Несколько слов вместо введения. Мне следовало бы назвать книгу «Горы, встречи и я». Но добавление «я» звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянным действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой. И со знакомства с собственной персоной я невольно начинаю ее, ибо так началось само мое путешествие в поезде.

* * *

Разговор принял под конец… философски-метафизическое направление…

Вечером, накануне моего отъезда на Кавказ, мне позвонил по телефону брат².

– Ну, как дела?

– Ничего, Боряша, все в порядке. Еду завтра рано утром.

– Я знаю, поезд идет очень рано. Я заеду за тобой и Павлушей на машине и тебя провожу.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. А тебе не лень так рано вставать?

– Ну, что ты! Я хочу тебя проводить.

Повесив трубку, я принялась за укладку маленького чешского рюкзака, который должен был составить весь мой багаж. Не стану уверять, что я абсолютно равнодушна к нарядам и не хотела бы взять на юг лишнее платье. Но я умею, если надо, обходиться минимальным количеством вещей и знаю, что значит таскать в дороге лишние тяжести. Поездки же мои – это всегда дороги, а не курорты, не санатории, не дома отдыха, одна мысль о которых внушает мне скуку.

В этот раз я ехала на Кавказ одна, в отличие от прошлых путешествий, когда я дважды организовывала небольшие самодеятельные туристические группы для походов по Военно-Осетинской³ и Военно-Сухумской дорогам⁴. Мне хотелось быть свободной в осуществлении лишь приблизительного маршрута, мне надоели ленинградские знакомые, которые могли быть моими спутниками, – да и зачем общество тех, кого и без того видишь всю зиму? Но главное – мне страстно хотелось ближе и непосредственней познакомиться с Кавказом, от жизни, от людей которого меня отделяли мои спутники. За год до этого я совершила в полном одиночестве поездку по Средней Азии и осталась ею очень довольна. Трудности меня не пугают, – все-таки у меня за плечами годы геологической работы. А тот⁵, одиночество с которым вдвоем – дома ли, в экспедиции, в путешествии – счастье, как почти всегда, не мог быть моим товарищем. Еще не так давно он должен был проводить лето на геолого-разведочных работах, а теперь уже не ездил на них, будучи начальником отдела, но отпуск использовал только осенью – для того, чтобы покупаться в море, полежать на пляже, лишь немного поездить. Он всегда плохо переносил жару, а главное – он очень устал. Уставал… При сердце, непропорциональном его огромному росту, он изнемогал за год от работы и нуждался только в пассивном и спокойном отдыхе в осенний месяц на юге. У меня же отпускными были, естественно, только июль и август, и кроме того, я жаждала всю жизнь путешествовать. И он всегда понимал это, любил во мне это.

Рано утром брат заехал за нами на своей машине, и мы втроем отправились на вокзал. По дороге Борис сказал:

– В одном поезде с тобой едет в Кисловодск мой сослуживец, помнишь, тот, из-за которого у меня были неприятности, так как я однажды возил на машине его и его даму сердца после отъезда его жены. Я тебя с ним познакомлю. Он хороший парень. Полуармянин. А ты ведь любишь кавказцев, – его добродушное лицо расплылось в лукавую усмешку.

На перроне к нам действительно подошел «каперанг» (морской инженер, капитан 1-го ранга), и брат представил его мне. Улыбаясь про себя, я отметила, что по типу он действительно кавказец, причем красивый.

Последние шутливые напутствия Павлуши, последние поцелуи. Я стою у двери вагона. Поезд трогается. Как всегда, радость отъезда в отпуск, ожидание новых впечатлений, отдыха, солнца, тепла, смешиваются с щемящей грустью разлуки, хотя бы даже только на два месяца. С обостренной нежностью и тревогой я стараюсь как можно дольше не потерять из виду длинную, такую милую и привычную фигуру, подольше не отрывать глаз от улыбающегося взгляда, от руки, посылающей последнее приветствие. Но вот все исчезло, вокзал остался позади, потянулись окраины Ленинграда в сером, ненастном утреннем свете.

Очень удачно я оказалась в двухместном отделении вагона рядом с купе проводников. На верхней полке надо мной ехал весьма скучный и простоватый пассажир, то куривший в проходе, то спавший. Он явно не представлял никакого интереса как собеседник. Впрочем, это было все равно. Мне хотелось отоспаться за время дороги, так как я слишком устала и за год работы, и за последние дни. Кроме того, у меня была книга. А мне при огромной любви к литературе так редко удается почитать что-нибудь, не связанное с работой, которая для меня – почти максимальное увлечение.

Я легла на скамейку и лежала, закрыв глаза и стараясь отрешиться от всего, оставшегося позади, кроме любимых глаз и прощальной ласковой улыбки. Но скоро из другого вагона пришел навестить меня мой новый знакомый.

– О, вы не очень комфортно устроились, – сказал он, окинув взглядом вагон. – Неужели вы не могли достать место в купированном вагоне? В мягкий вагон, во всяком случае, было попасть легко.

– Это для меня слишком роскошно, – засмеялась я.

– Роскошно? Но, насколько я знаю, вы – доцент университета.

– Да. Ну и что же? Я доцент на полной нагрузке, но на половинной ставке. Довольно странно и глупо, не правда ли? Кое-кто зовет меня кафедральным ишаком. Но объяснять причины этого скучно и долго. Главная причина – просто моя любовь к моей работе и невозможность иметь такую же работу нигде, кроме нашей кафедры.

– Но… – каперанг смущенно засмеялся, – у вас же есть муж, который, вероятно, получает полную зарплату.

Меня смешило его изумление, такое типичное для достаточно привилегированного слоя, представителем которого он являлся.

– Мы живем с мужем, складываясь на равных началах, и я никогда не пользуюсь его субсидиями, уезжая в отпуск, – сказала я, все так же спокойно улыбаясь. – Мне не только нравится, но необходимо быть независимой во всех отношениях. Это мой жизненный принцип.

– Как? И вы вообще не отбираете у мужа зарплату, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению? – засмеялся он вдруг так искренне и весело, что я оценила красоту его ровных, крупных, белых зубов, два ряда которых засверкали на его смуглом лице. – Первый раз в жизни встречаю такую странную женщину!

– Но что же здесь странного?

– Как что? Попробовал бы я не отдавать своей супруге всю получку, почти до копейки, ничего себе был бы скандал! Да и ваш собственный брат, хотя и не находится в таком положении, как я, все же, несомненно, большую часть зарплаты вверяет попечениям жены.

Он так заразительно хохотал (вероятно, над моей глупостью), что я тоже не могла удержаться от смеха, и вдруг сразу между нами установились какие-то очень простые и непринужденные отношения, как будто мы были давно и хорошо знакомы.

– Нет, вы действительно странная женщина, – повторил он, рассматривая меня своими большими, совершенно черными глазами. – Вместо того, чтобы устроить сцену мужу, вы сами не желаете ехать с удобствами, подобающими даме и доценту!

– Право же, я слишком мало ценю эти удобства, – ответила я.

– Послушайте, а куда вы едете? Я ведь еще это точно не установил. В Кисловодск? Пятигорск? Ессентуки?

– В данный момент до Пятигорска, но затем отправляюсь путешествовать по Кавказу.

– Одна?!

– Да, одна.

– И муж вас отпустил?

– А почему же нет?

– А вы его?

– У него хрупкое здоровье; он стал очень переутомляться за год работы и поэтому теперь не склонен путешествовать. Но он ездит отдыхать один на юг осенью, когда не жарко, и, конечно, я его тоже отпускаю.

Мой собеседник уже не смеялся, а смотрел на меня серьезно и задумчиво. Потом он вздохнул.

– А вот меня никогда никуда одного не пускают. Кисловодск просто мне осточертел. Кроме тенниса, там для меня не осталось ничего интересного. Я бы с удовольствием тоже попутешествовал. Но каждый год я принужден проводить отпуск в Кисловодске, потому что там у нас родственники и у них живет все лето моя жена с детьми. Я вам завидую, я вам просто завидую! Такое взаимное доверие, как, видимо, у вас с мужем, встречается редко. Так же как умение считаться со вкусами и запросами друг друга, не портя друг другу жизнь.

«Да, – подумала я про себя, – и все-таки он изменял жене, имея “даму сердца”, как мне сказал Борис. И это несмотря на строгий надзор жены. Или даже, наоборот, подстрекаемый этим строгим надзором и стремлением если не вырваться из-под него, то по крайней мере его обмануть?»

Разговор перешел на незначительные предметы, и затем капитан ушел. Однако он приходил очень часто во время всего нашего пути и, кроме поверхностной болтовни, вел со мной разговоры, свидетельствующие о том, что знакомство со мной возбудило его любопытство и навело его на мысли о вопросах, о которых он раньше, быть может, не задумывался. Он все время меня расспрашивал обо мне самой, о моих взглядах на «проблему женщины» прежде всего и на другие близкие к ней. Я редко бываю склонна к большой откровенности при всей прямоте своего характера. Но у нас было много свободного времени, и говорить с ним мне нравилось, потому что в нем ощущались непосредственность и искренность. Не привыкший к большой свободе суждений, относившийся к жизненной рутине и к обывательским взглядам как к чему-то само собою разумеющемуся, он вместе с тем явно был способен на что-то большее. И, столкнувшись вдруг с проявленным мною пренебрежением к предрассудкам, он ощущал какие-то недоумения и сомнения, которые не отталкивали его от меня, а скорее влекли ко мне. Замечая это, я отвечала на его вопросы прямо и просто, переходя невольно и к отвлеченным рассуждениям. В результате постановка этих вопросов одного за другим, не с бесцеремонной назойливостью, а с возрастающей пытливой серьезностью, заставляла меня искать ярких формулировок, как бы подводя какие-то итоги своего собственного, еще далеко не законченного, но уже много пройденного пути.

– Ваш брат говорил мне, что вы были геологом, до того как стать искусствоведом. Как это получилось? Как вы сделали такую ошибку и потом сумели ее исправить? – спрашивал он.

Но это вовсе не была ошибка. Начни я свою жизнь сначала, я опять поступила бы так же. В 17 лет мне безумно хотелось жизни романтической, необычной, связанной с путешествиями, преодолением трудностей, с богатством впечатлений от природы, от людей и событий. Я и теперь – яростная путешественница и не люблю обыденность. А в юности неужели я должна была начать с того, чтобы уйти в кабинетную работу, замкнуться в узких рамках города и не посмотреть мир за этими стенами, закрывающими горизонт? Я по натуре романтик и довольна, что была вначале геологом. Благодаря этому я много повидала, узнала жизнь далеких окраин страны, узнала истинную цену многому и сама закалилась. Я презирала бы себя, если бы была тепличным растением, лишенным силы и смелости.

– Но ведь это не очень подходит женщине.

– Я никогда и не хотела быть женщиной: в детстве я ненавидела, что я «девчонка», с яростью и активностью. Я колотила брата, если он дразнил меня этим, и пыталась даже – на всякий случай – молиться Богу, чтобы он превратил меня в мальчика, исправив ошибку.

– А потом?

– Я никогда и потом не примирилась с этим до конца. Но я поняла, что я могу в значительной мере исправить ошибку судьбы, встаю во многих отношениях наравне с мужчинами, отстаивая свою свободу и склонности, вычеркнув из жизни все то специфически женское, что вызывало во мне яростный отпор и могло бы сковать особенности моей натуры. Ведь в прошлом бывали такие случаи. Вспомните папессу Иоанну⁶, Жанну д’Арк⁷, нашу Надежду Дурову⁸. Только в нашу эпоху это гораздо проще, естественнее, легче. А как вы считаете, должен человек примиряться с судьбой без борьбы за свое я и соответствующую ему жизнь, быть покорным судьбе или бороться с ней, насколько это реально возможно?

Он не ответил на мой вопрос, окинул взглядом мои подкрашенные губы и мое платье и затем сказал с улыбкой:

– Да, но вы все-таки не все женское выкинули из своей жизни. Вы замужем.

– Я же не сказала, что хотела выкинуть все. Нет, только то, что не отвечало моим стремлениям и склонностям, что могло бы лишить их свободного осуществления. Любовь же равно достояние и мужчин, и женщин, только объекты, естественно, разные. Для меня любовь оказалась одной из моих неотъемлемых потребностей, а я всегда чутко прислушиваюсь к их голосу, ибо особенность моего характера, а тем самым и правило мое – не совершать над собой насилие, быть такой, какая я есть.

– А вам не кажется, что это опасная мораль? Ведь естественные склонности могут быть и общественно вредными. И их тоже, по-вашему, следует осуществлять, а не подавлять?

– Нет, я имею в виду другое. То, что общественно вредно, то есть приносит активное зло другим людям, следует побеждать в себе, потому что человек не Робинзон на необитаемом острове, он неотделим от общества и должен считаться с людьми, как и они должны считаться с ним. Дело в данном случае не во вреде, а в пользе, которую человек может принести человечеству. И для меня этот вопрос полностью сливается с вопросом о свободном само-осуществлении именно своих собственных положительных способностей, а не каких-либо навязанных извне, под какими бы громкими словами ни осуществлялось это навязывание. Я твердо убеждена: максимальную общественную пользу человек может принести только в том случае, если он максимально разовьет и максимально осуществит в жизни свои естественные положительные склонности и способности, максимально отстранив все то, что этому мешает, хотя бы само по себе это отстраненное и чуждое его натуре тоже было положительным. Ни один человек не может быть всем, но важно, чтобы он был самим собой в своих лучших чертах. А для этого нужна свобода развития человеческой личности, во всяком случае в таком обществе и на таком историческом этапе, когда личность достаточно дифференцируется, а не слита в слабо индивидуализированную массу.

– Но скажите, разве любовь не могла явиться препятствием и помехой на пути развития ваших способностей и стремлений?

– Да, конечно. Мне нужно было найти в любви принятие меня такой, какая я есть, и уважение к моей свободе. Я это нашла. Это – мое великое счастье. Но если бы я встретила, наоборот, деспотизм, желание подавить мою личность, наполнить мою жизнь и мое время обязанностями, не соответствующими моему призванию…

– Да, что было бы тогда?

– Это было бы страшное несчастье в любом случае.

– А какие могли бы быть случаи?

– Или я не вынесла бы возникшей дилеммы и покончила бы с собой. Или моя любовь была бы убита разочарованием, и я ушла бы на свободу. Не думайте, что это означало бы аскетическое одиночество, отсутствие увлечений, романов, связей. Нет, я здесь по натуре обладаю активностью мужчины и ни в коем случае не являюсь синим чулком. Но разве все это заменило бы большую и цельную любовь? Конечно, счастливой я уже не была бы.

Он ушел, задумавшись.

На другой день он опять продолжил разговор, стремясь до конца понять мою точку зрения, для него необычную.

– Вы не будете сердиться, если я задам еще некоторые вопросы, на которые не имею права? – спросил он, улыбнувшись черными глазами из под густых ресниц.

– Смотря какие это будут вопросы! – засмеялась я.

– Вы любите мужа?

– Бесконечно.

– И вы ему верите?

– Абсолютно.

– А заботитесь ли вы о нем или при вашей эмансипированности и занятости вам не до этого?

– Вы хотите спросить, не творится ли у меня в доме чорт знает что, не ходит ли мой муж оборванный, грязный и голодный, не приходится ли ему бегать за покупками и мыть посуду? Не так ли? – я смеялась ему в лицо, и он слегка смутился. – Нет, можете мне поверить, это далеко не так. Правда, я не являюсь женой-хозяйкой в полном или обычном смысле слова. Я свожу свои бытовые заботы до минимума, и многие мужчины остались бы недовольными такой хозяйкой. Моя мама говорит, что мы живем как два друга-холостяка. Но это тоже не совсем точно. Необходимый минимум забот несу на себе я. Приходите ко мне в Ленинграде с моим братом, и вы увидите, что муж утром подогревает уже положенный в нужную посуду завтрак и кофе, а после работы обедает, спит, читает и опять спит. Правда, обед готовлю и все для этого покупаю не я, но я всегда умею найти того, кто нам это делает: вот уже многие годы к нам ходит для этого одна старушка, и сейчас она тоже заботится о моем муже. Я не слежу за бытом и не забочусь так внимательно о мелких бытовых потребностях мужа – да! Тем более, конечно, я не шью, не стираю, а за все это плачу деньги. Но я сама убираю комнату, кроме полов и окон весной и осенью.

Я не терплю, когда кто-нибудь трогает и переставляет мои вещи, и слежу за порядком. Если все вокруг меня неаккуратно, хотя и без педантизма, я с трудом могу сесть за свою работу. Это тоже моя маленькая склонность, видимо, унаследованная от моей бабушки-немки. За все прочее я плачу деньги, ценя их гораздо меньше, чем свое время.

– А потом ездите в жестком некупированном вагоне?

– Да, и не только это.

– Ну хорошо, а если бы у вас были дети? Тут вам не удалось бы освободить себя от бытовых забот, которые отнимали бы большую часть вашего времени. Да и путешествовать вы бы не ездили, а сидели бы тихо с детьми на даче. Более того, вы бы даже не смогли переменить свою специальность.

– Да, конечно. Но, вероятно, потому, что именно с этой стороны над моей свободой висела самая серьезная угроза, я никогда не допускала даже мысли о том, что у меня могут быть дети. Не думайте, что я в принципе к ним плохо отношусь или подхожу к этому вопросу легкомысленно или несерьезно. Наоборот. Я желаю всем детям светлого детства и превращения в настоящих людей. Но без меня. Они не мое призвание, как и многие другие призвания. Человек не всеобъемлющ. И у меня есть убеждения на этот счет, которые могут показаться странными, потому что они противоречат укоренившимся предрассудкам.

Я остановилась.

– И вы мне можете об этом рассказать?

– Да, если вы хотите.

– Мне это очень интересно.

– Ну что же, постараюсь изложить свою точку зрения. Прежде всего предрассудком, придуманным мужчинами и старательно внушаемым женщинам, является представление о том, что каждая женщина обязательно желает быть матерью. В нашу эпоху даже та по-современному цивилизованная женщина, которая хочет быть матерью, не жаждет иметь больше, чем одного-двух, в самом крайнем случае трех детей. И это независимо от проблемы материальных трудностей. Ведь известно, что многодетность – удел нищеты. И добавим еще: иных стадий в истории материального и духовного развития общества. Теперь чем выше материальный и культурный уровень, тем меньше детей, потому что у женщин тем больше иных жизненных запросов и тем больше средств удовлетворить их и ограничить деторождение. Перейдем от этого в биологическую сферу. Даже в животном мире есть отклонения от материнского инстинкта. Кукушка кладет яйца в чужие гнезда. Не всякая курица стремится быть наседкой. Есть кошки, которые пожирают своих появившихся на свет котят. Еще мало исследован факт, что в самом организме, в самих клетках соответствующего назначения и функций далеко не всегда у мужчин присутствует только мужское начало, а у женщин – только женское. Отсюда и черты в характере, не совсем или мало соответствующие специфике пола. Гермафродитизм – крайнее и уже патологическое проявление этого. Неужели вы думаете, что для свободного развития самых лучших самобытных сторон человеческой личности нет необходимости считаться с этими безгранично варьирующими особенностями, а соответственно и склонностями человеческой личности, а надо их подавлять воспитанием и жизненными правилами? Сколько при этом человечество должно потерять прекрасных неосуществленных способностей и сколько приобрести заурядных или скверно выполненных жизненных деяний?

А ведь в человеческом обществе, и тем больше, чем оно уходит от животного мира в результате особой специфики развития, социальной и культурной, рост рядом с инстинктами также интеллектуального и человечески эмоционального начал бесконечно усиливает и усложняет все это, делая насильственными всякие унифицированные схемы, особенно в наше время. История человечества развивалась так, что эти духовные и интеллектуальные изменения, а также вытекающие из них новые запросы, новое отношение к жизни, были прежде всего уделом мужчин. Женщина была подчинена мужчине. Ее удерживали на положении жены и матери независимо от ее склонностей и характера не только законами, но и воспитанием, направлением в определенную сторону развития ее способностей и интересов, внушением ей определенных правил морали и религиозных представлений. Конечно, в массе соответствующие инстинкты и черты характера у женщин сильнее, чем у мужчин, но при этом подавлялись и стриглись под общую гребенку и женщины иного в основе биологического, но в результате духовного склада. Любой женщине внушали, что она не только должна быть матерью, но должна хотеть этого сама, что исключительно в этом ее главное призвание, что если она не проявляет к этому склонности, она неполноценна, недостойна уважения и любви. Притча о бесплодной смоковнице, которая должна пониматься широко, в смысле добра и творчества, принесенного человеком, толковалась в узком и прямом смысле, – в соответствии с ней Сафо⁹ должны были бы тоже побить камнями.

Причина этого понятна. Семья требовала или наследников, или работников, и законам рядового, заурядного материального бытия приносилась в жертву исключительная хоть в какой-то мере женская личность. История не только кровава, но и беспощадна к слишком многому. Конечно, в те эпохи, когда вообще индивидуальности были слабо развиты и люди сливались в большой мере в достаточно однообразную массу, это было не так страшно. Но ведь и теперь в очень большой мере сохраняется это насильственное отношение к женщине, не говоря о тех случаях, когда мелкость того, что нельзя назвать любовью мужчины к женщине, ставит перед женщиной препятствие иметь детей, – вспомните «Белых слонов» моего дорогого Хемингуэя¹⁰. Но самые лучшие мужчины обычно не понимают обратной проблемы, которую понял Джек Лондон, – наверное, вы не знаете его романа «Письма Кэмптона – Уэсу»¹¹. Это проблема требования от женщины детей даже в том случае, когда данная женщина имеет органическое нежелание иметь их, а обладает совсем другими запросами и возможностями, в которые сублимировалось по особенностям ее натуры творческое начало, ей присущее по биологическим законам. Здесь абсолютно верна теория Фрейда¹². А то, что даже сейчас вместо заботы о максимальном извлечении пользы из свободного развития индивидуальных возможностей каждой личности по-прежнему наблюдается стремление к сохранению воспитания и морали, унифицирующих в женщине прежде всего обязанности деторождения, со стороны государства, тоже легко объяснимо. Государства в нашем мире борьбы жаждут для себя (именно каждое для себя) прироста населения ради увеличения своего могущества, своего трудового и военного потенциала. Подешевле рабочих рук, пушечного мяса и побольше национального превосходства.

Я остановилась. Мой слушатель смотрел на меня внимательно.

– Вы рассуждаете как историк.

– Но ведь я и есть историк. Не наскучила ли только я вам своими рассуждениями?

– О нет! Мне очень интересно. Пожалуйста, продолжайте.

– Хорошо. Как вы видите, причины, воздействовавшие в определенном направлении на женщин, были не только в той или иной мере внутренними для большинства из них, но и внешними, притом весьма могущественными. Они были направлены на то, чтобы женщина оставалась по возможности только женщиной и чтобы сами человеческие духовные черты развивались в ней в специфически женском плане. Однако цивилизация вела к тому, что те женщины, у которых были мало развиты или не развиты вообще материнские инстинкты, – а ведь даже в физиологическом отношении здесь нет однообразия, – но у которых были сильны интеллектуальные и иные творческие склонности, подобно мужчинам, приобретали все более разнообразные и сильные духовные запросы, лежавшие вне сферы семейной жизни. В женщине все чаще развивался человек вообще, а не специфически женщина. И с каждой эпохой, приносившей хоть какую-нибудь долю свободы, это проявлялось сильнее, начиная с отбрасывания оков брачных обычаев не только в силу нужды античных гетер или отказывавшихся от брака для научных занятий гуманисток вроде Ногаролы¹³ в эпоху Возрождения. Но не ужасно ли было, что вопрос даже в эти наиболее духовно свободные времена стоял именно так: или – или? И разве это не сковывало все равно в огромной мере все возможности женщин? Для таких нерядовых женщин вставала страшная коллизия между разными гранями их существования, между их возможностями и их неполноценным положением в обществе.

– Но в наше время разве нельзя совместить разные грани в гармонии? – перебил меня мой собеседник.

– Оставим пока в стороне субъективный смысл «гармонии», о которой вы говорите, и посмотрим на дело объективно. Если уверяют, что без ущерба для того и другого женщина может совместить воспитание детей и какую-то другую творческую деятельность, то это ложь и лицемерие, нужные опять-таки для принесения в жертву государственным и мужским интересам свободы развития и осуществления отдельной личности с ее способностями и склонностями. Подумайте здраво. Силы каждого человека не безграничны, они составляют для каждого определенный потенциальный запас. Неужели вы представляете себе, что Леонардо да Винчи – ученый и инженер – не обокрал себя как художника и наоборот? Но так как и то и другое было гениально, а не ординарно, мы на это не сетуем. Выращивание и воспитание детей – это тоже творчество, и оно требует от женщины – прежде всего и больше всего от женщины-матери – огромного количества чувств, забот, времени, чтобы они нормально росли и формировались духовно. Много ли может остаться сверх этого времени и энергии? Если детей много – почти ничего. Не говорите мне о Марии Конопницкой¹⁴. Во-первых, стихи можно писать и готовя обед, во-вторых, и в этой профессии у нее больше души, чем искусства. Мы не знаем, каким крупным поэтом, с каким кругозором она могла бы быть в других условиях, да и насколько хорошо она справлялась сама, помимо чужой помощи, с обязанностями матери. Это весьма скромный пример почти домашнего творчества. Но если даже детей один-два, а работа, в сторону которой направлены дарование и желание, требует широкого, не домашнего размаха, что получалось и что получается?

В прежние века способности женщин, имеющие не специфически женский, а человеческий в широком смысле характер, как правило, не имели возможности ни развиться, ни осуществиться. Они оставались в зародыше, проявляясь лишь как определенные склонности в семейном кругу и оказывая благотворное влияние на воспитание детей. Если же они все-таки получали большую определенность и силу, это приводило к внутренней неудовлетворенности. Такие женщины оказывались недостаточно хорошими матерями (или совсем плохими в случае полного отсутствия призвания к этому) и вместе с тем не давали того полезного, что они могли бы дать в иных сферах деятельности. Относительным успехом их борьба за «неженскую» по традиционным представлениям жизнь увенчивалась редко, и это было связано с огромными жертвами, трудностями, с необходимостью маскировки или решимости стать вне освященных предрассудками граней общества. Так мало ярких примеров этого, что опять, кроме Сафо, приходится назвать папессу Иоанну (насколько мы можем себе ее представить) и Жанну д’Арк…

– Ну а актрисы?

– Да, не всегда и не всюду, но все же были две профессии вне сферы семейных обязанностей, к которым общество открывало для женщины путь, требуя порою их участия, их способностей в любой ущерб семье и материнству, – это правление государством и сцена. Странное сопоставление, и однако это так. В тех монархиях, где женщина, за неимением мужчин, наследовала престол, она оказывалась уже не женщиной в первую очередь, а политическим деятелем. Если у нее не было к этому способностей (что и мужчинам не всегда присуще), она правила номинально. Но были обратные случаи. Создавшаяся ситуация совпадала с дремавшими в женщине склонностями к деятельности отнюдь не семейного характера. Эти склонности могли бы не найти развития в других условиях, но тут они находили почву для созревания – в очень большой мере, естественно, за счет устранения других обязанностей. В результате появлялись такие выдающиеся, искусные, талантливые правительницы, как царица Тамара¹⁵ в Грузии, Елизавета Английская¹⁶ или Екатерина II¹⁷. При всей личной неприятности двух последних.

– Но ведь они могли быть и матерями?

– Да, часто они даже и обязаны были ими быть. Но произвести ребенка на свет еще не значит быть матерью в настоящем смысле слова. Они сводили к минимуму само количество своих деторождений даже в те времена и детей своих не воспитывали. Средства, обычаи, условия придворной жизни освобождали их от этого, а склонности к этому у них не было – они были поглощены другим. Как известно, Екатерина не питала даже самого элементарного материнского чувства к своему сыну.

– Но ведь это ужасно!

– Да. Но если какой-нибудь склонности или какого-нибудь чувства нет, их искусственно не создашь. А кажимость, как и всякое лицемерие, не только ничего не стоит, но, с моей точки зрения, всегда отвратительна. Не лучше ли сделать логический вывод: таким женщинам не следовало бы вообще иметь детей?

– Ну, а актрисы?

– С появлением современного театра, для которого понадобились женщины, первоначально актрисы выходили обычно из актерских же семей, росли в сфере соответствующих интересов, заражались с детства любовью к театру, зародыши их артистических дарований развивались их родителями и средой, и общество примирялось с тем, что в жертву расцветавшему в результате таланту приносились целиком или в основном и семейные, и материнские функции. Какая большая актриса имела много детей и отдавала им жизнь? Конечно, никакая. Большинство из них детей не имели или, имея изредка одного-двух, не тратили на них ни времени, ни сил, а значит настоящими матерями не были. Правда, общество в прошлом никогда не включало актрис полностью в свои признанные рамки, но оно рукоплескало им, потому что они были нужны для его духовной жизни.

– Но ведь не все актрисы были из артистической среды.

– Да, потому что постепенно в XIX веке пример знаменитых актрис становился все заразительней для тех женщин, которые ощущали в себе соответствующие творческие силы, видели ту сферу, в которой женщина уже стояла рядом с мужчиной, воодушевлялись на собственный успех в той же сфере и вырывались в нее обычно ценою жестокой борьбы и страданий, подобно хотя бы Комиссаржевской¹⁸. В других же сферах деятельности подобных прецедентов не было, не было даже слабой надежды добиться чего-то большого, и потому масса других склонностей и способностей оставались до конца неосознанными и тем более неразвитыми. Если отдельные единицы здесь порою все же чего-то добивались, подобно Софье Ковалевской¹⁹, они боролись не только за себя, а и за всех женщин, в которых дремали творческие силы, узурпированные мужчинами как лишь их достояние. Именно поэтому так велика роль хотя бы Жорж Санд²⁰. Пусть в настоящее время мы чувствуем больше недостатки, чем достоинства ее произведений, ее слава, признание ее, введение ее в круг классиков французской литературы имеют колоссальное значение в истории освобождения женщин.

– Но ведь она была и матерью.

– Да, она имела двоих детей, которых прекрасно могла бы не иметь и которых она бросила ради литературной деятельности. А когда опять соединилась с ними, условия ее жизни и их возраст были таковы, что она могла не затруднять себя материнскими обязанностями сверх известного развлечения, а порою даже кокетства, возложив это на других. Во всяком случае они не отнимали время у ее романов – и личных, и литературных.

– Вы к ней строги.

– Вовсе нет, – я не только приемлю ее такую, какой она была, с присущими ей, как и всем, недостатками, но я искренне восхищаюсь ею и думаю о ней с величайшей благодарностью. Разве она своим примером и своим пренебрежением к предрассудкам не способствовала их ломке и не расчищала пути Бичер-Стоу²¹, Джордж Элиот²², Сельме Лагерлёф²³, Этель Войнич²⁴?

– И вам тоже, – улыбнулся он.

– Да, в конечном счете и мне.

– И все-таки были актрисы, никак не уступавшие мужчинам, но не было таких писательниц и художниц, как величайшие мужчины.

– Потому что, во-первых, женщины вне артистической среды редко были способны освободить свои силы для творчества. Идя на компромиссы, стремясь совместить работу и семью. Между тем в этом случае не только дети поглощали слишком много их энергии, времени, а часто, конечно, и эмоций, но и мужья в силу предрассудков препятствовали их работе. Порою в прошлом появлялись художницы, начало творческого пути которых говорит об их очень большом таланте. Такова в XVII веке в Голландии Юдифь Лейстер²⁵, лучшая ученица Хальса²⁶. Но как только она, 26-ти лет, вышла замуж, она, по существу, оставила живопись. А если бы она вышла замуж в 16 лет, она бы и вовсе ничего не создала. Вспомните также, ведь сестра Моцарта²⁷ в раннем детстве проявляла музыкальные способности не меньше, чем он сам. А потом они не были развиты, силы ее были поглощены другим, тем, что, по мнению общества, является долгом женщины. Между тем если на протяжении столетий в прошлом можно назвать лишь редкие попытки женщин заняться литературой и искусством, легко себе представить, что самые большие таланты остались вообще не развитыми из зародышевого состояния, неоформившимися склонностями.

– И все-таки это еще не исчерпывает вопроса, – покачал головой мой спутник. – Ведь и теперь в этих областях и тем более науке не появилось звезд первой величины, а между тем теперь для женщин открыты все дороги.

– Относительно точных наук, а тем самым философии, логического мышления, возможно, еще недостаточно изученная органика мужского мозга, связанная с органикой ниже лежащих клеток, делает мужчину более способным к этой специфической сфере, чем женщину. Но чем больше у женщин мужских клеток, тем больше она способна к тому же и тем больше, вместе с тем, свободна от чисто женских инстинктов, мешающих ее развитию в данном направлении. В историческом масштабе прошло еще мало времени для того, чтобы судить, насколько здесь женщина может встать вровень с мужчиной, но все же и здесь произошли очень большие, в прошлом казавшиеся немыслимыми сдвиги. С другой стороны, вы уже неправы в отношении творческого места женщин в искусстве. С Микеланджело²⁸ или Шекспиром²⁹ мы не можем поставить в один ряд и мужчин нашего времени, потому что это эпоха техники, а не главенствующего в культурной жизни искусства. Беря же современные мерки, надо прямо сказать, что главою всего течения акмеизма является Анна Ахматова³⁰, главою нашей монументальной скульптуры – Вера Мухина³¹, и ни одного мужчину нельзя поставить рядом с ней; да и вообще: кто возглавил нашу скульптуру в XX веке, как не Голубкина³², Мухина, Сарра Лебедева³³? И все это при условиях, все-таки не открывших для женщин все дороги развития наравне с мужчинами.

– Почему?

– Во-первых, многие предрассудки всюду еще не изжиты. Государства поддерживают их в той мере, в какой они остаются для них выгодными. Для них, а не для человечества в целом, ибо для человечества было бы важнее, чтобы оно получило большого художника в лице Юдифи Лейстер или композитора в лице сестры Моцарта, чем прибавление населения на несколько рядовых, ничего особенного не создавших представителей населения. Во-вторых, в наше время государствам, с одной стороны, стало нужно, чтобы женщины работали, и это привело к освобождению таившихся в них разнообразных способностей общечеловеческого, а не специально женского характера. С другой стороны, государства и сейчас все время требуют большого прироста населения в силу тех отнюдь не общечеловеческих интересов, о которых я уже говорила. Поэтому выдвигаются лозунги соединения в жизни женщины на равных правах работы и материнства. Между тем такой лозунг осуществим в известной мере только в узких рамках совмещения рядовой работы с весьма посредственным выполнением рядовых обязанностей по отношению даже к очень небольшому количеству детей. Конечно, уровень этого может быть и выше среднего при высоком духовном уровне женщины, но все это не может дойти до большой высоты в равной мере, ибо силы человека – это отмеренные жизнью силы, а 24 часа в сутках – это 24 часа. Мужчина все равно остается в несравненно более свободных и благоприятных условиях.

Я беру при этом самые лучшие бытовые условия жизни, даже, допустим, идеальные, которые в действительности не существуют. Вы скажете, общественное воспитание, ясли, детские сады? Но, во-первых, после них весь вечер, а то и часть ночи оказываются для женщины заняты хлопотами и заботами о детях, семье. Наличие воспитывающих детей бабушек? Но разве это естественно и не лишает старость заслуженного отдыха? Няни, бонны? Но сейчас даже за границей это возможность только для богачей, а не для рядовой и сверхрядовой интеллигенции; у нас и говорить об этом практически не приходится. Закрытые учебные заведения? Их мало, они не на высоте, и зачем, собственно, если нет вопросов наследования или продолжения знатного рода, иметь детей, чтобы отдавать их в закрытые учебные заведения? А теперь добавьте к этому худшие стороны всего этого в реальности. Явно, раннее общественное воспитание хорошо только на уровне родового строя, во всяком случае в обществе с крайне нивелированным развитием личности. Иначе оно мешает развитию индивидуальности именно в том возрасте, когда закладываются будущие особенности развития человека, до четырех, шести лет. Оно ненормально для современной культуры, оно снижает и притупляет эти особенности и возможности. Кроме того, оно стоит на крайне низком уровне в плане культуры обслуживающего персонала и количества детей на одного представителя этого персонала. Отсюда развитие уже в этом, определяющем будущее, возрасте отупления, бескультурья, а не сеяние богатых и добрых семян. То же можно сказать и о школе, и о закрытых учебных заведениях, за редким исключением зависящих от появления далеко не рядовых воспитателей и педагогов. Добавьте еще к этому, что ясельные и детсадовские условия физически переносят далеко не все дети – эти условия слишком унифицированы, жестки и на каждого отдельного ребенка обращается слишком мало внимания в соответствии с особенностями его организма. У врачей даже появился особый термин – «неясельные дети», которых нельзя держать вне дома, так как иначе они без конца болеют, а матери сидят с ними на бюллетенях. Всегда ли хороши и бабушки, склонные только баловать внуков? Одним словом, и для самих детей крайне важно, чтобы, если уж их произвели на свет, им уделяли львиную долю своего времени и своего сердца, ума, внимания сами матери. И не подумайте, что я против этого. Наоборот. Только заниматься этим должны женщины, призвание которых – материнство, семья, и которые должны иметь возможность без всякой половинчатости посвятить себя этому. Это женщины Льва Толстого; их большинство, поэтому нечего опасаться за то, что род человеческий прекратит свое существование. Но, во-первых, теперь им в силу большей – и неверно отвергавшейся Толстым – культуры достаточно иметь не 17, а двоих-троих детей; во-вторых, не все женщины принадлежат к их числу, и не только отвратительно, как всякое насилие, подчинять их всех необходимости деторождения, но и вредно для общества, ибо, во-первых, из таких женщин никогда не получится хорошая мать, а во-вторых, они принесут обществу гораздо больше пользы деятельностью в области своего настоящего призвания, чем просто добавлением к населению еще нескольких экземпляров. Конечно, всегда есть и будут женщины, которые сами хотят соединить какое-то свое внесемейное призвание с деторождением, но об этом я уже говорила, – это компромисс, не дающий максимально возможных положительных результатов ни в той, ни в другой области. Особенно это относится, конечно, к творческой работе. Творчество требует, в отличие от рядовой, заурядной работы, огромной свободы человека, временами всего его, без оглядки на какие-нибудь другие обязанности и заботы. Половинчатость всегда остается половинчатостью. Она может даже дать при благоприятных условиях «гармоничную жизнь» в хорошем смысле среднего или несколько повышенного уровня, но не может привести человека к созданию чего-либо действительно большого без ущерба для обеих сторон деятельности. Исключения вроде Леонардо, во-первых, тоже, как я говорила, не только дополняли, но и приносили ущерб разным сторонам его творчества, во-вторых, речь здесь идет о различных сторонах только творчества, только осуществления духовного «я», а не о бытовых и тому подобных жизненных обязанностях. Между тем само воспитание девочек в плане внушения им мысли о том, что, кем бы они ни были, они также должны быть и матерями, делая эту мысль для них привычной, отвлекает их от многих других интересов, которыми гораздо чаще, шире, глубже заполняется детство мальчиков. В результате и способность мыслить, и широта кругозора все-таки в массе преобладает у мальчиков, а у выдающихся мальчиков развивается свободнее, смелее, последовательнее, чем у большинства выдающихся девочек.

– Ну хорошо, но все-таки имя Склодовской-Кюри³⁴ стоит в ряду величин первого ранга в области науки, а она имела детей.

– Имела, да. Но разве она сама их воспитывала, не говоря о бытовых заботах, разве она тратила на них сколько-нибудь значительное время и силы? В данном случае условия быта ей позволяли заниматься детьми не больше, чем ими занимаются отцы. Хемингуэй³⁵ любил, когда к нему приезжали в гости «его мальчики», но можете ли вы себе представить его жертвующим своими творческими часами и потребностями ради повседневных забот о них? Те же условия быта и возможности постороннего воспитания позволили детям Кюри более или менее нормально вырасти. Но, как правило, это «более или менее» не означает хорошего детства, если матери целиком посвящены другому своему призванию. Известно, какое тяжелое и одинокое детство было у дочери Софьи Ковалевской. Появление этой дочери совсем не было ей нужно. И если бы она ее не имела, общество потеряло бы очень мало, в то время как если она по внешним или внутренним причинам оказалась бы вынужденной принести в жертву ребенку свой талант исследователя, потеря была бы совсем иной по значению и величине. А сколько талантов таким образом погибло и погибает среди женщин! Аналог Ковалевской хотя бы и Анна Ахматова. Я знаю ее сына³⁶, и он сам мне говорил, что у него никогда не было матери, что даже не было и нет никакой взаимной любви между ними. Он был ей не нужен и, если бы она не сбыла его на руки жившей в другом месте бабушки, он ей только мешал бы, снижая ее творческие возможности, да и ту жизненную свободу, которая питала чувствами и впечатлениями творчество.

Кстати, поскольку мы заговорили о Склодовской-Кюри, вы сами признали, что мы имеем здесь дело с научной величиной первого ранга. И близких к этому величин мы найдем уже немало в разных областях культуры, не только на сцене. А ведь надо учитывать, что широкая традиция сценической деятельности женщин насчитывает более двух столетий, между тем как сколько-нибудь широкое участие женщин в других видах творчества началось совсем недавно. Груз же предрассудков, мешающих этому и поддерживающихся официально вплоть до наших дней, пробуждается в них в детстве окружающей средой и мешает своевременному и полному развитию их творческих возможностей.

– Каковы же ваши идеальные выводы о судьбах женщин?

– Таковы же, как и в отношении жизни человека вообще. Идеалом является свободное развитие личности со всеми ее возможностями, склонностями, способностями, а затем осуществление их, наиболее полная реализация на деле призвания человека, и это в равной мере относится к мужчине и к женщине. Пусть те женщины, которые имеют склонность к материнству и семейной жизни, будут матерями, – дети и детство, все человечество только выиграют от наличия таких матерей. А то, что это будут делать не все женщины и не в таком количестве, о котором мечтал Толстой, – это тоже не во вред человечеству. Если прирост населения станет меньше, людям будет легче жить и каждый человек будет лишь дороже стоить. Помните, кажется, в романе «Успех» Фейхтвангера один из героев говорит, что не хочет иметь детей, ибо прирост населения удешевляет стоимость пушечного мяса. Во всяком случае для людей важнее подумать не о количестве населения, а о качестве – ив физическом, и в духовном отношении, и с точки зрения улучшения человеческой жизни и возможностей счастья. Женщины-матери по призванию счастливы его выполнением и делают огромное дело – создают, выращивают, воспитывают новых людей, как и педагоги по призванию вроде Макаренко³⁷. Но надо бросить в отношении женщин предрассудки и помехи, мешающие им вместо этого (не считая компромиссных случаев сознательного, внутренне непреодолимого половинчатого соединения того и другого) заниматься чем-то совсем другим и нести бытовые заботы не больше, чем мужчины. Надо и в отношении их отбросить представление о том, что из Эйнштейна мог бы выйти Макаренко и наоборот. Одним словом, только если каждая женщина будет решать все вопросы своей судьбы, включая и вопрос о материнстве, в соответствии со своими истинными склонностями, стремлениями и желаниями, будучи свободной в этом отношении от уз воспитания, предрассудков, суда официального или обывательского общественного мнения и имея реальные возможности построить свою жизнь в соответствии с особенностями своей натуры, – только тогда смогут максимально развиться и с наибольшей пользой для человечества осуществиться способности женщины – и матери, и вовсе не матери. Или если не максимально – для этого еще очень много нужно просто даже материальных условий, – то по крайней мере не меньше, чем у мужчин.

– А как быть с теми женщинами, которые не имеют никаких склонностей или склонность к праздности и удовольствиям?

– Я не говорю о пустых людях – ведь мужчины тоже такие бывают. Тех что ни заставь делать – они ничего хорошего не сделают. Женщины такого рода не бывают ни хорошими матерями, ни хорошими работниками, тем более они не могут ни в чем проявить творчества. Между прочим, – добавила я, помолчав, – не я одна из познания себя самой и жизни пришла к таким общим мыслям. Физиологи устанавливают разные типы женщин, выделяя категорию не склонных или даже враждебных к материнству. Дело, здесь, видимо, в постепенном усложнении высшей нервной системы у человека, в том числе и у женщин, что ведет к росту интеллектуальной жизни и ее запросов по сравнению с прочими потребностями организма. Другой фактор, еще более бесспорный, – рост самой культуры человеческого общества и перемещение, опять-таки, центра тяжести запросов в сферы духовно-интеллектуальные и духовно-творческие. Конечно, не у всех, и тем более не у всех в равной мере. Кто-то из писателей – чуть ли не Анатоль Франс³⁸, хотя я не уверена, – в утопии будущего учитывает дальнейшее развитие этого процесса у женщин и резко делит их в будущем на женщин-матерей и женщин, живущих, подобно мужчинам, прежде всего интеллектуальной жизнью и творческой работой, при наличии, конечно, и промежуточного типа. Таков, несомненно, ход развития человеческого общества, и препятствовать этому законами, моральными предрассудками, воспитанием – значит совершать насилие над женской половиной рода человеческого. А никакое насилие не может привести ни к чему хорошему, так же как и лицемерие. Я ненавижу и то и другое.

– Вы анархистка? – засмеялся капитан.

– К сожалению, анархизм – утопия, и я в него не верю. Но в идеале я крайне склонна к нему по натуре. Во всяком случае, если абсолютная свобода невозможна, я всегда за максимально возможную свободу человеческой личности. Культ свободы – культ моей жизни, моих идеалов.

Поезд подошел к Ростову-на-Дону, и мой спутник предложил мне выйти. Север с его хмурым небом был уже так далек, солнце сияло по-южному, тени ложились четкими, резкими пятнами на перрон станции… Я ощущала удовольствие от тепла и яркого света, весело щуря глаза на любознательного собеседника, вот уже два дня ведущего один и тот же разговор. По его задумчивости я ощущала, что этот разговор еще не окончен.

Вечером, когда мы ехали мимо зеленых кубанских станиц, капитан пришел опять и разговор возобновился под стук колес, мягкий и убаюкивающий в голубоватых сумерках, повисших за окном вагона.

– Я вижу, что вы не сердитесь на меня за бесконечные вопросы, – сказал он. – Между тем мне хочется, воспользовавшись этим, задать еще несколько, и притом касающихся уже лично вас. Можно?

– Попробуйте. Если я не захочу отвечать, я вам скажу. Я для этого достаточно прямой человек.

– Вы сами относитесь к категории женщин, имеющих призвание к творчеству и не чувствующих потребности иметь детей? Не так ли?

– Совершенно верно. Я не ощущаю ложного стыда и признаюсь в этом, хотя нередко меня за это осуждают.

– Но не думаете ли вы, что вы теряете какие-то большие, неизвестные вам радости, отказываясь от детей? Не думаете ли вы, что имея детей, вы были бы охвачены такой любовью к ним, что все прочее отступило бы на второй план и сами заботы о детях были бы для вас счастьем?

– Хорошо, давайте рассуждать отвлеченно, взвешивая все стороны вопроса. Жизнь моя сейчас полна, я не чувствую, что мне не хватает чего-то, за исключением некоторых нужных для моей работы обстоятельств, от меня не зависящих, ну вроде заграничных поездок. Зачем же рисковать ненужными поисками от добра добра и от цельности к раздвоенности? Погнавшись за радостями, в которых я не испытываю потребности, я могу не обрести их и потерять радости, которыми я владею, непоправимо испортив свою жизнь, поскольку подобные опыты необратимы. Ведь радость есть и в уходе за больными, и в спасении жизни человека хирургическим ножом. Но у меня нет стремления к этим радостям, потому что нет склонности к медицине. Значит и радости эти я не смогла бы испытать. Каждому свое!

Но предположим все же, что дети дали бы мне большие неизвестные радости и пробудили бы во мне большую любовь. Представим себе даже, что то и другое было бы так велико, что я стала бы не я, разлюбила бы все, что люблю, и приобрела призвание к домашним заботам, быту, воспитанию. Было бы это лучше с точки зрения человеческой пользы? Стало бы одной рядовой матерью и двумя-тремя людьми в мире больше, но стало бы меньше одним талантливым ученым, автором, лектором. Не стану скромничать, я думаю, что в этом качестве я гораздо более полезна и важна. И даже с точки зрения пользы для детей (имею в виду молодежь). Разве для воспитания юношей и девушек не важно наличие именно таких педагогов, которые, не имея собственной, захватывающей их время и силы семьи, уделяют молодежи особенно много времени и дружбы? А поверьте, никто у нас на кафедре не выступает в подобной роли так щедро и свободно, как я. Сама дружба студентов со взрослыми (помимо родителей) крайне важна. Поверьте, моя маленькая кухня – это своего рода исповедальня, где, кроме вопросов о курсовых и дипломных работах, мне раскрываются тайны духовной жизни, события личной жизни, и от меня ждут помощи и совета в таких вопросах юности, о которых с родителями обычно не говорят. Я очень часто близкий друг и товарищ своим ученикам именно потому, что у меня нет своих детей и специально им посвященных забот. Не забудьте, что и у Макаренко, и у других более ранних знаменитых педагогов не было своих детей.

Кроме того, высказанное мною предположение о возможности изменения ясно выраженного призвания абсолютно нереально. Я не смогла бы перестать быть собою, я для этого слишком ярко выраженная индивидуальность. На примере многих женщин, имевших определенное призвание и цельно отдавшихся ему, мы видим, что появление детей только осложняло их жизнь, создавало мучительную раздвоенность, особенно в нынешних бытовых и материальных условиях. Даже в моем настоящем положении я чувствую, что мне не хватает времени, сил, жизни, чтобы успеть осуществить все то, что я хочу осуществить и на что сознаю себя способной, а в смысле качества гораздо более, чем это видно из моих поспешных работ. Мне не хватает 24 часов в сутки. Чтобы их максимально использовать, я во многих радостях себе отказываю, я привыкла жертвовать меньшими своими потребностями ради больших, я привыкла концентрироваться на основном, отбрасывая второстепенное. Последние годы я почти не читаю беллетристику, я лишний раз не иду ни в кино, ни в театр, выбирая только то, что для меня особенно важно видеть. Я любила раньше рисовать, но я давно вычеркнула это удовольствие из своей жизни, чтобы пустое дилетантство не отвлекало меня от области, в которой я могу сделать нечто не дилетантское, а ценное и настоящее. Я не могу жить без прочного фундамента любви, да, это фундамент даже для самого творчества, – такова моя натура. Но ради любви я допускаю лишь минимум бытовых забот, отнимающих время. Много ли нужно двум взрослым, самостоятельным людям? Ради творческой независимости я пренебрегаю материальными выгодами и не трачу время на их достижение, во многом себя ограничивая. Я должна много спать, иначе я теряю трудоспособность. Я сильна, но не так уж вынослива физически. И ради сохранения трудоспособности я вынуждена с этим считаться. Однако как мне всегда досадно, что я трачу столько времени на сон!

Теперь представим себе, что моя склонность к творческой работе и соответствующая потребность независимости не поглощаются любовью к детям, которые однако у меня есть. Может оказаться, что мое призвание настолько сильнее любви к ним, что я делаюсь такой же плохой матерью, как хотя бы Софья Ковалевская или Анна Ахматова. Имею ли я право рисковать такой возможностью? Нет! По моему убеждению, надо быть или хорошей матерью, – как и педагогом, и врачом, – или не быть ею совсем. Все то, от чего зависят человеческие жизни, должно быть неизмеримо больше, чем остальное, связано с любовью и с чувством огромной ответственности.

Все это имеет решающее значение даже в условиях компромиссной внутренней раздвоенности и при высоком материальном уровне жизни – большой квартире, изолированном кабинете для работы, няне, хорошей воспитательнице, занятой детьми… Но возвращаясь к моей жизни, можно сказать о полной невозможности таких условий. Всю жизнь мы с мужем жили и живем в одной комнате, всю жизнь наши средства весьма ограничены. Тот идеальный уровень, о котором я говорю, для кого вообще практически возможен? Но даже наше стремление улучшить свою жизнь в том плане, о котором идет речь, уже принесло бы в жертву материальным выгодам наше время, нашу творческую свободу, даже в тех размерах, в которых они осуществимы. Что же бы представляла моя жизнь, если бы у меня были дети? Мои заботы сверх выполнения служебных обязанностей так возросли бы, что я еле успевала бы с ними справляться, даже если бы значительную часть работы оплачивала. Появились бы такие заботы и обязанности, которые не оплатишь. Иметь живущую у тебя домработницу в одной или даже в двух комнатах, – это ад. Не иметь ее – это значит потерять огромное количество времени, идущего отнюдь не на творчество, которое за редчайшими случаями вовсе не совпадает с выполнением служебных обязанностей. Пришлось бы выкраивать время за счет сна, за счет самого необходимого отдыха и физического, и духовного при самых ограниченных результатах от этого в итоге. Все это было бы в недопустимой мере снижением трудоспособности и отказом от удовлетворения даже тех духовных запросов, которых требует само творчество. Но и этого мало. Сама творческая работа нуждается в определенной обстановке – в изолированности, тишине, отсутствии в течение целого ряда часов чего-либо, прерывающего ход мыслей, сосредоточенность. При наличии в двух и тем более одной комнате ребенка это абсолютно невозможно. Какой же был бы выход?

Или отдать ребенка воспитываться куда-то вне дома – но зачем тогда иметь ребенка, да еще без всякой нужды в нем, пока его не было? Чтобы испытывать только вечные угрызения совести, не дав ему счастливого детства и сняв с себя ответственность за формирование из него человека? Или пожертвовать собою, своим призванием, своими творческими возможностями ради ребенка и удовольствоваться работой, сводящейся к достаточно посредственному, рядовому выполнению служебных обязанностей? Не думаю, что я была бы на это способна. И не думаю, что объективно, с точки зрения общественной пользы, это было бы желательно. Полная неудовлетворенности, остро ощущая невозможность осуществить свое настоящее «я», не могла бы я быть хорошей матерью. А каждый приносит максимум пользы и может сделать нечто большое и хорошее, только следуя призванию, сконцентрировав на нем свои силы, не разбрасываясь, отстраняя все, даже хорошее, но для данного человека второстепенное или ненужное, чтобы оно не могло отвлечь от главного и помешать его осуществлению.

– Однако ведь у многих нет такой определенности призвания и способностей или во всяком случае ясного понимания себя.

– Такие люди обычно и не совершают чего-либо значительного. Я имею в виду не их, а тех, у кого призвание ярко выражено. Их жизнь должна этим и предопределяться, чтобы их способности и таланты не растратились зря, не разменялись на мелкую монету. Это не значит, что я с пренебрежением отношусь к рядовым людям, работающим в скромной сфере и совмещающим ее диапазон с семейными заботами. Таково большинство. И оно так же необходимо в жизни, как и исключения. Но для того чтобы одаренность этих исключений не потерялась для человечества, не следует подходить к ним с меркой большинства. У призвания и творчества свои законы, и притом очень суровые. Это совершенно ясно, когда внимательно и непредвзято присмотришься к жизни без розовых очков и без обывательской морали. Из тех женщин, которых я знаю по работе, интенсивно творчески работают немногие, хотя они и числятся научными работниками. Большинство, раз в жизни защитив весьма среднюю диссертацию, изредка (ради сохранения своего места и положения, не говоря в лучшем случае об известной потребности этого) выпуская статьи, ограничиваются в основном исполнением своих служебных обязанностей, после которых вынуждены тратить оставшееся время на семью, на детей, а потом и внуков, да и то далеко не всегда настолько, чтобы действительно обеспечить детям долю забот, которая нужна для их детского счастья и для их тщательного воспитания. Те же женщины, которые действительно творчески работают сверх выполнения служебных обязанностей, или не имеют детей, или имеют занятых их воспитанием бабушек, способных это успешно взять на себя, или достигают творческой свободы, когда дети их выросли, а внуков пока нет. А сколько таких примеров, как талантливая молодая актриса Попова³⁹, которая ушла от мужа, мешавшего ее творческой самоотдаче, отдала маленького сына своей матери, живущей отдельно, и считает, что она сделала ошибку, обзаведясь семьей, лишившей ее возможности по-настоящему работать. Все это не совсем так просто и легко, как кажется по романам, пьесам и фильмам, показывающим людей и жизнь не такими, как они есть, а такими, как они желательны с официальной точки зрения. Между тем такой показ внушает людям непонимание себя и реальной жизни, массу предрассудков, привычку мерить все и всех на один аршин, и в результате создается ложное обывательское сознание и совершаются многие жизненные ошибки. Уметь вопреки всему этому смотреть на все прямо и бороться против предрассудков, сковывающих многообразие человеческих склонностей и способностей, по моему убеждению, очень важно и полезно, как всякая борьба собственным примером за человеческую свободу.

– А вам не кажется, что это эгоизм?

– Нет, не кажется. Эгоизм – приносить в жертву себе интересы и счастье других, оказывать насилие, ничего и никого не любить, не приносить в жизни никакой пользы, – причем последняя, так сказать пассивная, форма эгоизма наименее вредна и наиболее простительна. Но какой же эгоизм в служении своему призванию, в бескорыстной, рожденной только внутренней потребностью отдаче себя, своего времени, своих сил, даже многих своих второстепенных запросов и радостей творчеству, вносящему ту ли иную долю ценностей в сокровищницу человечества? Почему же похвально заботиться о детях или больных, а эгоизм – напряженная работа писателя, художника, ученого? Разве плоды их работы меньше нужны людям? Как обеднела бы жизнь без их труда, как упали бы духовные запросы людей и возможности удовлетворения этих запросов! И то и другое одинаково нужно. Необходимо в идеале, чтобы каждый делал то, что наиболее любит, выбрав главное, отказавшись от лишнего или мешающего, без всякой оглядки на предрассудки или рутинные мнения. Люди не шаблонны, и нельзя подходить к ним с одной меркой на уровне их нынешнего культурного и индивидуального развития, – это их калечит, не дает развиться присущим им способностям.

– Но вы не станете отрицать того, что если не эгоизм, то эгоцентризм присущ обычно творческим натурам?

– Нет, этого я отрицать не стану, хотя это имеет место в очень разной мере и формах. Но я уже сказала, что творчеству присущи свои особые, и притом очень жесткие и суровые, законы. Возьмите мать или полностью приверженного своему делу педагога: они все силы вкладывают в развитие других «я», отдавая себя им. Это тоже творчество, но особого порядка. Между тем писатель, художник, ученый, чтобы быть таковым, должен максимально развить свое собственное «я». Плоды выражения и осуществления своего «я» он тоже отдает людям, но косвенно, и именно через свое собственное «я», охраняя его свободу, его потребность в часах одиночества и пребывания с самим собой, чтобы беспрепятственно отдаться своим чувствам, не отрываясь от них, погрузившись в них, находя им нужное воплощение. Никто не должен ему в это время мешать и отвлекать его от самого себя, от заключенного в нем самом отражения реальности, художественное и научное выражение которого он может создавать только наедине с собой, чтобы потом оно стало достоянием людей. Это нередко развивается в определенные формы характера. Вспомните, что Чайковский⁴⁰ «любил людей лишь издали», как он говорил. Гёте⁴¹ оберегал себя от очень многого в жизни, чтобы зря не истратить свои силы. Многие художники эпохи Возрождения, когда возможности для развития творческих сторон человеческой личности достигли крайнего напряжения, не имели семьи и даже не имели почти совсем какой-либо личной жизни вне творчества. Это можно сказать и о Леонардо да Винчи⁴², и о Микеланджело. Да, это эгоцентризм, но эгоцентризм, необходимый для творчества, им рожденный и отнюдь не равнозначный эгоизму, который, наоборот, всегда достояние частной, личной жизни. Эгоцентризм творческих натур часто неизбежно связан со многими личными жертвами и самоотречением ради главного – творчества. Опять-таки, надо смотреть на вещи шире и свободнее, чтобы понять это, а не следовать шаблонным нормам обывательской морали. Мерить всех на один аршин – не значит ли это втискивать в прокрустово ложе человеческие индивидуальности, ставшие в процессе культурного развития общества такими многообразными и сложными, что к ним не применимы уже в полной мере даже представления об обязательности законов природы и всех природных инстинктов. И то и другое очень различно проявляется в разных людях, нередко играя подчиненную роль или атрофируясь под действием иных, особых, специфически человеческих, духовных и интеллектуальных запросов и черт, приобретенных человеческим родом за тысячелетия его существования. Не стрижка всех под одну гребенку, а максимально возможная свобода осуществления всех положительных свойств каждой человеческой индивидуальности – залог и счастья человечества, и наиболее полного, всестороннего, богатого воплощения всех человеческих способностей и талантов. А разве не в этом богатство человечества?

– Послушайте, – засмеялся мой собеседник, – мы с вами опять ушли в сторону отвлеченных рассуждений. У вас поразительная склонность к общим выводам. Я удивляюсь, что вы не стали философом. А ведь я хотел сегодня говорить с вами конкретно о вас.

– В отношении философии, – улыбнулась я, – не вы один меня упрекаете. Мой заведующий кафедрой профессор Каргер⁴³ как-то полушутливо спросил меня: скажите, что было раньше в вашей жизни – начало занятий философией или первый поцелуй? И мне пришлось сознаться, что философия открылась для меня раньше поцелуев, с 14 лет! Если же перевести на личную почву вопрос об эгоцентризме, то, видимо, я должна признаться, что, кроме него, у меня и эгоизма немало.

– Думаю, что быть вашим мужем – задача не из легких! – капитан смеялся весело и заразительно, может быть, довольный, что разговор перешел в иную плоскость, свернув с пути утомивших его отвлеченных вопросов.

– Быть моим мужем и трудно, и легко, – это уж кому как, – ответила я в том же полушутливом тоне. – Конечно, я не отвечаю очень многим требованиям, предъявляемым к женам. Например, мой нежно любящий меня отец⁴⁴ всегда говорит, что если бы по ошибке женился на такой, как я, выгнал бы меня на третий день из дома. Но зато я имею и многие достоинства. Я уважаю чужую личность и чужую свободу. Если я не отвергаю какого-либо человека, то я приемлю его с полной терпимостью таким, каков он есть. Я абсолютно лишена властности и желания командовать или перевоспитывать кого-либо. Я пренебрегаю материальными вопросами жизни. Я не капризна. У меня достаточно ровный, выдержанный, хороший характер. Вам кажется, всего этого мало? Тот, кто ищет жену в обычном смысле слова, а не друга и возлюбленную, не может мною удовольствоваться.

– А что вы требуете от мужа? Может быть, вашим мужем быть нелегко с точки зрения ваших требований?

– Ну что ж, постараюсь ответить на этот вопрос, хотя это не так уж просто. Легко сказать самое основное: я требую взаимной большой поэтической и романтической любви. Но сказать об этом – еще не значит сказать все. Мне надо, чтобы муж любил и принимал меня такой, как я есть, уважая мою индивидуальность и мою свободу, не пытаясь меня переделать и «починить». Гораздо труднее определить, что должно быть присуще ему самому. Во всяком случае, это должна быть незаурядная, не прозаическая, не обыденная личность. Конечно, он должен обладать большим умом, сильным характером, человеческим благородством, культурой. Без этих черт я человека не полюбила бы. Но и не всякого ими обладающего я могла бы полюбить. К этой основе, как всегда, присоединяется еще масса неуловимого в смысле обаяния внешних черт, физического склада, определяющих влечение, ведущее в любви.

– А если вы бы ошиблись в своем представлении о нем или в характере его любви?

– Я разлюбила бы, а значит, ушла бы.

– Вы не цените стойкость семьи?

– Нет, нисколько. Я ценю только любовь. Без нее брак, с моей точки зрения, невозможен. Брак в настоящем смысле слова.

– Ну а если бы ваш муж обязательно хотел иметь детей?

– Я бы все равно на это не согласилась. И если бы муж из-за этого меня покинул, это означало бы, что я для него больше средство, чем цель, он не любит меня такую, как я есть, а значит, вообще недостаточно меня любит. Я должна быть для его личного счастья главным, а дети – второстепенным. Если бы для него это было наоборот, значит, его любовь недостаточно велика для брака, для совместной жизни, для прочного союза. В области страсти, привязанности, нежности я должна быть на первом месте – меньшим в браке я не могла бы удовольствоваться.

– Значит, он должен вас так любить, чтобы принести вам даже такую жертву – отказаться от детей! А почему он не может потребовать от вашей любви к нему обратной жертвы – чтобы вы ради него имели детей, хотя и не хотите этого?

– Потому что это принципиально разные жертвы, и по характеру, и по величине. Я уже говорила вам, как, с моей точки зрения, важно призвание в жизни человека. Поскольку весь основной объем затрат времени, сил, забот, обязанностей в отношении детей ложится на женщину, а не мужчину, по существу (а в наших условиях в огромной мере), постольку это означает для женщины отказ от полного осуществления ее творческого призвания, от своего «я», а для мужчины – нет. Поэтому, во-первых, этот вопрос должна решать женщина, – ее жизнь, а не его, в большей степени от этого решения зависит. Во-вторых, как я уже говорила, требование это привело бы меня к сознанию, что я (именно мое «я») недостаточно любима, к разочарованию, к тому, что в конце концов я бы разлюбила. А разлюбив, я бы ушла. Ничто, даже в итоге длительной борьбы и больших страданий, не могло бы убить меня такую, как я есть, и жажды собственного, а не навязанного мне даже любовью самоосуществления.

– А разве отказ от детей не жертва призванием со стороны мужчины?

– Вы сами смеетесь, говоря об этом. Идет ли когда-нибудь в жизни речь о мужчине, главное человеческое призвание которого – быть отцом? Самые жаждущие иметь детей мужчины не берут на себя и не могут взять женских, материнских обязанностей, освободив от них жену и сведя ее роль к роли отца. В жизненной деятельности мужчин дети – это всегда так или иначе нечто, не занимающее главного места. А если так, то мужчины не имеют права решать этот вопрос против воли женщин. Ведь это то же самое, как если бы я, страстно любя цветы и желая иметь цветник, не развела его сама, а заставила бы своего мужа, оторвав половину времени (а то и больше) от любимой им творческой работы совсем в другой области, копать землю для меня, сажать цветы, тратить на это свои направленные по призванию совсем в другую сторону силы и давать мне возможность после моей собственной, тоже совсем другой работы, отдыхать в этом не мною выращенном и ухоженном цветнике и получать от него удовольствие. Не кажется ли вам, что это и есть настоящий эгоизм и насилие над другой личностью? Разве это совместимо с настоящей любовью?

– И однако многие мужчины уходят от жен, если те не дают им детей.

– Ну и что же? Значит, они недостаточно любят этих женщин, не любят их такими, каковы они есть, не видят главное личное счастье в их взаимной любви. А без этого, – опять я повторяю, – настоящий брак для меня невозможен. Только тогда, когда в нем главное – любовь и принятие друг друга с высшей терпимостью, без всякого насилия, а все остальное второстепенно, только тогда это брак, для меня приемлемый.

– Как видите, мы и установили, что быть вашим мужем все-таки трудно.

– Как кому, могу я повторить.

– Во всяком случае, редко кому было бы легко.

– Но вы можете не сомневаться также, что редко кого я могла бы выбрать и полюбить. И еще реже кого-нибудь могла бы избрать мужем.

– И, однако, все-таки нашли.

– Нашла.

– А если бы не нашли или ошиблись?

– Не вышла бы замуж или, выйдя по ошибке, развелась бы.

– И жили бы без любви? Ведь вы сами сказали, что ее фундамент необходим вам даже для вашего творчества.

– Но я вам уже говорила, что я не святая и не синий чулок. У меня, конечно, были бы «любови», правда, не думаю, что много, – чувства мои во всем сильны и длительны. Но были бы любови без брака, без связывания жизней в одну жизнь, были бы, пока разногласия не уничтожали бы чувство одной из сторон.

– А если бы призвание и творческая деятельность ваша и вашего мужа мешали постоянной жизни вместе?

– Это было бы очень тяжело. Но можно было бы придумать разные компромиссные выходы из положения, а часть времени все-таки жить даже врозь. Настоящая любовь выдерживает разлуки и придает времени, проведенному вместе, особо яркое счастье.

Некоторое время мы сидели молча, как будто исчерпав тему разговора.

– Вы странная женщина, – сказал капитан задумчиво.

– Может быть, вы хотите сказать, что я вообще не женщина? – спросила я чуть насмешливо.

– О нет, совсем наоборот, – вырвалось у него с невольной горячностью.

Наши глаза встретились. Я выдержала спокойно его долгий взгляд, и не я, а он опустил ресницы. Я оказалась сильнее в этом мгновенном поединке, как обычно в подобных случаях. Странная вещь! Я – существо страстное, темпераментное, чувственное – к чему скрывать? Но мой темперамент удивительно разборчив, крайне избирателен, если можно так сказать. Очень редкий мужчина может его затронуть. В большинстве случаев реакция совсем отсутствует. В этом основа моей свободы и уверенности в общении с мужчинами, того товарищества и той дружбы, которые всю жизнь меня с ними связывали, поскольку как люди, по характеру, интересам, вкусам, они, как правило, были в большинстве случаев гораздо ближе мне, чем женщины. Но при этом они для меня люди, и я подхожу к ним как человек, а не специфически как женщина. Когда-то, когда мне было 18 лет и я была членом веселой студенческой бригады⁴⁵, состоявшей, кроме меня, из одних мальчишек, звавших меня Абраша, один человек сказал: «Какой она хороший товарищ, но только для парней, а не для девушек». Что делать? У меня был мальчишеский склад характера. У меня много мужского в характере, в натуре теперь.

И однако как я должна была с самой ранней юности бояться своего женского темперамента! Его трудно затронуть. Но зато если уж он просыпается, то это буря, пожар, страсть, нечто такое, что может сжечь и меня, и других. К счастью, рано разгоревшись в огромное пламя, он озарил счастьем и наполнил красотой всю мою жизнь. Это пламя горит и теперь не менее могучим, но уже гораздо более ровным, ясным огнем. Сколькими годами оно испытано!

Так думаю я, оставшись одна. Мой спутник ушел. Я лежу, и мысли роятся в моей голове.

Да, при том, что я могу, шутя, пофлиртовать, при том, что я отдаю должное мужской красоте и люблю видеть красивых мужчин, моя безграничная, единственная, с пятнадцати лет мною завладевшая любовь абсолютно незыблема. Она мое счастье, она основа всего в моей жизни. Она дает мне спокойствие, силу, уверенность для развития самого моего «я» с его запросами, стремлениями, исканиями и достижениями.

Вспоминая длительный разговор с каперангом, я думаю также о своей потребности или хотя бы вечном стремлении додумывать все до конца. Склонность к самоанализу тоже? И да, и нет – во всяком случае, странная. Я осмысливаю и облекаю в ясные – по возможности – понятия свои свойства, свои чувства, свои желания. Но это никак не исключает моей непосредственности, ибо я очень непосредственна в восприятии, в импульсах и всегда следую импульсам чувств, хотя и умею отдать себе в них отчет. Я люблю называть все без лицемерия своими именами, размышляя головой о чувстве сердца. И при этом у меня не создается, как правило, внутреннего разлада. В отношении чувств я достаточно цельна. А разум, осмыслив чувства и вытекающие из них желания, становится лишь слугою в достижении самого сильного из них, поняв преобладание именно его, необходимость ради него отказаться от более мелких стремлений, ему мешающих, отыскивая пути для достижения цели и ставя на службу ее осуществления волю. Да, и воля моя такова. Она не идет против чувств и желаний, которые мною полностью овладели, она только борется яростно и упорно за их реализацию. Такая же своеобразная и странная в обычном смысле воля, как и самоанализ… Не так ли? Дело разума – понять, объяснить чувство, отдать отчет в возможных последствиях рожденных чувством желаний, но не подавить чувство, не вступить с ним в борьбу, даже постигнув его риск. Дело воли – добиваться осуществления желаний, диктуемых чувством, используя при этом пути, подсказанные разумом. Такова схема моего существа.

Конечно, я всегда остро чувствую, что в силу не зависящих от меня обстоятельств (хотя бы чрезмерной загрузки педагогической, а не научной работой) я никогда не осуществлю то, что хотела бы, и так, как хотела бы, в области науки. Жертвовать ради нее путешествиями я не хочу – я слишком люблю жизнь, природу, впечатления, я не кабинетное существо. А в художественно-литературной области, которая для меня вечно является чем-то попутным, но неизбежным в силу органической склонности, я не поднимусь над дилетантизмом по целому ряду причин. Но все, что я могу, я сделаю. И на базе нашей великой прочной любви, сливающей воедино две жизни и разные, но так пришлифованные с юности и дополняющие друг друга характеры. Сделаю, страстно стремлюсь сделать…

Откуда эта жажда осуществления себя, своих возможностей и способностей, так властно и неудержимо мною владеющая, рожденная не мыслью, не сознанием, а сидящая в самом моем существе? Не знаю. Это нечто от меня не зависящее, не зависящее от сознательной воли, какой-то страстный и неотвратимый инстинкт творчества. Может быть, в основе его лежит честолюбие? Я не раз задавала себе этот вопрос. Нет, особенно если под честолюбием понимать стремление к успеху, к известности, к высокому жизненному положению и тем более к материальным благам. Если бы это было так, я бы не писала стихи только для себя, предпочитая полную независимость известности даже за счет более полного развития своих поэтических способностей и поднятия над дилетантским уровнем благодаря общению с читательской и литературной средой. Да и как искусствовед я в ином плане использовала бы свои данные, иное место занимала бы на работе, иные ставила бы перед собой цели. Нет, всем этим я пренебрегаю.

Правда, мне отнюдь не чужда другая сторона честолюбия. Мне ужасно думать о том, что мое «я» – этот неповторимый, как всякая индивидуальность, микрокосмос с его мыслями и чувствами – канет в Лету. Бессмертие не индивидуальное меня не интересует. Но мне хочется, чтобы какая-то часть меня – и не только меня, того, кто моя любовь, тех, кто мои друзья, – жила после меня в памяти людей, в моих стихах, в моих книгах. Поэтому мне хотелось бы, чтобы все то, что я пишу, не погибло.

И все-таки даже этим нельзя объяснить непреодолимой потребности в творчестве, присущей моей натуре, на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло. Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать. Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможности человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища.

Мне присуща также властная потребность и в творчестве, и в жизни быть самою собою, не подавлять, а свободно проявлять свое «я», следуя его возможностям, запросам и стремлениям, даже если в них входит, наряду с известной оригинальностью, эпигонство. Это ведь тоже я. И так как во всем этом, с моей точки зрения, кроется нечто важное и нужное не только для меня, не только для каждого человека, но и для человечества, индивидуальный пример такой борьбы за самого себя, как и индивидуальный протест против всякого насилия, всегда бывал полезен людям. Есть индивидуализм – и индивидуализм. Один – эгоистический, жесткий, направленный против людей, опирающийся на насилие; другой – отстаивающий в своей свободе право каждого человека на свободу, на развитие и осуществление своих положительных возможностей, на собственный выбор во всем этом своего пути, на связанное с этим счастье и на отрицание всякого насилия.

Это все для меня давно продумано, давно для меня ясно. Я люблю жить с ясными мыслями, с ясным, пусть даже далеко не легким пониманием и себя, и окружающего.

Так я лежу и думаю, но спутник мой не заставляет себя долго ждать.

– Вы знаете, что мы уже скоро приедем, – говорит он, входя. – А я не вижу у вас никаких приготовлений.

– Но мне нечего приготавливать к приезду. Ведь у меня почти нет вещей.

– Счастливая ниспровергательница предрассудков! У меня зато масса вещей. Я должен везти то, что было забыто, то, что вдруг понадобилось на месте, то, чего нет в магазинах Кисловодска…

– О, вы примерный муж!

– Не совсем так. Достаточно сказать, что я бы лучше отправился не в лоно семьи, а попутешествовать с вами. И знаете, я боюсь, что буду скучать по возможности задавать вам вопросы. Я так привык к этому за дорогу!

– Ну что же, спешите воспользоваться остатками дороги – она кончается.

– Хорошо, если вам не надо укладывать вещи, а я уже уложил.

Он садится и задумывается. Потом смотрит на меня серьезным, вопросительным взглядом, к которому за дорогу я тоже уже привыкла.

– Как вы не боитесь и почему вам интересно ехать к достаточно диким народностям, вместо того чтобы отдохнуть среди культурной, интеллигентной публики? Что за странная тяга к дикарям?

– Потому что для меня не существует слово «дикарь» в том смысле, в каком его привыкли применять современные «цивилизованные» обыватели. Человечество в своем развитии прошло, а другие народы, отстав исторически, проходят разные ступени культуры. Каждой ступени присущи свое мировоззрение, свои этические правила, свои художественные достижения и человеческие ценности. Каждый, кто является носителем особенностей этой культуры, вовсе не дикарь, он лишь человек, стоящий на особой, отличной от нас, стадии общественного развития. В этом смысле и людоеды – не дикари. И думаю, что я могла бы, как Миклухо-Маклай⁴⁶, найти не только интерес в изучении открытых им племен, но и добрые отношения с ними. Надо только иметь самому уважение и человеческое расположение к подобным «дикарям» и не мерить их своей меркой, а подойти к ним с меркой их собственной, поняв ее, проникнув в ее законы. Для меня понятие «дикарь» применимо совсем к другому – к тем, кто, живя на той или иной стадии культуры и цивилизации, не в состоянии или не желает встать на ее уровень, жить в соответствии с ее культурными ценностями, как, например, в нашу эпоху в разных цивилизованных странах всякие люди-звери, люди-хулиганы, люди-тупицы, те, кто хотя бы (не говоря о большем) ломает просто ради забавы деревья в лесу, отбивает в садах руки статуям, переворачивает скамьи и урны. Это не носители и не представители никакой культуры, ни современной, ни даже людоедской. Между тем знакомство с культурами прошлого, уходящего и уже невозвратимого, пока еще оно не исчезло, интересно и исторически, и этнографически, и искусствоведчески, и в силу тяги к непосредственности вместо приевшегося обывательства, к необычайности с точки зрения нашей повседневности, к экзотической романтичности… Все эти интересы мне присущи. Я с удовольствием попутешествовала бы также по Африке.

Капитан с явным удовольствием мне улыбается и неожиданно переводит разговор на другое:

– Послушайте, а почему бы вам не доехать до Кисловодска? Вы можете оттуда, а не из Пятигорска начать свое путешествие.

– Нет, это будет только лишняя задержка в пути, – отвечаю я, думая про себя: едва ли вашей жене доставило бы удовольствие, если бы с вами приехала в Кисловодск неожиданная попутчица; да и вам в связи с этим, насколько я себе представляю, угрожали бы домашние неприятности.

– Значит, мы больше не увидимся?

– Почему? Может быть, мы когда-нибудь и увидимся в Ленинграде. Но, может быть, даже лучше, если мы не встретимся. Знаете, поэтичность воспоминаний о некоторых знакомствах увеличивается от их кратковременности. И иногда бываешь откровенен именно с тем человеком, которого не думаешь когда-нибудь еще раз увидеть.

Во время нашего разговора мимо окон мелькали одна за другой причудливо очерченные отдельные горы, мимо которых поезд идет после Минеральных Вод. Вот, наконец, и Пятигорск.

Капитан выходит проводить меня на перрон. Мы жмем друг другу руки. Поезд трогается. Мой спутник долго еще машет мне рукой, высовываясь с площадки вагона. И в глазах моих все еще его мягкая улыбка и хорошая, светлая печаль его взгляда.

Я остаюсь одна на перроне.