Так как комическое в дискурсе пропаганды (как и любого другого способа коммуникации) может быть представлено неисчислимым множеством проявлений и форм, мы сфокусируемся, во-первых, на тех темах, к которым приковано особое внимание исследователей, и, во-вторых, на новых формах комического, характерных именно для современного цифрового мира и адаптирующихся под него пропагандистских практик.
Осмысление возможностей комического в пропаганде в академической литературе в основном связано с рассмотрением шуток в официальной прессе тоталитарных государств XX в.; и советский официальный юмор – один из самых популярных объектов исследования[449]. Он, как правило, противопоставляется юмору неофициальному: «кухонному», народным анекдотам – в подтверждение тезиса о том, что в случае установления табу на политический смех он «либо перемещается в плоскость народной смеховой культуры, либо оттесняется на периферию культуры официальной, дозволенной»[450].
К. Дэвис, противопоставляя политический юмор в социалистических государствах и буржуазных демократиях, прямо связывает концентрацию власти с характером функционирования комического в обществе и количеством и разнообразием шуток о недостатках политической системы[451]. И, что интереснее – всеобъемлемость идеологии и централизованность власти он называет причиной неконтролируемого жестокого юмора со стороны элит, направленного на конкретных людей – врагов режима. Если в демократическом обществе агрессивное высмеивание конкретного человека вызовет протест и осуждение «сдерживающих» политических сил, то в тоталитарном государстве смеяться когда и над кем захочется позволено только имеющему власть. А шутить о нем не может никто – по крайней мере, публично.
Непрерывная идеологическая проповедь порождает насмешки над существующим порядком – и монополия власти на юмор публичный компенсируется юмором неофициальным. Дэвис отмечает, что в демократических странах шутки о политике имеют не больше веса, чем любые другие, и направлены, как правило, на конкретных политиков, а не на политическую систему в целом. «Народные» же шутки в СССР были отчетливо политизированы, многочисленны, разнообразны и отражали разрыв между коммунистическим идеалом и советской реальностью.
Официальная сатира могла позволить себе обвинять в повседневных проблемах только мелких чиновников, пьяниц, «иностранное вмешательство» и капиталистические пережитки. В исследовании М. Лукошене сатира прямо характеризуется как скучная (притом что скуку автор понимает как общий фон жизни в позднесоветский период, ссылаясь на разработанный литовским историком Томасом Вайсетой концепт «общества скуки»[452]): анализируя шутки, посвященные «навязываемому» празднику 8 марта в сатирических журналах Šluota и «Крокодил», исследовательница замечает в них монотонность, однообразие, большое количество штампов и отсутствие какой бы то ни было критики[453]. Идеологически правильная советская женщина показана в карикатурах как человек-оркестр: женщина-мать, женщина-работница, женщина-патриотка и активистка. Сатирические журналы не могли затрагивать темы, неудобные для власти, – но должны были «поддерживать монотонный процесс снятия напряженности, не давать недовольству достигать критической точки»[454] в уставшем от режима обществе. В итоге юмор был не способен ни осуществлять пропагандистские функции, ни транслировать «обещанную жанром» сатиры критику.
Зато советские сатирические журналы были полны карикатур и сатиры о Западе. При всем разнообразии жанровых проявлений (карикатуры, фельетоны, стихи) и даже стилистических средств и приемов построения шуток, не обнаруженном в юморе народном[455], содержание официальных шуток всегда обращается к одной схеме: антитезеа «капитализм – социализм» и всем соответствующим ей полярным коннотациям. Цель такого нередко милитаризованного юмора, как отмечают авторы, – мобилизация населения («повышение бдительности, стимуляция трудовой активности»[456]). В народном же юморе враг превращается в наблюдателя, фиксирующего неприглядные стороны советской жизни: Черчилль, приехавший в Москву, замечает нищих с портфелями; на Крымской конференции выбирают наиболее суровую казнь для Гитлера – русскую иждивенческую продкарточку. Либо враг становится предметом беззлобных шуток, основанных на физической примитивизации и оголении. Юмор, таким образом, наддискурсивен: он ложится на любой материал и играет с ним, преувеличивая те черты, которые созвучны чаяниям автора. Комическое восстанавливает баланс: в ответ на шутки агрессивные и идеологически сфокусированные всегда образуется корпус шуток, обезоруживающих идеологический посыл.
Нацистской пропаганде чаще всего приписывают агрессивные формы сатиры[457] – в отношении евреев, англичан, большевиков и далее по списку. Однако П. Марцигер отмечает, что вовсе не сатира была популярна среди немецкого населения в эпоху Третьего рейха: попытка немецкой пропаганды «продвигать» сатиру (от сборников и карикатур до пьес) как «правильное» развлечение была безуспешной[458]. Массовая аудитория не просто не любила сатиру (что выражалось в полном отсутствии спроса на фильмы, радиопостановки, прессу), а даже противилась ей – нелюбовь к сатирикам дошла до того, что к середине 1930-х годов каждая сатирическая книга включала упреждающие извинения, призванные предотвратить ожидаемый протест, а сценарии фильмов переписывались, потому что профессиональные гильдии или представители тех или иных социальных групп чувствовали себя несправедливо высмеянными, исключенными из гармоничного общества, принадлежность к которому была единственной возможностью социальной интеграции. Агрессивный жанр сатиры был неприемлем для публики, нацеленной на строительство «лучшей Германии», поэтому сцену и СМИ занял так называемый немецкий юмор – мягкий, не предполагавший наличие «лишнего героя» или издевку над врагом, утверждающий обещанное режимом единое счастливое общество. Так, интересна эволюция сценария популярной немецкой комедии «Беда с Джоланте» (Krach um Jolanthe): если первая версия 1930 г. включала конфликты и высмеиваемых героев: приезжего учителя, не умеющего общаться с женщинами, карикатурного еврея, – то к 1934 г. учителю нашли пару, а еврей из истории исчез[459]. Юмор, демонстрирующий конфликт, был просто не нужен.
Да и сами сатирики замечали, что высмеивать уже некого: вместо того чтобы уничтожать врага, сатира предоставляла ему место в публичном дискурсе и даже делала его популярным. Так, высмеивание американского джаза очень быстро превращалось в «трансляцию запрещенного материала» – и «дегенеративное искусство» возвращалось в немецкие дома. Агрессивный смех сатиры требовал взаимодействия с ее объектами, обращал внимание на существование лишних, исключенных. «Немецкий юмор», напротив, блокировал все беспокоящее, попросту не замечая тех, кто для новой Германии не существовал.
В итоге мы можем говорить о непосредственном участии аудитории не только в потреблении, но и в производстве продуктов развлекательной индустрии: чтобы навязать публике смех, нужно сначала услышать, над чем она хочет смеяться. И нужно выяснить, действительно ли она желает смеяться агрессивно – разрушая образ комфортного мира, в котором живет.
Речь о формировании солидарности и создании образа целостного общества ведут и авторы латвийского исследования, упомянутого в начале параграфа 5.1. В их статье о юморе в российских новогодних телешоу, если оставить за скобками интерпретацию шуток как нападения на западный мир, можно найти достаточно аргументированные выводы о том, что юмор активизирует чувство принадлежности к обществу, генерирует коллективные позитивные эмоции, объединяет – благодаря ностальгическому характеру праздника, ссылкам на известные всем культурные феномены – фильмы, песни, события советского периода[460].
Нельзя исключать и того, что половина контента этих телешоу содержит политический юмор, транслирующий доминирующие представления о политике, принятые в рамках официального дискурса: положительный образ президента, единый и наднациональный «Русский мир», высмеивание санкций как неэффективных и, напротив, стимулирующих экономическое развитие России. Приглашение в качестве гостей в шоу ведущих политических программ и новостей смешивает развлекательный и политический дискурс. Складывается ощущение, что в конце года все артисты – шоумены ли, ведущие новостей, политики – выходят на сцену, чтобы поклониться публике, посмеяться и на следующий день вновь вернуться к исполнению привычных ролей.
В книге о современной пропаганде китайский исследователь Х. Лю комментирует модель пропаганды Н. Хомского[461]: медиасреда контролируется солидарными усилиями власти и влиятельных бизнес-субъектов, и, поскольку бизнес получает доступ к коммуникационным институтам и участвует в контроле медиасистемы, размывается граница между новостным и развлекательным дискурсом. Развлечение же не только выступает товаром в руках корпораций – но и является эффективным средством передачи идеологического послания. В настоящей системе, утверждает исследователь, развлечения являются эквивалентом римских «цирковых игр», которые отвлекают публику от политики и порождают политическую апатию, способствующую сохранению статус-кво.
А. Эдельштейн считает, что основное различие между «новой пропагандой» и «старой пропагандой» заключается в том, что новая пропаганда способствует индивидуальному участию и потреблению поп-культуры. По его мнению, новую пропаганду нельзя назвать «жестким убеждением», но при этом она является тотальной и вездесущей, так как предоставляет публике самой охотно потреблять идеи пропагандистов через участие в развлечениях, в том числе в формате онлайн-коммуникации с характерной для него интерактивностью[462]. «Что бы ни выбрали зрители, они все равно станут пленниками пропаганды»[463], – комментирует Х. Лю механизм работы новой пропаганды. Надо полагать, «новая пропаганда» все более отдаляется от стереотипов, связанных с этим термином. Она уделяет больше внимания аудитории, является более незаметной, вшитой в ткань повседневности, развлекает и усыпляет. В данном разрезе способность комического отвлекать от серьезного обсуждения делает его перспективным инструментом управления несерьезной и примитивизированной политической реальностью.
Весьма интересной коммуникативной практикой, связанной с реализацией потенциала комического как средства пропаганды, является троллинг – явление, ускользающее от определений и трактующееся по-разному в исследованиях из разных областей научного знания[464]. Согласно международной энциклопедии медиаграмотности, онлайн-троллинг представляет собой целый ряд онлайн-поведенческих актов (от простых шалостей до агрессивного издевательства), но обычно рассматривается как антисоциальное поведение, которое приводит к негативным психосоциальным последствиям для его мишеней[465]. К. Хардакер заключает, что тролль «конструирует идентичность искренне желающего быть частью группы, включая признание или выражение псевдоискренних намерений, но чье реальное намерение состоит в том, чтобы вызвать срыв и/или спровоцировать или обострить конфликт в целях собственного развлечения»[466].
Троллинг может выражаться в инициировании дискуссий на определенные темы с помощью вызывающих комментариев, оскорблениий конкретного человека в сети, распространении ложной и/ или ангажированной информации с целью ввести в заблуждение пользователей. И «обитают» тролли на самых разных площадках: от соцсетей до новостных сайтов, игр и «Википедии»[467]. Тролль может быть как реальным человеком, так и автоматизированной системой; А. Бесси и Е. Феррара утверждают, что во время президентских выборов в США значительное количество постов генерировались автоматическими ботами, а не отдельными лицами[468].
В числе ключевых признаков троллинга называют обман, создание ложной идентичности, распространение фейков, анонимность и, наконец, юмор[469]. Хотя смеется в основном сам тролль (этот тип смеха часто называют лулз (lulz), что означает смех разрушительный, несочувственный, трудный для понимания, бросающий вызов любой серьезности; а объектом лулза становится проявивший уязвимость член сообщества[470]), исследователи отмечают, что причиной активизации тролля часто является именно его желание пошутить, развлечь себя и других пользователей. Простой пример: мемы, созданные троллями, ценятся и часто расходятся по Сети[471] – в этом смысле чем провокационнее шутка, тем больше у нее шансов стать вирусной.
Политическая разновидность явления (идеологический или политический троллинг) часто упоминается в исследованиях о российской «фабрике троллей»: ее следы заметили, например, на новостных сайтах в Литве[472] и в соцсетях финского сегмента Интернета[473]. Описываются также случаи троллинга из Китая[474], Азербайджана[475], Турции[476], США[477]. Авторы отмечают, что в целом эмпирических исследований немного – это связано с проблемой идентификации троллинга и тролля: из-за присущей троллингу анонимности / ложной идентификации и двусмысленности его намерений никогда нельзя точно сказать, является ли троллем конкретный субъект, искренне ли его высказывание и руководствуется он политическими целями или желанием развлечься[478].
Анонимность вкупе с двусмысленностью, априорной для любого проявления комического («это просто шутка»), становится замечательным способом манипуляции дискуссиями в онлайн-среде при полном избежании ответственности: они делают тролля безнаказанным и потому почти всесильным. Так, У. Филлипс с соавторами заметили, что тролли в комментариях объясняли свое поведение очень незамысловатым способом: «Я просто троллил», – писали они[479]. Этими преимуществами пользуются, например, российские власти, распространяя снятые в комедийном жанре мобилизационные ролики через малоизвестные или специально созданные аккаунты и крупные сообщества в соцсетях (например, «Гей на передержке», «Беременная», «Слава губернатору Остапенко» и т. д.) – хоть это и вряд ли можно назвать троллингом, механизм тот же.
Политические тролли используют стратегии тиражирования фейк-ньюз[480], доксинг (публикация личной информации о мишени тролля), распространения интимных фотографий жертвы («порноместь» / revenge porn), запугивания[481]. Смех превращается в издевку, издевка становится насилием. Результатами троллинга (планируемыми или нет) могут стать негативное психосоциальное состояние жертв, приглушение дискуссий на определенные политические темы, самоограничение жертвы в пользовании Интернетом.
Ил. 7. Примечание. Текст на ил.: Эмин Милли в Праге; обманутая молодежь в Баку. Источник: Rahman Haji in Twitter. 2013. March 10. URL: https://twitter.com/rthaji/status/310787612174598144 (дата обращения: 25.01.2022)
В авторитарных режимах троллинг используется с целью преследования и дискредитации оппозиции. К. Пирс и А. Гаджизаде обнаруживают в азербайджанском интернете как юмор диссидентов, так и «ответный» юмор власти: проправительственные мемы изображают митинги провальными и малочисленными, лидеров оппозиции – лицемерными (на одном из таких мемов с правозащитник Эмин Милли пьет кофе перед ноутбуком и смотрит видео с протестов, вместо того чтобы в них участвовать (ил. 7)); обвиняют протестующих в использовании коктейлей Молотова и употреблении наркотиков (например, в одном из мемов восклицательный знак, символ оппозиционной организации, нарисован с пучком марихуаны на месте точки)[482].
Исследователи называют это частью «мягкого авторитарного инструментария» (soft authoritarian tool kit, по Э. Шацу[483]), который позволяет власти сохранить контроль с помощью управления дискурсом, то есть без применения прямого насилия. Мемы, указывают авторы, выполняют несколько функций: позволяют правительству продемонстрировать многостороннюю поддержку населения (через лайки и репосты), контролировать нарратив о протестах и формулировать свою «истину»; организуют «политическую драму» и, собственно, достигают своих мишеней – дискредитируя их в глазах общества, лишая спокойствия[484].
Кроме того, к случаям троллинга со стороны власти автор относит жалобы на оппозицию в интернет-службы (за «нарушение политики Facebook*»), чтобы добиться блокировки их профилей или удаления постов; создание и распространение порочащих оппозицию хештегов в Twitter (например, хештега #ruslanwhatsthedeal, высмеивающего лидера протеста, не служившего в армии); «похищение» хештегов путем публикации не связанных с их назначением постов; использование массовой публикации сообщений одновременно с множеством фейковых аккаунтов; создание профилей, имитирующих аккаунты оппозиционных политиков и общественных деятелей; распространение порнографических видео и фото с участием актеров, внешне едва отличимых от известных диссидентов[485].
В турецком кейсе, рассмотренном Э. Булутом и Э. Йорюком, действует уже целая проправительственная «армия троллей» (по выражению авторов), которая превращает турецкий сегмент Twitter в политизированную и поляризованную онлайн-среду. Публикации профилей, созданных властями, содержат популистские высказывания, дезинформацию и оскорбления любых публичных персон, чья точка зрения не совпадает с мнением государства. Авторы утверждают, что троллинг «повлиял на язык самой политики»[486]: политические лидеры используют дискриминационную и популистскую риторику троллей, чтобы обратиться к массам, а журналисты вслед за троллями распространяют фейк-ньюз. «Давайте подойдем к урне для голосования 1 ноября и проголосуем за воров, которые строят третий аэропорт, третий мост через Босфор, двойные автомобильные дороги и сокровищницу в 900 миллиардов долларов», – пишет провластный аккаунт, высмеивая обвинения правящей партии в коррупции[487].
В Китае существует (и является популярной иллюстрацией рассматриваемого понятия) «армия 50 центов», «Умаодан», или «водная армия», «воины» которой работают как на фронте государственной пропаганды, так и в «войнах» частных предприятий[488]. Тролли служат китайской пропаганде, например создавая дискуссии вокруг псевдособытий[489] или запутывая поисковые системы с помощью размещения большого количества положительного контента.
Роль троллей в организации дискурса также важна в контексте отношений между государствами. Искажение взгляда на политические события, заглушение рациональных дискуссий, отвлечение внимания – часто основные цели, преследуемые троллями в комментариях на форумах и новостных сайтах. Такой пример рассматривают литовские исследователи, прослеживая дискуссии между предполагаемыми троллями и пользователями в комментариях популярного новостного ресурса[490]. Авторы утверждают, что юмор и сарказм использовали как сами тролли (например, нарочно называя себя троллями), так и пользователи, вступавшие с ними в общение – что сильно затрудняло и выявление троллинга, и раскрытие идеологических намерений.
В финском исследовании работа «кремлевских троллей» показана в двух ракурсах: распространение ложной информации для введения в заблуждение о происходящих в России событиях и преследование конкретных персон – журналистов, пытающихся исследовать деятельность «фабрики троллей»[491]. Автор статьи утверждает, что после ее публикации на форуме о троллях в Сети начала появляться информация о том, что она «собирает незаконную базу данных сторонников Путина»[492], и музыкальные видео, в одном из которых, например, похожая на нее актриса машет флагами НАТО и США перед лицом президента России. Проведенные автором интервью с пользователями финских форумов показали, что деятельность троллей заставила многих из них прекратить обсуждение политики в Сети; другие говорили о том, что перестали различать правду и ложь, например о происходящем в Украине, или даже становились случайными звеньями цепочки распространения фейк-ньюз. Результат – хаос как в информационной среде, так и в сознании людей, заглушение публичной дискуссии, чего, скорее всего, и добивается система организованного троллинга.
У. Филлипс пишет об органической взаимосвязи троллинга с существующей медиакультурой[493]. Во-первых, модели поведения троллей копируются и становятся частью повседневных онлайн-практик большинства пользователей (распространение мемов, конфликты в комментариях, особый LOL-язык); во-вторых, особенность современной публичной среды такова, что «топливом» для нее являются клики, лайки, просмотры, а условием процветания – конфликты, скандалы, эмоциональный, смешной и шокирующий контент, работающий на увеличение трафика. Таким образом, сама форма организации современной культуры уже содержит предпосылки для появления и развития троллинга.
Некоторые политические силы выходят за пределы отдельных практик или форм применения комического – и для пропаганды своей идеологии формируют целую онлайн-культуру, одним из определяющих качеств которой является смех.
Ярчайший пример – движение альт-правых в США (в основе идеологии движения – неонацизм, ксенофобия, женоненавистничество, идеализация прошлого и прочее в той или иной степени сопутствующее праворадикальной части политического спектра). Слабо связанное и не объединенное никакими формальными признаками, движение известно благодаря развитой сетевой субкультуре[494], включающей мемы, собственных персонажей, троллинг, доксинг и постоянные «места обитания» – форумы 4chan, 8chan, неонацистский блог Teh Daily Stormer, на которых происходит постоянный обмен и общение и откуда наиболее удачные мемы «перетекают» в социальные сети вроде Twitter[495].
В целом альтернативных правых можно охарактеризовать как глубоко ироничную, самореференциальную культуру, в которой антисемитизм, антифеминистская риторика, нацистские образы могут быть объяснены и как полностью искренние, и как полностью ироничные. Условная защита Гитлера для них – тактический шаг, чтобы вызывать возмущение и не допускать посторонних в сообщество.
Участники движения презирают политкорректность (поэтому высмеивают и умеренных республиканцев, называя их cuckservative («рогсерватор»: сочетание слов «рогоносец» (cuckold) и «консервативный» (conservative)) и считают белых гетеросексуальных мужчин униженными и несправедливо забытыми новым толерантным и политкорректным обществом[496]. Ощущение несправедливости рождает цинизм – и злую иронию. В итоге, согласно закону По, кто из участников движения серьезен, а кто смеется, понять невозможно. «Неироничный нацизм, маскирующийся под ироничный нацизм»[497], – так описал движение его известный представитель (часто значащийся как основатель), журналист Эндрю Энглин.
В числе самых известных продуктов культуры альт-правых – мемы «Лягушонок Пепе» (часто появляющийся с нацистской символикой или в обличье Д. Трампа, которого движение поддерживает (ил. 8)); deus vult («так хочет Бог» – в контексте антиисламской риторики; в 2016 г. один из пользователей предложил с его помощью «обрушить священный гнев мемо-огня» на противников Трампа[498]); le 56 % face (насмешка европейских альт-правых над американскими, отсылающая к доле белого населения в Штатах[499]); «счастливый торговец» – беззастенчивая карикатура, изображающая стереотипного ухмыляющегося еврея с крючковатым носом (ил. 9)[500].
Ил. 8. Источник: Instagram*. 2016. September 11. URL: https://www.instagram.com/p/BKM-tdN5Bam5/ (дата обращения: 25.01.2022).
Ил. 9. Источник: Happy Merchant // Know your meme. URL: https://knowyourmeme.com/memes/happy-merchant (дата обращения: 25.01.2022).
Одной из наиболее успешных шуток альт-правых принято считать заявление о том, что жест «ОК» (большой и указательный палец соприкасаются, остальные отставлены) на самом деле обозначает аббревиатуру словосочетания white power («власть белых»)[501]. К 2019 г. использование символа в таком качестве распространилось не только среди правых, но и в медиа, а Американская антидиффамационная лига добавила его в список символов ненависти[502].
Исследователи отмечают, что игровой характер движения позволяет ему одновременно оказывать значительное влияние на общественное мнение (мемы альт-правых нередко вирусно распространяются по сети) и в то же время уклоняться от критики: в СМИ участники говорят о себе как о «толпе шутящих троллей» и упоминаются именно с связи с активным «мемопроизводством». И именно благодаря несерьезной подаче идеи, которые долгое время считались неприемлемыми для мейнстримных медиа, стали проникать в публичный дискурс[503].
К. Вимберли связывает мемы и всепроникающую иронию с общим цинизмом и нигилизмом движения: альт-правые считают, что мир безнадежен, неизменяем и им вряд ли найдется в нем место, и виноваты в этом прежде всего иммигранты, женщины, представители других рас. Остается только смеяться – или проявлять жестокость[504].
Исследователь характеризует культуру движения как сочетающую «юмор и саморазрушающее насилие»: нередко онлайн-действия участников движения приводят к реальным последствиям в офлайн-среде; так, с влиянием альт-правых связывают массовые убийства (например, совершенные Эллиоттом Роджером, Патриком Крузиусом, Диланом Руфом и др. – в целом более ста смертей с 2014 по 2018 г., согласно отчету Southern Poverty Law Center[505]). Э. Марвик и Р. Льюис уверены, что постоянное (хоть и «ироничное») использование мемов и знаков, культивирующих превосходство белых, постепенно приводит к радикализации[506]. Вимберли объясняет и развитую культуру мемов, и производимое ей насилие высокой конкурентностью и перенасыщенностью онлайн-среды: чтобы привлечь внимание к своим идеям, альт-правые создают все более и более провокационные и агрессивные символы, которые будут поглощены мрачной и консервативно настроенной аудиторией. Автор отмечает, что мем работает не посредством обращения к разуму, а через апелляцию к символам, вызывая иррациональную, аффективную реакцию на что-то знакомое – например из истории или онлайн-дискурса[507].
Приведем пример кейса, связанного с альтернативными правыми. Эндрю Энглин, редактор неонацистского СМИ Daily Stormer, поручил своим последователям создать фейковые страницы «Белого студенческого союза» для разных университетов, заявив о надежде на то, что это будет первым шагом к появлению реальных националистических объединений в студенческой среде. Историю сразу подхватили местные СМИ, акцентируя внимание читателей на том, что неясно, существуют ли такие союзы на самом деле. USA Today рассказало о страницах уже без скептицизма. Лишь потом пользователь Medium показал, что все страницы спроектированы намеренно – но к этому времени о кейсе написали многие крупные медиа. Данный инцидент иллюстрирует, насколько культура троллинга и тактика «совместной работы» способны манипулировать уязвимой средой СМИ, зависящих от метрик, сенсаций, новизны, кликабельности новостей. Энглин получил бесплатную рекламу Teh Daily Stormer и продемонстрировал, что может вызвать возмущение СМИ, когда ему захочется, показав себя образцовым троллем[508].
Интересна точка зрения Р. Хорнбэка, который считает, что юмор сыграл ключевую роль в президентских выборах 2016 г.[509] Д. Трампа, чья риторика во многом была построена на националистических лозунгах, часто сравнивали с «комиком-оскорбителем» (комедия оскорблений – популярный в США жанр). Юмор Д. Трампа характеризуется как «жарящий», а его митинги, по словам очевидцев, «кипели от ярости и смеха» в ответ на выходки и злые шутки кандидата[510]. Такие фразы политика, как «Лживая Хиллари», «Человекракета» (о Ким Чен Ыне), утверждение, что «Мексика сама заплатит за эту стену», создавали впечатление, что образ Трампа – «воплощение шоковой мем-культуры белых националистов»[511] – и форма выражения солидарности, общих для правых взглядов и ценностей. Как мы уже видели, юмор обладает уникальной способностью определять, формировать чувство причастности к сообществу.
Наконец, замечателен кейс о «возвращении Рождества» на Fox News: миллион долларов было потрачено на рекламную кампанию к Рождеству 2017 г., завершением которой стал ролик с рыжеволосой девочкой, благодарившей президента «за то, что мы снова можем сказать: “Счастливого Рождества!”»[512]. Президент заявил, что Рождество «пытались забрать», но он вернул американцам праздник. Фразу «Счастливого Рождества!» в Штатах с определенного момента было предпочтительнее заменять на «Счастливых праздников!». Жест Трампа, организовавшего «возвращение» фразы в дискурс – жест в защиту «белой христианской Америки».
«Пропаганда 3.0» – так называет Х. Лю современную версию китайской пропаганды[513]. Она гибко адаптируется к глобализации и развитию цифровых технологий, является «творческой адаптацией» пропаганды Коммунистической партии к новой информационной среде. «Пропаганда 3.0» реагирует на общественное мнение (особенно в Сети) и стремится к общественной поддержке – и эффективность этой пропаганды основывается вовсе не на ее убедительном содержании, а на признании и подчинении реципиентов метадискурсу коммуникации. То есть пропаганда принимается не потому, что аудитория верит в истинность ее посланий, а потому, что аудитория равнодушна к факту их правдивости и готова «сотрудничать» с пропагандистами для полного признания системы.
Одним из показателей успеха нового воплощения пропаганды автор считает появление патриотического молодежного онлайндвижения Little Pink («маленькие розовые»)[514]. Участники группы защищают имидж страны, выступают против негативных публичных заявлений о Китае и практикуют троллинг, устраивая массовые «набеги» на сайты или страницы враждебных групп или персон в социальных сетях с целью опубликовать «справедливый» контент и высмеять тех, кто «предает Китай». «Розовые» вовсе не фанатики-шовинисты, они знакомы с западными демократическими теориями (многие участники – иностранные студенты), но видят в западной системе множество недостатков и уверены в том, что зарубежные СМИ демонизируют Китай.
И главное – «розовые» отказываются от традиционной патриотической оптики, в которой государство рассматривается как родитель или сакрализуется. Они думают о стране как об «идоле развлекательной потребительской культуры» и готовы участвовать в процессе создания и культивирования этого идола. Х. Лю называет это «фэндом-национализмом»[515] – только центром фэндома становится не культурный продукт или персонаж, а целая страна и национальная идентичность.
Действия «розовых» напрямую не контролируются государством и в чем-то противоречат официальной пропаганде, но в целом соответствуют позиции власти. Их способ самоорганизации – фанатские группы и онлайн-игры, где они собирают участников для совместных действий и координируют работу сетевого коллектива.
Один из самых известных и особенно важный для нас кейс – так называемая экспедиция Diba. Diba – онлайн-сообщество, изначально созданное фанатами китайского футбольного нападающего Ли И (за хвастовство прозванного Императором Ли И Великим) для обсуждения футбола и выплескивания негативных эмоций и иронии, но постепенно превратившееся в крупнейший китайский онлайн-клуб с уникальной сатирической субкультурой.
Возмущенные поступком певицы Чжоу Цу-ю, позирующей с тайваньским национальным флагом на телешоу, и победой на выборах в Тайване сторонника независимости острова, пользователи Diba призвали к «крестовому походу» на страницы певицы и кандидата в Instagram* и Facebook* и на сайты СМИ, поддерживающие отделение острова[516]. Чтобы войти в соцсети, участники экспедиции даже преодолели «великий китайский файрвол», нарушив суверенную границу национального киберпространства. Суть экспедиции заключалась в массовом комментировании постов в определенные промежутки времени, что привело к поломке сервера.
Х. Лю отмечает, что особую роль сыграл «сатирический язык Diba», который «розовые» использовали, чтобы общаться между собой и запутывать противоположную сторону конфликта. Неловкая реакция мишени и непонимание действий нападавших вызвали победоносную насмешку – так создавалось впечатление «успешного удара»[517]. Экспедиция породила новую модель националистических кампаний: за этим походом последовала целая серия подобных. Итак, для китайской патриотической молодежи политика ничем не отличается от развлечений: политические вопросы будут обсуждаться в играх и фан-группах наряду с жизнью знаменитостей.
Наконец, даже сатирические шоу, высмеивающие новости, некоторыми исследователями рассматриваются через призму пропагандистской модели[518] – и вполне ей соответствуют, потому что функционируют в рамках, заданных дискурсом. При этом Э. Кинкейд и Дж. Андерсон фокусируют внимание на уже упомянутом нами «врожденном парадоксе» сатиры (распространим его на все комическое): она способна одновременно подрывать и закреплять нормативное – или то, чему необходимо придать статус нормы. Критика, транслируемая в комедийных шоу вроде Daily Show или Teh Colbert Report, существует в невидимых институциональных рамках, но в то же время объясняет, как устроен современный медиадискурс и как он «оформляет» политические месседжи – таким образом представляя фреймы доминирующего дискурса не как неприступные, а как оспариваемые и требующие критического взгляда. В контексте переосмысления политического в ракурсе постмодернистской иронии и заведомой убежденности публики в неискренности медиа, противоречие, заключенное в смехе, отражает противоречие современной культуры: мы одновременно не хотим и искренне желаем быть обманутыми; а пропаганда стремится и обмануть нас (даже если сообщает факты), и предоставить нам свободу – чтобы оставаться легитимной.
В завершение главы мы можем сделать несколько обобщающих выводов.
Субъект пропаганды в мозаичном цифровом обществе утрачивает претензии на информационную монополию, но сохраняет стремление к управлению дискурсом. Именно поэтому пропаганда нуждается в гибкости, мимикрии под публичность и открытости (которые часто заменяет популярность), сплетается с массовой развлекательной культурой, принимая несерьезное отношение к политике как одно из правил игры.
Комическое служит пропагандистской коммуникации, реализуя ряд функций, среди которых выделяют солидаризацию, формирование модели нормативного поведения (не осуждаемого смехом) и видения мира (стереотипы, транслируемые в шутках), политическую борьбу с помощью насмешки над политическими врагами, «успокаивание» населения разнообразием и развлечениями массовой культуры.
Аудитория, оставаясь реципиентом, тем не менее оказывается активным участником производства «смеховой» пропаганды, так как именно она признает (или не признает) объект шутки достойным насмешки и соглашается (или не соглашается) видеть себя и общество, в котором живет, в зеркале комического.
Понимание пространства онлайн-коммуникации как игрового раскрывает природу политической работы комического в Сети. Приобретая анонимность и связанную с ней безнаказанность, утрачивая эмпатию (следствие опосредованности контакта), политический смех находит себя в новых, более жестких, неоднозначных и при этом интерактивных формах – таких как троллинг, распространение мемов и т. д. Ирония становится законом и условием выживания в этой среде: проиграет тот, кто будет относиться к происходящему слишком серьезно.
Мемы, фейковые новости и видео в онлайн-среде перемешиваются с фактами, создавая параллельные дискурсы, запутывая и внося хаос в информационный поток, – и каждая единица этого хаоса может быть как случайной репликой, так и спланированной издевкой. Это убеждает в несерьезности публичного онлайн-пространства, порождает разочарование в возможностях политического участия – одной из главных надежд на демократическую Сеть. Если открытость онлайн-среды формирует не множественность альтернативных точек зрения, а сплетение серьезного и несерьезного, ангажированного и искреннего, политического и псевдополитического в единый клубок – цинизм и несерьезное отношение к политике со стороны общественности не удивительны. И не сложно предположить, что именно они являются одной из целей усилий современных субъектов пропаганды, которые теперь стремятся не внушить, а развлечь и «убаюкать».
Возможно, за иронией, смехом и цинизмом иногда стоит отчаяние: власть кажется нерушимой, негативное – несдвигаемым, политическое – заведомо обманчивым и недоступным. Если собственной политической инициативой изменить ничего нельзя, остается только злая усмешка – или горькая ирония.
Смех благодаря своей двусмысленности расширяет диапазон обсуждаемого, вводит в политический дискурс те темы, которые при серьезном рассмотрении кажутся неприемлемыми. Так становится возможной «ироничная» – через мемы и полушуточные издевки в комментариях – пропаганда расизма, ксенофобии, дискриминации меньшинств (этот эффект называют в том числе окном Овертона[519]). Это же свойство смешного (вкупе с особенностями интернет-среды) приводит и к широкому распространению ксенофобских взглядов: юмор, особенно провокационный и затрагивающий острые социальные темы, привлекает внимание, становится вирусным, лайкабельным, что обеспечивает вовлечение широкой общественности в пропагандистское воздействие, расширяет круг влияния, обеспечивает популярность и рост поддержки той или иной политической силы. И медиа – с их постоянно неудовлетворенной потребностью в громком, агрессивном и скандальном – беспомощны перед лицом таких манипуляций.
Идеологический пафос утрачивает сакральность, становится комичным. Поскольку мы живем в (пост)ироничном мире, где твиты и прическа президента США обсуждаются шире, чем государственные решения, пропаганда должна работать в соответствии с законами этого мира. Чтобы донести идею, нужно уметь смеяться над собой и над этой идеей, встраивать ее в виде символов в массовую культуру, формировать сообщество – более в онлайн-, чем в офлайн-среде. И всегда понимать, что зритель заранее знает, что король-то голый: ведь он уже видел все это на «Нетфликсе».