это приводит к плохим результатам».

Когда мы шли через Аничков мост мимо фигур всадников, у меня искренно вырвалось: «Как прекрасен мир! Как хорошо жить на свете!» Он, остановившись, пристально взглянул на меня, слегка улыбнувшись, и ничего не сказал. Но разве не действительно было хорошо в эту белую ночь идти с ним под руку, любуясь прекрасным Ленинградом, забыв обо всем, живя только красивым кусочком настоящей минуты? Неужели никогда больше не вернуть нам этих минут, как не вернуть и моего восторженного восклицания?

26 мая. Ослепительно яркий день, парк весь в цвету, все лужайки покрыты цветами, и белые подснежники дрожат у меня в руках. В такой день в парке прекрасно. Птицы поют, не смолкая, и воздух особенный. Мы идем по аллее – я, Павлуша и белый шпиц. На солнце ослепительно играет золотыми бликами вода в озере. Павлуша, шутя, ворчит, что он уже давно устал бегать за мной, и, дойдя до лавочки, мы садимся на любимом месте, продолжая разговаривать. Неожиданно к Павлуше на руку села красивая стрекоза, и мы, нагнувшись, рассматривали на ее крыльях причудливый узор. «Я очень люблю стрекоз», – сказала я. – «У стрекоз я имею большой успех», – посмотрев на меня, сказал Павлуша. – «Это верно, но только у одних стрекоз. Я сама ведь тоже стрекоза». Он засмеялся. К нам подошли Катя с Мишей, и мы пошли в Александровский парк[198].

29 мая. Иногда Павлуша неожиданно, безо всякой причины, становится холодным, невнимательным ко мне, и я тогда теряюсь в догадках. Один раз мы поссорились, мне стало обидно, и я подумала, что он меня не любит. Был хмурый дождливый день, я ушла в парк, такой неприветливый, пустынный, и долго сидела одна на той скамейке, у пруда, где я так еще недавно весело смеялась. А теперь я плакала так, как не плакала еще никогда в жизни. Это были обжигающие слезы, которых раньше в детстве я не знала. Я оплакивала первую любовь, надежды на возможность большого счастья. Мне мир казался таким холодным и пустынным, как этот серый неприветливый день, для меня все было безрадостно, сердцу было ничего не нужно. Ведь скоро я должна уехать навсегда из Детского, и, возможно, мы больше никогда не встретимся в жизни. Зачем же эта холодность, когда для меня так дорог каждый час и день свидания?

1 июня. Начались экзамены, и некоторые прошли у меня хорошо, хотя я так мало занималась последнее время. Теперь остался самый страшный – математика. Готовиться нам помогают Павлуша и Миша, решая задачи. За это время я очень устала от напряжения в школе и от своих личных переживаний. Мне иногда кажется, что я живу двойной жизнью в тяжелом сне. Пишу свой дневник урывками, часто бессвязно, не перечитывая и не проверяя. Но мне не хочется бросать его, я привыкла поверять ему себя, [чтобы] если не сейчас, то позднее было мне легче разобраться самой в себе.

2 июня. Недавно я шла в библиотеку, и со мной пошел Павлуша. Мы медленно шли по широкой аллее. С каждой минутой угасая, солнце спускалось все ниже к горизонту, и когда оно коснулось своим огненным краем горизонта, все окружающее зажглось золотым пламенем. Постепенно на западе осталась только маленькая золотая полоска, которая быстро погасла. Наступил вечер, он был светел, прозрачен, тих. В небе показался месяц, очень бледный в сумерках наступающей белой ночи. Мне было грустно, и незначительные слова замерли в тишине. Мы медленно шли вдвоем, и луна смотрела сквозь листья деревьев. Когда я взглянула в лицо Павлуши, мои глаза прочли скуку в его лице, и темные тени легли на моем пути. Он сказал рассеянно и равнодушно, взглянув на луну: «Что такое пучок лучей и свет?» – «Не знаю», – ответила я. Мне было холодно, тяжело и больно. Хотелось признаться во всем. Но вместо признанья у меня сорвалась простая шутка, и мы распрощались, подойдя к дому.

3 июня. Во время одного серьезного разговора, когда мы сидели одни на диване, Павлуша сбросил свою обычную за последнее время холодность и говорил о себе; в его голосе звучали нотки искренности, хорошо мне знакомые. Я прочла неподдельную, глубокую грусть и разочарованность в его словах. Я узнала, что невесело было у него детство, положившее отпечаток на его жизнь, сделавшее его замкнутым и много думающим. Я поняла, что в нем много благородства и гордости. Теперь я и сама более критически научилась смотреть на жизнь. Как за этот год много мною пережито! Все мои лучшие надежды и мечты, как и первая доверчивая любовь, оплаканы горькими слезами. Мне так хотелось спрашивать его еще, но я боялась своими вопросами задеть больные места. Я была благодарна ему за этот вечер, за его откровенность, и мне так хотелось, чтобы он сам поверил в свое счастливое будущее, в которое я верю, надеясь, что он со временем получит высшее образование и найдет в жизни применение своим большим способностям.

4 июня. Хмурый, дождливый, неприветливый день, когда я шла к англичанке, чтобы еще раз с ней попрощаться. 15-го она уезжает в Англию. Павлуша пошел меня проводить. Перед этим я его видела во сне. Этот сон был глупый, но я долго находилась под его впечатлением. Это был только сон, а вторая мысль заставила меня грустно улыбнуться – я подумала, что явь во много раз хуже сна. Я с горечью в улыбке сказала: «Сегодня я вас видела во сне». – «Тогда расскажите, что вы видели во сне?» – сказал он. – «О нет, для того, чтобы рассказать вам этот сон, мне пришлось бы слишком многое вам объяснить, а я этого не хочу». – «Ну, так вы и объясните мне все». – «Объяснить? Нет, это невозможно, во всяком случае теперь. Вот если бы было можно написать, это было бы во много раз легче, только это не стоит». Некоторое время мы шли молча. Капли дождя скатывались с темных, дрожащих листьев, и было пасмурно и холодно. «А почему бы вам не написать мне обо всем? Не бойтесь довериться мне, ведь вы достаточно хорошо меня знаете». – «Вы хотели бы, чтобы я разыграла перед вами роль Татьяны[199]? Интересно, какую бы вы мне прочли нотацию в ответ. Думаю, что не совсем онегинскую. Ведь все же, хотя я и Татьяна, но не Ларина, а вы не Онегин». Он взглянул на меня, стараясь что-то прочесть в моем лице. Мы подошли к дому и расстались; я видела, как его высокая фигура исчезла во мраке неприветливой пасмурной улицы.

12 июня. Павлуша уезжал на неделю, и я даже не писала дневник, так мне было тоскливо. Неужели весь мир может измениться и потерять свою прелесть от отсутствия только одного человека? Впервые я это так почувствовала. А что будет дальше? Пока лучше об этом даже не думать!

Но и возвращение Павлуши принесло мне в первый момент только муки, никогда раньше мною не испытываемые. Я видела его несколько минут, когда он забежал к Абрамовым, оживленный и иронически-шутливый, как всегда. Как забилось мое сердце, когда он опять назвал меня «детским садом», спрашивая и Марию Ивановну, как я вела себя в его отсутствие и без его надзора. Я не решилась спросить его, когда он придет, боясь выдать свое нетерпение и волнение. Но он сказал Марии Ивановне, что обязательно придет вечером. И не пришел. Как я его ждала, сидя то у окна, то на крыльце! Я уже не в силах была ничем замаскировать свое мучительное настроение и потому держалась вдали от других, избегая разговоров и любопытных взглядов. Но, конечно, Алешка, которому доставляет удовольствие сплетничать и причинять всем неприятности, не преминул сказать мне по секрету, что Павлуша у Деларовых, куда приехала из Ленинграда Верочка[200], подруга Таси. Она моя ровесница, но никак уж не «детский сад», наоборот, это сверхмодная девица, кокетничающая и всегда привозящая самые модные фокстроты. Она изящна, но как она пуста и глупа! И к ней я испытывала такую дикую ревность в тот вечер, что готова была по земле кататься от боли. Стыдно, но это так. И сейчас, когда я думаю, что она может нравиться Павлуше, я изнемогаю.

Когда он пришел вчера, я невольно была с ним холодна, а на вопрос его сдержанным упреком выдала себя. Как обычно, он перевел все в шутку, поиздевался надо мной, говоря, что маленьким девочкам еще рано думать о ревности. Но потом, может быть, чтобы меня успокоить, весьма нелестно отозвался не только о глупости Верочки, но даже о ее поведении. «О таких девочках не думают серьезно», – сказал он жестко. И все-таки он мог провести с ней, слушая ее болтовню и фокстроты, первый вечер после своего приезда! А ведь он должен был представлять себе, как я его ждала.

13 июня. Только еще один раз я была счастлива, забыв обо всем, даже и о том, что я так скоро должна уехать навсегда из Детского и, возможно, мы больше никогда не встретимся с Павлушей. Это было, когда я поехала в Ленинград на примерку платья к моему выпускному вечеру и со мной поехал Павлуша по своим делам. В этот день мы погуляли с ним по набережной, посидели под огромными колоннами Казанского собора. Проводив меня к Елене Александровне, он ждал меня в одном из скверов, и, так как до поезда времени оставалось порядочно, мы зашли в Михайловский сад[201]. Он шутя ворчал, что, бегая за мною повсюду, он устал, что я его в гроб вгоню, если он будет за мной так бегать. Я смеялась над ним, и мы все время перебрасывались шутками, насмешками, но в этих шутках временами проскальзывало признание. И мне тогда казалось, что я хожу по тонкой корке льда, которая готова проломиться от одного неосторожного движения. Эта кора была создана из ласковых взглядов, слов и шуток. Достаточно было невольно изменить выражение лица или голоса, и шутка перестала бы быть шуткой. Это нас пугало, заставляло замыкаться и быть сдержанней. Я тогда поняла, что если он меня не любит по-настоящему, то во всяком случае он очень ко мне привязан, и я для него небезразлична. «Подумайте, сколько времени я верен только вам, больше года. Цените такое мое постоянство», – говорил он, ласково смотря на меня. – «К сожалению, возможно, что я более постоянна в своих увлечениях, чем я думала», – вырвалось у меня. Догадался ли он тогда, сколько горькой правды для меня было скрыто в этих словах?

Идя по Невскому, мы встретили Борю Абрамова и зашли в кафе. Они меня угостили кофе с пирожными, сами выпили пиво, и мы пошли к вокзалу. Оказалось, что у них мало денег, и им пришлось немного занять у меня. Всю дорогу смеялись, что они «бедные испанцы», а я «богатая американка». Приехав домой, мы застали у нас Витю, Сережу, Мишу. Они пришли, чтобы провести со мной этот вечер перед моим отъездом. Мальчики принесли вина, пирожных и пили за скорое окончание школы и за мое счастливое будущее. В этот вечер мы много смеялись, забыв обо всем, как и о том, что остались считаные дни до моего отъезда. Это был последний радостный день, когда я непосредственно всем своим существом отдавалась ускользающей радости, ловя яркие минуты.

14 июня. После этого вечера на другой день мы готовились в школе и дома к выпускному вечеру. Все экзамены у меня прошли хорошо, я осталась одна из первых учениц, как и раньше. Но разве не из-за своей прежней репутации и доверия к ней учителей?

Катя и я школу окончили. Оставалось очень мало дней до моего отъезда, и я укладывала свои вещи.

К нам пришел Павлуша и положил мне на колени красивую красную розу. Он пробыл у нас недолго и был для меня непонятным. Погода испортилась; незаметно придвигалась разлука. Мне было очень тяжело, и я напрягала все силы своей души, чтобы не выдать свое настроение. Мне хотелось бы забыть обо всем в крепком сне.

15 июня. Вчера утром я получила поздравительную телеграмму из дома. Потом был выпускной вечер. Я была в красивом голубом платье и в первый раз в туфлях на высоком каблуке; мне не верилось, что это я, уже совсем большая, выпускная. Мы с Катей танцевали с нашими теперь окончившими мальчиками. Меня пригласили на танец сразу несколько человек, и я терялась, с кем мне танцевать. Я очень ценила их внимание ко мне, как и хорошее [отношение] ко мне на протяжении последних лет школьной жизни. Порой их взгляды трогали меня, и мне все это казалось каким-то сном. Я не в силах была отдаться полностью веселью, оно не захватывало меня всю, мне было грустно расставаться с Детским.

Нет, лучше не вспоминать об этих минутах. Мне надо было все время следить за собой, не терять самообладания и каждому улыбаться, отвечая на улыбку. Этот вечер был жизнерадостным, только не для меня. Я была окружена нашими выпускниками, передо мной мелькали счастливые, знакомые лица Пирогова, Петрова, Корешка, Руперта, Маторина, но, смотря на них, мне было грустно думать, что с окончанием школы мы разойдемся по жизненным дорогам, и со многими я больше не встречусь, потеряв их след. Мы вспоминали разные эпизоды из школьной жизни, говорили о своих учителях, и было жаль, что эти годы не вернутся больше…

Но главное даже и не это… Эта грусть была светлой, как сама наша молодость. Совсем другим был омрачен и испорчен для меня выпускной вечер – а ведь такой вечер бывает только раз в жизни. Мне больно и обидно писать об этом.

Алешка, как всегда, придумал пакость. Он наврал Павлуше, будто бы я, услыхав, что на вечер собираются пригласить Верочку, открыто проявила ревность к ней и просила мальчиков устроить так, чтобы ее не было. И Павлуша этому поверил, возмутился моим поведением и в течение почти всего вечера не подходил ко мне. Поверил такому лгуну, как Алешка! Впрочем, ведь и я ему верила, когда он передал мне придуманный разговор Павлуши с Наташей! Правда, это совсем другое. Мне непонятно, что Павлуша мог считать меня в данном случае такой откровенно глупой в поступках! Неужели я ему дала для этого когда-нибудь повод?

Мне было так тяжело на вечере, что в конце концов Борис Соколов, при всей его примитивности, проявил к этому горячее внимание и, уведя меня в темный коридор, спросил, почему между мной и Павлушей явная размолвка. Но я тогда еще сама этого не понимала, – что я могла ответить? Энергично взяв это дело в свои руки, Борис объяснился, несмотря на мои протесты, с Павлушей и заставил его поговорить со мной в том же темном классе. Когда недоразумение выяснилось, Павлуше было, видимо, в глубине души стыдно за свое поведение, хотя он в этом из самолюбия и не сознавался. А для меня вечер все равно пропал, оставив тоскливый след в моей памяти… Видимо, на всю жизнь. Правда, Павлуша потом провожал меня домой, а сегодня говорил мне, что я была интересной и нарядной, с его точки зрения, в удивительно удачном платье.

16 июня. Пишу ночью. Катя уже спит. Мы ездили сегодня вечером большой компанией в Павловск на концерт. В последний раз! Ведь послезавтра я уезжаю.

Когда занимали места в зале, Павлуша сказал: «Дайте мне сесть рядом с Таней!» Но мне было так тяжело, что я не смогла улыбнуться. Наверное, мои глаза слишком многое выдавали, потому что Жорж, смеявшийся сначала над тем, как я буду вытирать слезы, расставаясь с Детским и с мальчиками, стал вдруг необычно для него серьезен и бросил свои шутки.

Концерт до конца слушать не хотелось, и я согласилась, когда Павлуша предложил пойти в парк. К моему неудовольствию, к нам присоединились Боря и Тася, а когда мы зашли в буфет, навстречу нам попалась сверхмодная Верочка и, бросив свою подругу, с которой она приехала из Ленинграда, села за столик с нами, кокетничая с Павлушей. Я запаслась всей выдержкой, на которую могла быть способна. Могла ли судьба сделать для меня еще что-нибудь худшее, так испортив и отравив мне последний вечер перед разлукой? Павлуша и Боря взяли вина и пирожных, и я, чувствуя, что не в силах казаться настолько веселой, насколько это было необходимо при Верочке, выпила сразу столько, сколько не пила никогда еще в жизни. У меня закружилась голова, и я даже пошатнулась, вставая из-за стола. Против прогулки по парку я теперь возражала, и мы вскоре поехали домой. Верочка ехала ночевать к Тасе в Детское и потому тоже оказалась в вагоне с нами.

Когда мы приехали, Павлуше пришлось провожать и ее, и меня, – она от нас не отходила. Он взял нас обеих под руки и старался, как обычно, острословить, поддерживая ничего не значащий разговор. Так мы дошли до бульвара, где расходились пути мои и Верочки. «Давайте сначала проводим Таню, – развязно сказала она, – а потом вы, Павлуша, проводите меня». Вероятно, выпитое мною вино опять бросилось мне в голову, потому что я вдруг сказала решительно, забывая о всяких правилах приличия и вежливости: «Нет, сначала мы проводим вас, а потом Павлуша проводит меня». Мне стыдно вспоминать, но, видимо, таков был тон моих слов, что Верочка испуганно и смущенно замолчала, а Павлуша тоже стал серьезен. Провожая Верочку, мы все напряженно молчали.

Но мы молчали и тогда, когда остались вдвоем с Павлушей. Ведь это была последняя возможность для него объясниться со мной, наконец, до моего отъезда. Его рука тепло сжимала мою руку, но он ничего не говорил. Меня же, все еще не пришедшую в себя после бокала вина, терзала мысль: что, если я попрошу его поцеловать меня на прощанье? Хоть один раз… Что ему стоит? Даже если он меня совсем не любит!

У меня кружилась голова, темнело в глазах, я ощущала слабость во всем теле. Я несколько раз еле сдерживала слова, дрожавшие на моих губах. Но все-таки смущенье и стыд победили – у меня не хватило духу их произнести. Так мы расстались у дома. Я не могу заснуть. Пишу, чтобы не плакать.

19 июня. Этот день для меня особенно тяжелый. С утра шел дождик, было холодно, сыро. Когда выглянуло солнце, к нам пришел Павлуша, и мы с ним пошли в парк. Мы долго шли по хорошо знакомой нам аллее, каждый переживая в своем сердце скрытое чувство предстоящей разлуки. Это был последний день! Как слезы, скатывались с зеленых листьев холодные капли дождя, и я болезненно ощущала свежесть ветра. «За это последнее время я по-своему привязался к вам, нас связывало много хороших минут, которые дороги мне, – сказал с грустью в голосе Павлуша, – я всегда выделял вас из среды девочек, мне было с вами хорошо. Поверьте, с вашим отъездом я много теряю, ведь вы скрашивали мою жизнь. Не надо грустить, Таня, я ваш друг, запомните это». Потом он добавил: «Не бойтесь довериться мне, я сумею вас понять до конца, как и сохранить вашу тайну». Я собрала все силы, чтобы казаться спокойной, когда ответила ему: «Да, вы правы, в наших отношениях не должно быть фальши, и если я была вам дорога, я за ваше доверие заплачу вам доверием». Сейчас ночь, и я только что кончила ему писать письмо. Мое объяснение в любви… Для чего? Если бы он любил меня, то объяснился бы сам. Но он только сказал: «Я от всего сердца желаю вам счастья. Вы юны, и впереди вас ждет настоящая большая жизнь. Я не хотел бы потерять связь с вами».

Что я могу ждать? Он любит меня как умную, понимающую его девочку, с которой ему часто бывало хорошо. Он никогда не обманывал меня, и я рада, что дни, проведенные со мной, дали немного радости и ему, такому скрытному и самолюбивому. Увижу ли я его когда-нибудь, или время выроет между нами пропасть? Все оборвалось. Но я не могу удержаться от того, чтобы не сказать ему, как я его люблю. Меня душат слезы, но я боюсь, что Катя, проснувшись, их увидит. Мне страшно. Мне кажется, что жизнь моя кончается, не успев начаться. Завтра, прощаясь, я отдам ему с письмом тетрадь своих стихов.

Рудяково

5 июля. Не могу решать задачи. Бросила геометрию на стол и взялась снова за свой дневник. Начинаю его писать опять, возможно, не так, как писала раньше. Как много изменилось! Произошли печальные события в нашей семье. Нет с нами больше бабушки, она умерла, когда я была в Детском. Умерла и тетя Тася. Но все это как-то вне меня. Я сама изменилась от боли, от страданья, от которых не могу уйти. Перевернута страница моей жизни, и я стою перед неизвестностью в недоумении: что меня ждет дальше? Немного больше недели прошло, как я живу здесь, но эта неделя для меня кажется вечностью. А сколько еще впереди таких недель, ставших томительными и ненужными? Отсчитываю дни в ожидании близкой или далекой встречи – незачем; вернее всего, что эти дни нас навсегда отделяют друг от друга. Как жестока бывает жизнь! Она стала ненужной мне. Я по-прежнему думаю и тоскую только о Павлуше. У меня больше нет слез, я их выплакала на площадке вагона, когда поезд отошел от тех мест, где я узнала столько радости и тоски. Все мои мысли и желания стремились назад, а поезд, безжалостно стуча колесами, уносил меня вперед. Какая была пустота в моем сердце! Обжигающие слезы скатывались на лепестки темно-красных роз, его роз, которые он принес мне на прощание. Как трудно овладеть собой и улыбаться спокойно всем провожавшим меня. «Эти розы, Танюша, мое олицетворение», – сказал Павлуша, отдавая мне букет. Эти розы, его олицетворение – эмблема любви! Лежа на верхней полке вагона, я вслушивалась в однообразный стук колес и плакала, плакала, припоминая все мелочи нашего расставания. Мое ожидание на вокзале, его приход, его цветы и наш короткий разговор, когда, идя с ним под руку, я сказала очень несвязно, отдавая ему пакет со стихами и письмом: «Не обращайте снимания, что в моих глазах сейчас много грусти. Счастливых и веселых минут, проведенных с вами, было больше. Поверьте, уезжать невесело, но я ни о чем не жалею, я за все вам благодарна». – «Я тоже», – сказал он тихо, взяв мою руку и крепко сжав мои пальцы. Я спрятала лицо в цветы. «Не надо плакать, Таня, не стоит. Впереди вас ждет жизнь прекрасная», – проговорил он с лаской в голосе. Я постаралась улыбнуться, и мы подошли к провожающим. Начались шутки, и было непосильно мучительно в эти минуты отвечать на шутку шуткой и казаться веселой. Я дрожала от напряжения, стараясь не выдать себя, чтобы не показаться смешной. Что было в его душе тогда, не знаю, он слишком хорошо владеет собой. В вагон входили провожающие: Сережа, Костя, Боря, Катя, Миша, Алеша. Прощаясь, все высказывали свои пожелания, жали мне руки.

Мне было нелегко расставаться со всеми, с кем у меня было так много связано хорошего в период школьной жизни, особенно с Катей, Борей, Витей. Со многими, прощаясь, я целовалась, только Павлуша опять крепко пожал с лаской в глазах мою руку. «Что же вы не целуетесь?» – спросил Алеша. Я покраснела, смутившись. Мне не хотелось тогда при всех его поцеловать в первый раз, это было бы лишним. Он это, очевидно, понял и тихо сказал мне: «Нет, нет, Танюша», – и громко добавил: «Я никогда не целуюсь ни с кем». Он взглянул на меня, и в его голосе, как и в глазах, была грусть, смешанная с лаской. Все вышли из вагона. Мы с Павлушей на минуту оставались одни, и я сказала: «Если это правда, что розы ваши – олицетворение вас, я их сохраню, даже когда они завянут». – «Не надо грустить, вас ждет впереди большая радость, от всего сердца желаю вам счастья!» Он, склонившись, поцеловал мне руку и вышел на платформу.

Эти воспоминания – самое дорогое, что осталось у меня, и мне хочется их перебирать, как лепестки. Ведь эти минуты в жизни еще раз не вернутся, как не вернется свежесть увядших роз! Как долго я старалась обмануть себя, что все это только увлечение, как часто я боялась сознаться в любви самой себе, из гордости стараясь побороть свое чувство. И все оборвалось на том месте, когда наступал самый яркий расцвет моей любви!

Когда меня встретили в Киеве на вокзале мама с Борей, моя первая фраза была «У меня все связано с Ленинградом». Я не сумела удержаться от этой фразы. Боря обиделся и сказал: «Зачем же ты тогда приехала к нам?» В его голосе была горечь обиды, уколовшая меня. Мы заехали к Гребень, и мама, чтобы я не скучала, пригласила погостить к нам Клару[202]. Мы с ней расстались детьми и теперь встретились взрослыми. Она развитая, умная, хорошо образованная, но что мне сейчас в ней?

Сегодня я, Боря и Клара катались на лодке. Мы ездили к знакомым белым горам, там купались, долго лежали на пляже, загорая на горячем песке, и домой вернулись только к обеду. После обеда, когда начала спадать жара, мы взяли книжки и пошли к Днепру. Высокие развесистые деревья и кусты, растущие на острове по берегу реки, низко наклонили свои длинные ветки над водой, отражаясь в спокойной глади реки. Я, отбросив книжку, смотрела на запад, где небо в этот вечер было особенно ярким. Вечер наступал незаметно. А я думала, как прекрасна природа и как, вместе с тем, все может потерять свою прелесть. Ведь это те же места, где я в прошлое лето была полна неосознанных надежд, подходя к жизни слишком по-детски и самоуверенно думая, будто жизнь будет всегда мне улыбаться. Только теперь я поняла всю силу страданья, во многих местах розовая завеса порвалась и выступили темные пятна, а сколько их будет еще впереди? Знаю ли я это? Конечно, нет. Знаю ли я вообще жизнь? Она во много раз сложнее, чем я думала раньше. Боюсь ли я ее? Нет, во мне нет страха, есть только нестерпимая боль и недоумение. Ведь я даже себя не знаю хорошо! Я знаю только те стороны, на которые уже упали первые лучи жизни, а много может появиться позднее. Сейчас у меня в сердце пустота, безразличие. Может быть, я смогу еще многим интересоваться, увлекаясь наукой, искусством, природой. Но мне кажется, что в этом уже не будет ни непосредственной радости, ни глубокого счастья. А мне так хочется жить полно, беря от жизни личное счастье! Без любви не бывает полного счастья! Я, наверно, принадлежу к типу однолюбов. Возможно, я ошибаюсь, но если и разлюблю когда-нибудь, то в сердце останется слишком глубокий след, и вряд ли я смогу еще раз полюбить так пламенно, цельно и безраздельно. Я не способна отдаваться чувству наполовину, как и не умею скользить поверхностно по жизни; поэтому я раньше не знала мимолетных увлечений и вряд ли их узнаю. Если у меня к кому-нибудь появлялся интерес, то оставалось два выхода: или этот интерес исчезал, как только я всматривалась глубже, или должен был, как сейчас, вспыхнуть пожаром. Я не растратила по мелочам свое чувство, и, если бы моя любовь была удачна, она бы принесла мне большое счастье. Теперь же это приносит боль, от которой я почти ненормальная. И все-таки могу ли я жалеть, что полюбила, что люблю?

9 июля. С утра светит яркое солнце, и кругом все поет и радуется теплу и солнцу. Я, Боря и Клара в лодке переехали по Днепру на остров. Перед нашими глазами простирался бесконечный простор, синее небо и в нем чайка, подставляя белую грудь яркому солнцу, летая над водой, радостная и счастливая. Но я не была счастлива. Я ищу внутреннего покоя, но ни в чем его не нахожу уже. Я все время думаю о Павлуше, я тоскую. Вчера, перебирая свои тетради, я нашла стихи, которые мне живо напомнили один из дней в Детском, когда Павлуша ненадолго уезжал из Ленинграда и мне на прощание подарил букет ландышей. Я, придя домой, долго смотрела на них, и каждый цветок в тишине звенел мне о нем. Я провожала его на вокзал, и, когда отошел поезд, было грустно. Только рука моя сжимала ландыши в волнении. Потом я ждала его приезда, время тянулось бесконечно, все кругом казалось скучным. Как это чувство похоже на теперешнюю мою тоску! Может быть, все это сентиментальности, но как они для меня дороги!

10 июля. Мама сразу заметила перемену во мне и всматривается в меня, стараясь понять. Но я ограждаю свой внутренний мир от расспросов. Я должна одна пережить все и невольно замыкаюсь. В моем сердце не только тоска, страдает и моя гордость! Я жду письма от Павлуши в ответ на мое признание, но его нет. Как часто у меня появляется желание убежать ото всех, чтобы случайно никто не заметил моих глаз и слез, в них скрытых. Я боюсь участия, жалости и наружно стараюсь сохранить веселость. Любовь Бориса меня трогает, я часто вижу, что он меня ревнует к Павлуше и не любит говорить о Детском. Но ведь я не виновата, что я стала настолько старше, что уже не прежняя девочка.

11 июля. Что я могу сделать, чтобы почувствовать себя хоть немного счастливой? Ничего! Мама как-то сказала мне: «Я думаю, что тебе не стоит терять год и самое лучшее уже этой осенью поступить в ВУЗ. Подумай об этом серьезно. Жить без дела в Днепропетровске, где у тебя нет друзей, будет нелегко». Папа же мне предлагает поступить в Горный институт[203], и я думаю, что это будет мне нетрудно, хотя и надо выдержать экзамены.

Ехать учиться в Ленинград я считаю для себя невозможным, и поэтому я об этом не мечтаю. Видеть, встречаясь с Павлушей, что он мне только друг, не больше, было бы слишком для меня тяжело. Я постараюсь занять себя работой и буду учиться. Но как мне все безразлично!

12 июля. Письма нет, и я пишу вам в дневнике. Дорогой! Эти дни я особенно жду письма от вас, и в моем сердце тревога, я вздрагиваю при одной мысли, что письма от вас не будет вовсе. Если [бы] вы ответили «нет», и ваш ответ был бы холоден, это было бы во много раз лучше, чем молчание. Ведь один раз я отказалась от надежд, и связанное с этим страдание для меня не ново. Ваше молчание может означать презрение, которое я сама на себя навлекаю. Если бы вы знали, как об этом больно думать! Хотя я и решилась отдать вам тетрадь моих стихов, но теперь меня пугает, что вы могли неправильно истолковать все написанное, все, что писалось под влиянием искреннего порыва, в чем против воли вылились все чувства и мысли, меня наполнявшие. Поверьте, мой рассудок терял власть над моим сердцем. Но что вы могли подумать? Я больше всего боюсь жалости к себе. Во мне все возмущается при одной мысли об этом. Но если бы вы могли любить меня и я бы была для вас дорога, возможно, моя любовь сделала бы вашу жизнь счастливой. Я готова простить вам все ваши недостатки за вашу искренность и за вашу настоящую любовь. Зачем я вам пишу в этой тетради, зная, что вы это никогда не прочтете? Мне просто надо с вами говорить, независимо от того, услышите ли вы мои слова. Ваше молчание и мое ожидание вашего письма заставляют вздрагивать от каждого стука в те часы, когда приходит почтальон.

14 июля. Сегодня день прекрасный. Солнце печет с самого утра, и мы после завтрака пошли с Кларой и Борей к реке купаться. Река быстро несла свои сверкающие воды вдаль. Чайки кружились над водой, по временам окуная в чистую прозрачную воду белые крылья. Я долго лежала в воде, быстрые волны набегали на меня, я смотрела на воду, и меня тянуло слиться с ней, перестать быть собою, нестись в потоке, ни о чем не думая, забыв все муки, в вечном беспрерывном движении вперед. Но моя мысль, побеждая пространство, улетала опять далеко на север, и сердце мое снова сжималось, краски меркли, лучи бледнели, я чувствовала себя одинокой.

15 июля. Вчера мама ненадолго уехала в Воронеж, о чем просила ее бабушка в письме, так как она была больна воспалением легких и чувствовала себя плохо. Теперь мы сами о себе заботимся с помощью нашей хозяйки, к которой мы, живя у нее второе лето, очень привыкли. Самый хозяйственный из нас, конечно, Боря.

Погода стоит жаркая, и я с утра, одев купальный костюм, иду на Днепр, где провожу большую часть своего времени. Часто, отбросив весла, я лежу на дне лодки с закрытыми глазами. Тихо журчит вода, ударяясь о дно лодки, и кажется, что стоишь на одном месте, когда смотришь в небо, видишь бегущие белые облака. Я сажусь снова за весла и начинаю грести. Весла рассекают поверхность реки, дробя ее чешуйками расплавленного золота в падающих брызгах. После обеда мы выбираем тенистое местечко под развесистым деревом, берем книжки и читаем. Жарко, книга падает из рук, и в моей памяти теснятся воспоминания. Как много красивых незабываемых минут связано с Павлушей, когда мы бывали в Филармонии, в театре! За все я благодарна ему. О, если бы было возможно вернуть хотя одну из этих минут! Он мне сказал как-то, что я буду иметь большой успех, когда буду взрослой, но что мне в этом? Все оборвалось, и все невозвратимо. Приходится складывать тетрадь, становится совсем темно. Я вышла из хаты, но и здесь сумерки, заметно темнеет, неслышно со всех сторон нас окутывает своим мраком южная ночь. А над головой Павлуши нет темного неба, – там белые северные ночи. Я научилась любить их холодную настороженную красоту, но как теперь они далеки от меня!

16 июля. Снова жаркий день, ни ветерка, ни прохлады. Горячие лучи солнца пекут нестерпимо. Вся природа неподвижно дремлет в истоме, как будто в полусне. Мы с Кларой изнываем от жары, не находя себе места. Несколько раз бегали на реку, но вода точно подогретая, мало охлаждает разгоряченное тело. Трудно шевелиться, лежа в тени. Все мысли стали какими-то спутанными, как будто в дремоте… Жаркая истома проникла в сердце, туманя голову. И только позднее разбушевалась гроза, обволакивая постепенно небо темными тучами, которые приближались к нам. Гроза была сильная, дождь лил потоками, но она пронеслась быстро, освежив природу. Стало свободней и легче дышать.

После обеда приехал из лагеря папа и предложил мне немного покататься верхом. Я, быстро сменив платье на брюки, поехала с ординарцем по знакомой дороге в лес. После грозы воздух был чист, пахло свежими скошенными травами, а в лесу – сосной. Но каким иным казалось все по сравнению с прошлым летом! Неужели я уже никогда не способна буду ничему радоваться?

Вечером у нас были Фомины и Ипатовы, и мы гостей принимали без мамы. Глядя на Фомина, мне вспоминалось прошлое лето, когда у нас гостила Катя. Все это было как будто вчера, как будто без перемен. А для меня, кажется, протекла с той поры целая вечность.

17 июля. Как странно, я видела во сне сегодня вас, Павлуша. Я видела вашу хорошо знакомую улыбку. Вы взволнованно что-то говорили мне и куда-то звали идти с собой. Я старалась все понять и, когда проснулась, ощутила давящую пустоту. Как вы далеки теперь от меня! Я даже [не] уверена, что вы захотите ответить мне письмом, которое я жду давно. Я все думаю и думаю о вас, вспоминая каждую мелочь наших встреч и храня ваши увядшие розы, не смешно ли это? Внешне я лучше владею собой, совершенствуясь в этом искусстве. Я могу солгать в ответ на задаваемый вопрос, когда не хочу сказать правду, промолчать – значит выдать себя и свое настроение. Эта вынужденная ложь мне неприятна, и мне хотелось бы, чтобы никто не задавал мне вопросов. Иногда я пишу вам в своем дневнике, но вы никогда не прочтете страниц в этой тетради – страниц, полных доверчивой откровенности.

19 июля. Ночью была сильная гроза. Одна за другой вдали, не переставая, сверкали зигзагами молнии. Высокие деревья качали своими ветвями от порывов грозного ветра. Я долго не могла заснуть, мое сердце рвалось к сверкающим зарницам и к бушевавшему ветру. Я очень люблю грозу! Сквозь сон я слышала сильные раскаты грома и шум дождя.

На днях уезжает Клара от нас. Скоро должна вернуться мама, и мы с ней уедем в Днепропетровск, где я должна подготовиться к экзаменам.

22 июля. Вчера приехала из Воронежа мама. Бабушка поправилась, но еще слаба и еле двигается по комнате. Вечером мы проводили Клару в Стайки на лодке и там ждали парохода, который подошел к пристани, освещенный яркими огнями, красиво отражаясь в воде. Было уже поздно, когда пароход отошел от берега. Я вспомнила Раису. Ведь она вернулась обратно в деревню, несмотря на все старания матери, и вышла замуж за своего Петруся.

24 июля. День был паляще жаркий и томительный. В воздухе дрожали прозрачные, волнующиеся струйки нагретого воздуха. Мы с Борей несколько раз бегали к реке купаться, но вода была теплая и охлаждала тело ненадолго. Я пробовала читать, лежа под развесистой шелковицей, но книжка падала из рук. Всюду было жарко, и я не находила себе места. Наконец Боря нашел в саду прохладное местечко, и мы легли на траву под тенью дерева. Я, лежа, смотрела на небо. С каким трудом я теперь даже читаю! В голове проносились неопределенные мысли, обгоняя одна другую. Вот у Данте[204] любовь – весна, очарованье, но ведь такая любовь не каждому дана, это только удел немногих. Много людей имеют музыкальный слух, а Бетховен – один из немногих. Так и в поэзии, и в искусстве, и в науке, и в любви тоже. Я думаю, что настоящая любовь имеет свою вершину, не всегда доступную для всех. Сколько счастья таит это чувство в себе! Красота, для многих непонятная, таится даже в переживании безнадежной любви. Я люблю вас, Павлуша! Как мне будет нелегко побороть в себе это чувство… Уйдя от него, не уйду ли я от самой себя, от всякой возможности счастья?

К вечеру спала жара, и мы с Борей и Аленой пошли на луг переворачивать скошенное сено. В воздухе четко ощущались запахи трав, и все цветы на лугу пахли по-разному. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, как и чудесный воздух, слегка пьянили. Домой я шла с большим букетом полевых цветов. Удлинялись вечерние тени, и солнце окрашивало пыль в розовый цвет. По сторонам дороги тянулись просторы полей и местами еще не скошенной ржи. Я рвала синие, голубые, розоватые васильки, присоединяя их к большому букету. И чем дальше я шла, тем медленней был мой шаг. Опять и опять не было сил бороться с тоской. Я легла на землю и долго плакала, пользуясь тем, что меня никто не мог увидеть.

26 июля. Ваше письмо лежит передо мной. Я прочитываю его много раз, стараясь его понять до конца умом и сердцем. Вы пишете, что таких, как я, теперь нет. Может быть, это и верно. Я действительно не вполне созвучна своей эпохе. И вместе с тем, разве не многое, мне присущее, вероятно, едва ли было бы возможно в другие эпохи? Вы безжалостно к себе передо мной открыли все недостатки своего характера и пишете, что еще не любили никого по-настоящему и боитесь, что неспособны на сильное чувство. Вы не ожидали, что моя любовь так глубока и сильна, и это удивило вас. И все же вы не хотите взять мою любовь. Вы намекаете на то, что не смеете это сделать, не имеете на это права. Вы пишете, что я вам дорога, что вы мне отдали свою единственную привязанность и ставите меня неизмеримо выше всех. Но мне ведь этого, поверьте, слишком мало! Вы считаете себя бесконечно виноватым передо мной. Но разве я могу вас винить в чем-нибудь? Вы никогда не обманывали меня, и разве вы виноваты, что не смогли меня полюбить так, как хотели бы, как, возможно, полюбили бы, если бы ваша жизнь сложилась иначе? Ведь вы до конца оставались по отношению ко мне безжалостно честным. Вы пишете, что на мое увлечение смотрели несерьезно, как на детскую шалость.

Только та мучительная любовь, через которую я прошла, могла научить меня понимать вас, такого замкнутого человека. Возможно, что вы на большое чувство действительно неспособны, и в этом кроется не только для меня, но и для вас глубокое страданье. Вы сумели чутко отнестись ко мне, не оскорбив моего чувства, за что я вам благодарна. Но даже в пылу своих признаний я никогда не приняла [бы] руки, протянутой из жалости. Вы просите сохранить нашу дружбу и вам писать. Теперь уже больше надежды нет, и мы остаемся друзьями. Но какой во мне самой остался надлом, какая боль, от которой никуда не уйти! Я думаю о наших отношениях. В моем чувстве к вам нет разлада, а в вашем нет цельности, у вас разлад между чувством и разумом. Но дружескую любовь и привязанность, которая заставляет быть внимательным, чутким, по-своему любящим, вы отдаете одной мне, и я благодарна вам за это, потому что вы большего дать мне не могли. Вы подарили мне незабываемые минуты счастья, научили любить, и я это ценю. Но могу ли я быть счастлива? Видимо, уже никогда! Я для вас одна, выделенная из всех и дороже всех, и, однако, в своей душе я таю смертельную тоску. Мне бы хотелось, чтобы вы полюбили меня, как я вас люблю! Но это невозможно! Я уничтожаю всякую мысль об иных отношениях, кроме дружеских, между нами. Пусть была моя первая любовь неудачной, но она была как вальс Шопена, который вы так часто играли мне, и что бы ни случилось в моей дальнейшей жизни, воспоминания об этом будут для меня самым ярким сном моей жизни. Как пустынна для меня впереди эта жизнь! К чему я все это так бессвязно пишу в дневнике, еще не ответив на ваше письмо? Чтобы собраться с мыслями? Чтобы не плакать больше? Ведь я читала письмо, убежав в заросли лозы на Днепре и спрятавшись там как дикая кошка, чтобы никто не видел волнение, которое я была не в силах скрыть. Как я там плакала!

29 июля. Было поздно, когда я вышла из хаты, провожая Фоминых и Мухиных, которые были у нас. Ночь была полна глубокой тишины, и ее темнота казалась бархатной. В спокойном неподвижном воздухе, как и в застывших кустах и деревьях, чувствовалась жизнь и был разлит покой. Ночные бабочки, пролетая, бились в стекла окна. На клумбах сильнее пахли из прохладной темноты цветы. Я долго стояла, всматриваясь в ночь, а сердце мое билось в тоске, как порванный маленький резиновый мячик.

Завтра я, Боря и мама уезжаем в Днепропетровск, чтобы я могла подготовиться к экзаменам в Горный институт. Ко мне подошел Боря и сел рядом со мной на лавочку перед хатой в нашем садике, вспоминая эпизоды прошедшего лета. От Кати за это время я получила два письма. Лето она проводит в Детском, осенью собирается поступить на службу в Ленинграде и заняться языками. Миша по-прежнему бывает у них каждый день. В общем, ничего нового. Уже поздно.

29 июля. Встали сегодня рано, когда в прохладном утреннем воздухе разносились ароматы трав, листьев и цветов. В клуне пахло сено и над головой пролетали ласточки. Когда мы вышли из клуни, в зеленых деревьях, как тонкая кисея, еще путались обрывки ночного тумана. В этот утренний час вся природа будто только что выкупалась в ночной прохладе, и в траве блестели светлые капли росы. Молчаливо земля одевала свои утренние, праздничные одежды, освещенные лучами солнца. Задорнее кричали воробьи, громче пели птицы.

Мы с Борей побежали к реке и выкупались, погружаясь в теплые, ласкающие волны. На необозримом небе бесшумно проплывали пушистые, причудливой формы облака, быстро меняясь, лениво куда-то ползли их тонкие прозрачные узоры, тихо нежась в золотой атмосфере, постепенно соединяясь в образы, снова распадаясь. День был прекрасный, и мы с Борей обошли свои любимые места, теперь напоенные для меня такой печалью. Потом помогали маме укладывать наши вещи. Завтра утром мы с мамой уезжаем в Днепропетровск, оставляя папу одного. Я, сидя под деревом шелковицы, писала стихи, когда к нам пришла Фомина попрощаться с нами.

Днепропетровск

7 августа. Несколько дней, как я живу в Днепропетровске и начала усиленно заниматься, стараясь держать себя в руках. Но я почти потеряла сон. По ночам задыхаюсь от городской духоты, изнемогая от боли, плачу, скрывая свои слезы. Я совсем больная, даже физически. Только бы это никто не заметил и не понял до конца!

9 августа. Я беру уроки математики у Владимира Дмитриевича Козловского. Сегодня я остановилась на углу бульвара, чтобы попрощаться с женой Козловского, молодой, интересной женщиной. «Какая тоска! – сказала она. – Такая же, как духота неостывшего после дневного жара воздуха». – Я ответила, стараясь скрыть страстность своих слов: «Мне тоже невесело в этом чужом для меня городе! Я по целым дням сижу за книгой, чтобы поступить в Горный институт и учиться дальше, чтобы, наконец, быть просто занятой. Теперь я думаю, что бы я делала, если бы свое поступление отложила на год?» – Ее подвижное лицо подернулось улыбкой, и она сказала: «О да, я Вас хорошо понимаю. Вам после лагеря покажется здесь намного скучнее, чем мне. Ведь у Вас еще свежи воспоминания о большом центре культуры, где собрано столько ценностей искусства, и к тому же там, наверное, у Вас остались друзья, с которыми связаны лучшие воспоминания. Но я вот здесь живу давно и не могу привыкнуть к городу, и меня все время куда-то тянет. Мне хотелось бы иметь больше интересов в жизни, больше разнообразия. Конечно, интерес может быть в работе, в семье, но такой работы, чтобы меня интересовала, у меня нет, я в свое время не была к ней подготовлена и слишком рано вышла замуж; а дома однообразие с мелкими повседневными хозяйственными заботами. Вот и все. Детей у меня нет, которые могли бы заполнить пустоту моей жизни, дав ей цель и содержание. Остаются одни книги. Давайте зимой ходить на каток».

Я рассеяно смотрела по сторонам. Кругом была все та же духота, будто дышали нагретые за день камни и крыши домов. На бульваре пыльно и жарко. Хотя бы поскорей настал вечер! Идя к дому бульваром, я всматривалась в проходящую публику, замечая деланый смех, грубую косметику, заигрывание гуляющих с женщинами. Я думала, почему мне теперь всегда бросается в глаза самое скучное, самое отталкивающее своей обыденностью, ведь есть и другая жизнь, как и другие люди! Только они, обычно, растворяются в общей серой массе. В другое время, возможно, я на это бы не обратила внимания, и город был бы как город. Днепропетровск лучше многих городов, но бывают города, которые хранят что-то яркое, если не в настоящем, то в прошлом. Здесь же я не могу слиться с жизнью города, он мне чужд. А люди?! Я их не знаю, и потому они мне кажутся безразличными. В проходящей шумной толпе нет никого, на ком я могла бы остановить свой взгляд. Моя жизнь как будто выделена невидимыми стенами, разрушить которые не в моей власти. Приобрести знакомых? Только знакомых интересных, умных, с которыми было бы можно говорить на любую тему, а не Мусиков, с которыми можно только зевать от скуки! Сейчас я могу заполнить только половину своей жизни – свой ум занятием, чтением, писанием стихов. Со временем из этого поэтического дара, может быть, что-нибудь выйдет? Но вторая половина моей жизни остается пустой. Я очень одинока. Часто мне хочется, чтобы кто-нибудь из детскосельских мальчиков был здесь, с кем я могла бы непринужденно говорить обо всем, что нас одинаково интересует. Сейчас, невидимо для окружающих, моя жизнь пронизана только воспоминаниями о том времени, когда был интерес к каждому дню и часу. Теперь я хотела только бы одного: иметь возможность походить по тем местам в Детском, с которыми у меня связаны лучшие воспоминания всей жизни, заставляющие сильней биться сердце.

12 августа. «Как часто я сама своих бесцельных слез, смешных и горестных, в тоске не понимаю»[205].

Писать, но о чем писать? О том, что вчера я бросила в ящик письмо для вас, Павлуша? Но что мне даст эта переписка с вами? Многое будет недосказано, а главное, прозвучит фальшиво. Стоит ли вообще писать? Я запуталась в сетях своих переживаний. Я, как пойманная птица в клетке, ищу выхода на свободу и хочу найти себе душевное равновесие, но я слишком ясно понимаю, что прежней беспечности и радости мне не найти. Разве могу я все правдиво описать, что чувствую и отчего тоскую? Нет и нет… Многого я сама не понимаю, а для многого не нахожу слов.

20 августа. Целые дни сижу за книгой и только по вечерам иду гулять с Борей или сижу на балконе. В нашей квартире уютно, много цветущих цветов, красивых вышивок маминой работы. К Боре ходят его товарищи и чаще всех Миша Шамораков[206], славный мальчик, немного комичный. Он сын маляра, летом работает с отцом и умеет лазить по карнизам домов как обезьяна, даже становится страшно за него. Он любит Борю, часто приходит к нам, когда мы еще спим, и ждет Борю, читая книгу в столовой, чтобы вместе идти в школу. Живет он далеко от нас, в другом конце города. Часто нас смешит Мусик, сын бывшей хозяйки квартиры, где мы живем. Он считает себя будущим артистом и, когда остается один, громко читает бесконечные монологи, крича на всю квартиру в трагических местах. По вечерам он обычно исчезает из дома, возвращаясь поздно, и без конца звонит, сидя на лестнице, и в эти промежутки засыпает. Потом снова начинает звонить, пока родители, пожалев его, [не] откроют дверь. Папа несколько раз предлагал ему в таких случаях брать с собой подушку. Учится он плохо и только на один класс старше Бори, хотя ему 18 лет.

Недавно папа подарил Боре хороший велосипед, он на нем уже ездил и пробует учить меня, но у меня получается плохо, очевидно, я не умею держать равновесие. Мама говорит, что когда велосипед внесли в квартиру, то Боря от радости растерялся и, подойдя к нему, любовно его гладил и даже поцеловал.

Скоро у меня начнутся экзамены, которые будут посерьезнее школьных. А ведь я почти не училась в школе последние месяцы перед окончанием! Мне было не до этого. Я обнаружила теперь, что я даже не знала, что мы проходили в конце по математике.

Недавно Фомина перевели из нашего полка в морское ведомство, и он теперь одел морскую форму, которая ему идет. Гликерия Ивановна на днях приходила прощаться с нами и сказала маме, что Анну Ивановну Голайдо[207], у которой летом в лагерях застрелился муж и которая очень болезненно переживает эту потерю, она теперь передает на попечение мамы. Сергеева тоже перевели, и они нас пригласили в субботу на прощальный обед.

25 августа. Я шла с Борей по бульвару, когда неожиданно пошел дождь. Мы с ним вбежали в ворота большого дома и ждали, когда дождь утихнет. Я смотрела на быстро потемневший от дождя тротуар, на полосы дождя, и это мне казалось слишком знакомым. В моей памяти живо промелькнула картина Ленинграда, когда мы с Павлушей убегали от дождя по Казанской улице[208], и на его лице была хорошо знакомая гримаса, которая всегда во мне возбуждала улыбку. Взглянув на него, я сказала: «Я хочу, чтобы вы вернулись обратно, провожать меня на примерку платья не надо, мне близко добежать одной. Посмотрите, дождь перестанет нескоро. Вы намокнете, и будете потом ворчать за это на меня». – «Нет, я все-таки пойду с вами. Куда не пойдешь за любимой женщиной?» Дождь усиливался, но какими веселыми казались тогда падающие, стучащие по асфальту капли! Нам было хорошо перебрасываться шутками, смеясь над бежавшей промокшей публикой. Оглянувшись на него, я видела блестящие капли дождя в его растрепавшихся волосах, встречала ласкающий взгляд его глаз и в ответ ему смеялась задорно и радостно. Как было приятно стоять рядом с ним в воротах чужого, незнакомого дома, вслушиваясь в шум дождевых капель! Теперь я тоже стояла в воротах чужого дома, но уже без него, и болезненно морщилась от дождя.

28 августа. Сегодня вы должны получить второе мое письмо в ответ на ваше. Может быть, вы сейчас его читаете. Но наши письма не говорят о наших чувствах. Я пишу вам теперь просто как другу, как человеку, хорошо знающему меня такой, какая я есть, со всеми моими недостатками. Я иногда задаю себе вопрос, думаете ли вы обо мне, хотя это теперь и не имеет большого значения, когда все кончено. Мне хочется поступить в Горный институт и заполнить все свое время работой. Геологический факультет меня привлекает больше других. Я люблю природу, мне хочется скитаний, чтобы забыться. Это время я много занимаюсь и только по вечерам хожу с Борей гулять. Дни стоят жаркие, вечера – тоже. Я долго сижу на балконе и смотрю, как внизу блестят огоньки трамваев, а на бульваре слышится чей-то говор и смех. По радио передают концерт из Ленинградской филармонии. «Симфония» Шуберта[209] волнует меня, обостряя мои чувства, и я ниже склоняю голову от охватившего меня волнения. Как часто я бывала с вами на концертах в белом зале! Как часто я почти не в силах была сдержать свое чувство к вам и хотела все сказать, но гордость мешала этому. А после концерта было хорошо идти по ярко освещенному Невскому, когда в ушах звенели отголоски слышанных мелодий. Падали нежные белые снежинки на лицо, засыпая белым пухом шубу, и снег под нашими ногами скрипел. Забыв обо всем, мы жили кусочком красивой минуты, и нам было радостно вдвоем.

30 августа. Передо мной на столе лежит ваше письмо. Вы, который редко писали отцу, пишете мне длинные письма, делясь со мной своими мыслями! Пишете как другу, с которым в прошлом связан кусочек жизни, дорогой для нас обоих. В Детском ничего нового, Катюша по-прежнему капризно надувает губки, когда приходит Миша, играя его чувством, Сережа собирается поступать в Университет на математический факультет. Костя Барышев поступает в Военно-механический институт. Боря Абрамов усиленно ухаживает за Тасей. Обо все этом я знаю из писем Кати. Мне было бы страшно очутиться опять в Детском. И все-таки, как я хочу вас видеть!

29 сентября. Экзамены кончились, и я учусь в Горном институте, куда меня не хотели принять по годам, но папа похлопотал, и меня приняли. Приняли на заводской факультет! Конечно, я сразу перевелась на геологический, поменявшись с одним студентом. Экзамены у меня прошли хорошо, только по математике не все было благополучно, не по моей вине. Мне дали книжку логарифмов, в которую кем-то были написаны несколько формул, я их не заметила, и это пришлось выяснять.

Начинаю немного привыкать к новой обстановке, к занятиям в институте, и нахожу, что учиться в ВУЗе не так трудно, как я думала. Институт наш находится в большом красивом здании, внутри много лабораторий, хорошая библиотека, читальный зал и зал для черчения. С утра я в институте на лекциях. Просидев восемь часов, устаю, а вечером бегу в «чертежку» или библиотеку и домой возвращаюсь поздно. У меня есть уже много знакомых студентов и студенток (ил. 6), некоторые бывают у нас, но пока останавливаться на них не могу. У Бори тоже начались занятия, и только в выходные дни мы по-настоящему бываем свободны. Дни стоят осенние, но теплые. По дорожкам бульвара кружатся желтые опадающие листья. На деревьях заметно редеет листва. Последние цветы на клумбах – красивые канны и махровые астры.

Ил. 6. Выпуск инженеров геологов-разведчиков Днепропетровского горного института. 1933 г. Под фотографией подпись рукой Т. П. Знамеровской: «Выпуск Днепропетровского горного института, с которым я училась, но не кончила институт, уехав. 1934»

2 октября. Сегодня день был солнечный, осенний, и опадающие желто-красные листья, казалось, отражали золотой свет солнца. Этот свет был приятен, но в нем была грусть осени, которая таилась и в пестрой окраске падающих листьев. Я шла по аллее бульвара из института со студентом моего курса Женей Иейте[210](ил. 7), который провожал меня домой. Мы перебрасывались словами, не говоря серьезно ни о чем. В его словах проскальзывала легкая насмешка. Высокий рост, гибкая фигура, ироничность, некоторые особенности внешности его напоминают мне Павлушу, и этим сходством он привлекает меня.

Придя домой, я нашла на столе письмо от Павлуши, в котором он пишет, что учится на геологических курсах, поставив крест на возможности поступления в институт. Сколько неудачных попыток было им сделано за прошлые годы!

Когда настал тихий осенний вечер, я вышла на балкон и долго стояла у перил, смотря, как угасала в небе ярко-красная полоска заката на краю горизонта. Но вот погас последний луч заката, и наступил темный вечер. Внизу балкона постепенно загорались огни города, и в просветах бульвара пробегали огоньки трамваев. На бульваре слышались голоса и смех гуляющих, живущих своими радостями и интересами, не долетающими до меня. Я была одинока со своими думами.

Ил. 7. Татьяна Петровна Знамеровская и Евгений Семенович Иейте. 1930 г. Днепропетровск. Под фотографией подпись рукой Т. П. Знамеровской: «Я с Женей»

8 октября. За это время я привыкла к институту, втянулась в учебу, но иногда устаю от долгого сидения на лекциях. Заниматься приходится много, дома бываю мало, почти все вечера провожу в чертежке или в институтской библиотеке, остальные часы остаются для чтения. За это время у меня появилось много знакомых студентов не только моего факультета. Некоторые из них бывают у нас дома в выходные дни и заходят, чтобы пойти в кино, но таких друзей, как были у меня в Детском, нет, и я чувствую себя одинокой. С Борей бываю иногда в ДКА[211] на концертах, в выходные дни играем в пинг-понг с Бориными товарищами и моими студентами. С Катей переписываюсь и из ее писем знаю, что экзамены у наших мальчиков прошли хорошо, и большинство из них учится в ВУЗах. Боря поступил в Технологический институт, а Алешка по-прежнему волнует Марию Ивановну своим поведением, и она боится за него.

У нас часто бывает Анна Ивановна Голайдо, которая до сих пор с трудом переносит потерю мужа. Она в Харькове окончила школу пения, но сейчас петь не может, как и слушать музыку по радио. Это молодая женщина, нежная, с чутким сердцем и утонченной душой. Папа хлопотал о ней, и ее приняли учиться в техникум при институте. С папой я бываю в полку и там езжу регулярно в манеже и в поле на Пьеро под руководством наездника. Он муштрует меня по всем правилам манежной езды и даже хочет приготовить к скачкам.

13 октября. Не переставая льет дождь, и деревья роняют желтую листву. Это пришла осень… осень в природе и осень в моем сердце. Я стараюсь заглушить тоску, углубляясь в книги. В технической читальне тихо, в руках у студентов толстые книги, и всюду по стенам лежат такие же книги. Меня охватывает волненье, когда я подумаю, сколько человеческого труда, ума и мысли вложено в эти большие тома! Неожиданно у меня оказался свободным час, и я, забравшись в уголок читальни, писала стихи. За окном я видела пасмурное небо, по которому медленно проплывали серые тучи и непрерывно падали частые капли дождя, как осенние слезы, оплакивающие летние радости. Когда я возвращалась домой, все тот же моросил неприветливый дождик, и всюду, на бульваре и на тротуаре, приходилось обходить большие лужи. Со мной шел студент моего курса Капустин[212]. Он довольно уже немолод, бывший шахтер. В его улыбке проскальзывает много доброты и покорности. Мне кажется, что он не смог бы бороться за свое счастье, что он слишком мягок.

Ил. 8. Студенты Днепропетровского горного института; 1-я слева – Татьяна Петровна Знамеровская, 2-й справа – Евгений Семенович Иейте, 4-й справа – Сергей Донимович (Данилович) Джолос. 1930 г.

16 октября. Сегодня выходной день, я свободна, и мы с Борей решили пойти в Потемкинский парк. День прекрасный, хотя и осенний. Ярко светит солнце, но его лучи не обжигают, а только мягко ласкают. В воздухе не жарко, по временам пробегает ветерок, и приятно сидеть на лавочке лицом к солнцу, наблюдая за игрой золотых лучей. В парке отцвели последние цветы, желтые листья опали и деревья стоят почти голые. Только грустные сосны нарядно-зеленые. Боря меня катал на раме своего велосипеда по дорожкам парка. Там мы встретили Женю Иейте и его неразлучного друга Сережу Джолоса[213] (ил. 8), моих однокурсников, членов моей бригады (в ней еще Олесь Васильченко[214]), часто у нас теперь бывающих. Женя наполовину немец, наполовину поляк, сын крупного донбасского инженера[215], умный, культурный, воспитанный и вместе с тем как-то неподкупно своеобразный, нестандартный – я это всегда очень ценю. Он очень высокий, худой, темноволосый. У него красивое лицо с чудесными темно-карими глазами под длинными черными бровями. Он старше меня на шесть лет – в Горный институт он поступил, бросив уже законченную им консерваторию. Как это странно! Но он не любит об этом говорить – я знаю это не с его слов, а от Сережи, относящегося к нему с восхищенным обожанием и вместе с тем удивленным непониманием. Это напоминает отношения Дон Кихота и Санчо[216]. Да Сережа и похож на Санчо в молодости – выходец из украинской деревни, сочетающий практичность с добродушием, здравый ум и лукавство с простоватостью, способности (и некоторую склонность прихвастнуть) – с отсутствием широкой культуры и всесторонней образованности. Но сколько народного юмора в его смешанной русско-украинской речи, в его жаргонных словечках и прибаутках, в его толстых губах и больших, круглых серых глазах!

В этот раз Женя со своим верным оруженосцем подошли к нам, и мы долго гуляли, любуясь Днепром. Здесь он широк и бурно катит свои волны. Потом мы сидели, я рядом с Женей. Он, улыбаясь, говорил что-то незначительное, и в его голосе, как и в смехе, была уже знакомая мне насмешка. Мы говорили о нашей институтской жизни и спорили, доказывая друг другу свою правоту. Женя, смеясь, сощурив свои длинные ресницы, доказывал, что я еще совсем маленькая девочка. Сережа его поддерживал, уверяя, что такое мнение обо мне сложилось в институте у всех по моей внешности. Я не старалась разубедить их в этом. Проводив меня домой, они обещали вечером зайти к нам. Прощаясь с Женей, я опять ощутила что-то неуловимо знакомое и близкое, напоминающее Павлушу.

2 ноября. Я получила сегодня письмо от Павлуши. Меня охватывает волненье, почти дрожь, при виде знакомого почерка на конверте. Как обидно думать, что он, способный, незаурядный, с горечью себя называет «пустоцветом»! Он пишет, что я для него необходима, что он дорожит нашей перепиской. Но счастлива ли я от этого? Разве мне этого достаточно?

Я часто думаю о себе, что я не способна создать «семейное счастье» в полном смысле этого слова, с заботой о детях и хозяйстве. Бытовые семейные обязанности и все, что связывает прозаически свободу, для меня неприемлемы. Стоит мне подумать об этом, как мне становится нехорошо, будто на меня наваливается камень и душит меня своей тяжестью. Видимо, мне присущи неисправимый романтизм и огромная потребность во внутренней независимости. Больше всего меня пугает, когда отношения приобретают однообразный прозаический характер. Только большая всепобеждающая любовь может, видимо, навсегда сохранить если не первоначальную яркость чувства, то силу этого чувства. В большинстве же люди довольствуются не любовью, которую сами не стараются сохранить в любимом человеке, а привычкой и материальными удобствами, не находят друг в друге ничего связывающего и все же продолжают совместную жизнь. Если бы любовь, такая, какую я чувствую в себе и понимаю, соединила бы мою жизнь с любимым и любящим меня, то я думаю, что мы сумели бы быть счастливыми и не знали бы прозы.

11 ноября. Ноябрьские праздники прошли оживленно, город был празднично убран, день был солнечный, все кругом выглядело нарядно. На бульваре было много гуляющих. Я шла на демонстрацию со своим институтом, а Боря – со школой, и я его видела мельком на площади. В параде участвовал и папин полк. После демонстрации ко мне зашли моя соученица Оля Пинчук[217], Марк С.[218] и Коля К.[219] – студенты-заводчики[220]. Оля – дочь грузчика и унаследовала от отца удивительную комплекцию. Первый раз даже поражаешься, увидев такую грандиозную женщину. У нее все пропорционально, но все огромно, начиная с большой красивой головы, с которой падают две толстые светлые косы. Она похожа на богатыршу из былин, голубоглазая, с правильными чертами лица, с крупными белыми зубами. Во время игры в шарады ее использовали однажды как слона, который должен раздавить пленника, и она хохотала над своей ролью вместе со всеми, но в ней вместе с тем есть своеобразные тенденции, любовь к «шику», гордость своими маленькими руками… Она курит, держит себя уверенно. Способна, но ленива.

Мы долго сидели у нас на балконе, разговаривая и смотря, как мимо нас по бульвару возвращались остатки демонстрантов, в том числе и наши студенты. Некоторые, увидев нас, весело махали нам, проходя мимо, кепками. После обеда пришли Лисицкие и Анна Ивановна Голайдо, которая примкнула к нам. Лисицкий, как всегда при жене, был серьезен и молчалив, а Татьяна Ивановна – по-прежнему слащаво-ласкова, называя его при всех самыми нежными именами, и это было противно. Особенно от женщины, которая намного старше своего мужа. Вечером я пошла в институт, где была самодеятельность, а потом танцы. Я танцевала с некоторыми из нашего полка, но больше всего с Зямой. Теперь, когда праздники кончились, я снова взялась за книжки, чертежи, и институтская жизнь вошла в свои рамки.

8 декабря. Пасмурное хмурое небо смотрит в окно, холодный ветер качает верхушки деревьев на бульваре, и я с грустью смотрю, как природа постепенно засыпает в ожидании зимы. Мы с Борей долго сидели на диване, слушая передачу концерта из Москвы, потом говорили о прочитанных книгах, о школьной жизни, и я расспрашивала его о девочке, которая учится в одной школе с ним и о которой он говорил сам, что не раз встречал ее летом на пляже и что она ему нравится. Я взглянула на Борю и поняла, что это уже не мальчик, а юноша, что и его детство осталось позади и он вступает в новую пору.

14 декабря. Утром выпал снег, все крыши домов белые, и, когда я шла в институт, белые хлопья осыпались с веток. Иногда с вершины дерева срывалась тоненькая веточка и с легким треском, падая, задевала за другие ветки, осыпавшиеся холодными снежинками. Снег розовел в утренних лучах и синел в тени, было тихо в этот ранний час на бульваре. Мной овладело грустное очарование зимнего утра. Казалось, что я чувствую, как бесшумно мимо меня проходит время, унося все в прошлое, унося и меня прежнюю. А что давая взамен? Во всяком случае, не возможность опять быть такой счастливой, какой я могла бы быть. Я никогда не смогу любить так, если любовь пройдет, никогда! Значит, и счастья настоящего уже никогда не узнаю. Как это нелепо!

29 декабря. Прекрасный зимний день. Мы с Борей взяли коньки и пошли на каток. Я решила научиться кататься на коньках, хотя это у меня получается плохо, и Боря подсмеивается надо мной. Там я встретила наших студентов – Колю Кукушкина, Снегирева[221] и других. Долго каталась с Колей и Борей, но одна самостоятельно ездить не могла. Вечером к нам пришли Коля, Мара, Оля, и мы играли в пинг-понг. Все смеялись, когда Коля, сам прекрасный конькобежец, юмористически рассказывал о моих успехах на катке.