Самиздат конца 1980-х – начала 1990-х и немногочисленные смелые публикации в официальных СМИ проложили дорогу разнообразным независимым газетам и интеллектуальным журналам.
В конце периода перестройки содержание официальных изданий сильно изменилось. 26 января 1990 года был принят закон «О языках в БССР» (закон «Аб мовах у БССР»)[943]. По этому закону беларусский язык объявлялся единственным государственным языком в республике, что означало крутой поворот в государственной культурной политике. После первых свободных парламентских выборов в марте и мае 1990 года в Верховном Совете БССР двенадцатого созыва (через год переименованном в Верховный Совет Республики Беларусь) образовалась влиятельная, хотя и небольшая (67 депутатов из 347) парламентская оппозиция. Большинство в оппозиционном Демократическом клубе (Дэмакратычны парламенцкі клуб) составляли известные интеллектуалы.
Оппозиция выступала за суверенитет Республики Беларусь, основанный на демократических принципах и гражданских свободах, включая свободу печати и слова. После провального путча в Москве на внеочередной, пятой сессии 25 августа 1991 года Верховный Совет БССР наконец конституционным законом провозгласил суверенитет. Однако правительство (Кабинет министров) во главе с Вячеславом Кебичем (Вячаслаў Кебіч, 1936–2020), бывшим секретарем Минского горкома КПБ, оставалось довольно консервативным. Даже в самые демократические годы (1991–1994) оно нередко вмешивалось в содержание публикаций в государственных периодических изданиях. Цензура снова появилась в республике после первых президентских выборов в Беларуси, в 1993 и начале 1994 года.
Президентские выборы 1994 года привели к установлению авторитарного режима. После референдума 1995-го, парламентского кризиса 1996-го и массовых протестов весны того же года отношения между интеллектуалами, властью и народом значительно охладели[944].
Народная потребность в поддержке интеллигенции развеялась, это была горькая правда: «Народ нас покинул, и мы на самом деле абсолютно ему не нужны»[945]. Другим печальным последствием было восстановление цензуры и возврат государственного контроля над СМИ. Последнее происходило постепенно и все же стало неожиданностью для интеллектуалов. В апреле 2002 года государство инкорпорировало трибуну беларусской интеллигенции «ЛiМ» и другие ведущие интеллектуальные периодические издания в издательский холдинг «Літаратура i мастацтва»[946]. Ее редакция, как и редакции ежемесячников «Крынiца», «Полымя», «Нёман», «Маладосць», были объединены и подчинены правительству.
После короткого периода молчания и замешательства интеллектуалы встали перед выбором: вступить на поле открытой политической борьбы или спрятаться в «башне из слоновой кости» и подчиниться действующей власти. После напряженной политической конфронтации Зенон Позняк эмигрировал, а Алесь Беляцкий основал правозащитный центр «Вясна-96». Другие – например, бывший участник «Тутэйшых» Алесь Бадак, – стали сотрудничать с такими проправительственными периодическими изданиями, как «Беларусь сегодня» (ранее – «Советская Белоруссия»).
Тогда же появились разнообразные интеллектуальные проекты, созданные интеллектуалами и для интеллектуалов. Среди них были периодические издания «Наша нiва» (1991), «Фрагменты» (1996) под редакцией Игоря Бобкова и «ARCHE» (1998) под редакцией Валерки Булгакова. В то время как «Фрагменты» занимались исследованием политического и культурного колониализма и возможностью применения постколониальной теории к анализу советского и постсоветского общества, ARCHE занял позиции ведущего независимого исторического журнала. Все три издания основали свои книжные серии, в которых в том числе выходили и актуальные зарубежные исследования.
Ежемесячник «Наша нiва» под редакцией Сергея Дубавца (1991–1996 годы) стал ведущей интеллектуальной газетой[947]. Позиция «Нашай нівы» и ее редакторов отражала всю сложность интеллектуальных поисков на рубеже двух эпох. С одной стороны, этот важный интеллектуальный проект оставался в диалоге с другими культурами и поддерживал идею глобальной интеллектуальной взаимосвязи. С другой стороны, ему сложно было избежать ловушки национализма.
К концу советской эпохи и с появлением новых СМИ и информационных технологий все больше интеллектуалов находили свой собственный голос и платформу для высказываний. Однако Беларусь оказалась в уникальной ситуации. В конце 2000-х – начале 2010-х годов, когда вдохновленные стремительным распространением глобальной сети Интернет исследователи соглашались с мыслью об избыточности самиздата, беларусские независимые издания целенаправленно подвергались запрете и цензуре со стороны государства, а книги, журналы и газеты все чаще печатались за границей.
В какой степени может использоваться этот опыт эпохи позднего социализма для понимания сегодняшней ситуации, когда репрессии охватывают все уровни общества (а не только интеллигенцию, о которой шла речь в этой книге), делая почти невозможными альтернативную культуру и свободное выражение мнений? В ситуации, когда, как кажется, уже не может существовать никакого «между», а только «или – или»?
В отличие от советского государства, авторитарный режим в Беларуси не осознал необходимость поддержки культуры, что привело к ее полному провалу, а возможно – и к ее полному отсутствию. Нельзя, однако, исключать, что именно таким образом официальная культура была защищена от возникновения сопротивления изнутри, как это происходило в советском обществе.
И все же возможно и даже вероятно, что то самое пространство «между», о котором шла речь выше, продолжает жить своей жизнью – незамеченное и, как это было в советское время, презираемое большинством интеллектуалов. Одним из последствий репрессий и вынужденной новой волны эмиграции стала не столько поляризация беларусского культурного поля (едва ли возможная, поскольку официальная культура как его антагонист попросту отсутствует), сколько его отрыв от потребителя культурной продукции и от контекста, в котором культурный продукт обычно рождается[948].
Таким образом, возможна ситуация, когда альтернативные культурные пространства и продукты создаются, но существуют в своеобразном замкнутом пространстве «для себя», как это во многом происходило с самиздатом. Парадоксальным образом такие оторванные от контекста культурные продукты (и их создатели) могут оказаться в той самой ловушке «нерелевантности, неактуальности», в которую, по мнению С. Ушакина, попали советские диссиденты после распада Советского Союза. Ловушке, которая возникла в том числе из-за настаивания на жесткой дихотомии сотрудничества и сопротивления; нежелания или невозможности видеть и признавать разнообразные формы последнего; замечать (и включать) тех, кто по разным причинам оказался в серой (а точнее, пестрой) зоне «между» и чьи микроакты культурного несогласия (через действие, мысль, письмо, чтение) позволяют удерживать боковые двери культурного разнообразия приоткрытыми.
Более того, современный беларусский опыт представляет собой уникальную возможность для пересмотра наработок исследователей сопротивления в советском обществе. Майкл Дэвид-Фокс как-то заметил в середине 2000-х годов, что современные историки «…к счастью, безусловно, не могут сами испытать сталинизм»[949]. Сказанное, несомненно, справедливо и в отношении динамики репрессий и сопротивления в период позднего социализма. И все же историки, к большому сожалению для затронутых обществ, сегодня имеют возможность приблизиться к феноменам, которые, как казалось, остались в прошлом. История, конечно, не повторяется буквально, но ее отдельные явления частично воспроизводятся теми, кто, возможно, желал бы ее повторения.