В 1795 году, после трех разделов Речи Посполитой, Екатерина II включила всю территорию современной Беларуси в состав Российской империи. Однако процесс русификации, нацеленный на нейтрализацию культурного влияния польскоязычной шляхты и превращение местных жителей в подданных империи, начался в этом регионе раньше, еще после первого раздела Польши в 1772 году. В результате к началу XIX века беларусский язык сохранился только как язык местных жителей и повседневного общения, хотя были и некоторые исключения. Например, в младших и старших классах школ всех конфессий в 1815–1830 годах Закон Божий все еще преподавался на местном языке[144]. Также цитаделью публичного использования беларусского языка оставалась греко-католическая (униатская) церковь, которая проводила на нем службы вплоть до ее ликвидации в 1839 году[145].

По мере усиления процессов унификации ужесточалась и государственная цензура, а власти стремились полностью контролировать оборот периодики и литературы на всей территории империи[146]. Ограничения стали еще более жесткими после подавления Ноябрьского (1830–1831) и Январского (1863–1864) восстаний. С 1840-х годов исторические территории Беларуси и Литвы стали обозначаться в официальных документах как «Северо-Западный край»[147]. В указе 1859 года Александр II ограничил издательскую деятельность на латинском алфавите в Царстве Польском, тем самым фактически прекратив печать на беларусском языке, так как для передачи письменного беларусского языка в то время преимущественно использовалась латиница (или «латинка»).

По утверждению Арнольда Мак-Миллина, правительство также «наложило эмбарго» на использование беларусского языка в общественных учреждениях, таких как школы, церкви и суды[148]. Красноречивым примером является история с переводом на беларусский язык поэмы Адама Мицкевича «Пан Тадеуш», для которого драматург Вицент Дунин-Марцинкевич (1880–1884) использовал латинский алфавит: в 1859 году власти сочли его подозрительным и конфисковали. Наличие двух версий беларусского письма – латинской и кириллической – дополнительно осложняло формирование литературного языка, как и конфронтация между православной и католической шляхтой[149]: кириллица была неприемлема для польскоязычной шляхты, а российская имперская администрация не допускала использования латинского алфавита в изданиях на беларусском языке.

Однако несмотря на цензуру и политический контроль, и Ноябрьское, и Январское восстания способствовали подъему беларусского национального движения. Вторая половина XIX века стала новой эпохой, с которой началась современная история Беларуси. Отмена крепостного права и политико-культурная деполонизация, инициированная властями, привели к укреплению местных идентичностей и стали триггером модернизации. В результате усилилась социальная мобильность, и крестьяне получили возможность более активно участвовать в общественной и политической жизни[150]. Параллельно социальную диверсификацию усиливал процесс так называемого «разбора шляхты»[151], целью которого было поражение в правах и сокращение шляхецкого сословия: после подавления восстания 1863–1864 годов польскоязычная беларусская шляхта подверглась репрессиям и экспроприации владений; от нее также требовали подтверждения дворянского статуса, что зачастую было невозможно. Лишившись статуса и поместий, среднее и обедневшее дворянство стало плодородной почвой для роста новой национальной интеллигенции. В этой среде, хорошо знакомой с крестьянской жизнью, вновь возник интерес к беларусской культуре и беларусскому языку.

Как показывает Дарюс Сталюнас, в многонациональной Российской империи широко применялась тактика «разделяй и властвуй». В отношении национальных меньшинств использовались разнообразные схемы поддержки или дискриминации – в зависимости от целей, которых хотела достичь правящая элита[152]. Та же стратегия была задействована и относительно определенных социальных групп, чтобы пресечь горизонтальную солидарность, принципиально важную для национальной консолидации[153].

Таким образом, политические, социальные и экономические реформы нацеливались в основном на крестьянство, поскольку ожидалось, что крестьяне с их слабо выраженной национальной идентичностью окажутся наиболее простой мишенью политики ассимиляции или аккультурации. Однако внутренние конфликты служили дополнительным импульсом для нарождавшихся и формировавшихся групп интеллигенции. Им приходилось усиливать свою активность, вовлекая в нее крестьян и рабочих.

В то же время, как отмечают историки, политика имперской ассимиляции и русификации никогда не была достаточно последовательной и настойчивой, чтобы довести до конца поглощение других народов[154]. Правительству не хватало материальной базы и кадров, чтобы организовать унифицированную систему массового образования в западных губерниях[155]. Его усилия были зачастую несогласованными. Например, православные студенты, получившие образование за государственный счет, обязаны были его отработать – в качестве учителей в западных губерниях[156]. Однако нехватка русскоязычных учителей ощущалась и в конце XIX века, поэтому родной язык иногда оставался языком обучения в сельских начальных школах[157]. Помимо этого существовали нелегальные беларусские, польские и литовские школы, благотворительные общества и публичные библиотеки[158].

По данным первой российской переписи населения 1897 года, подавляющее большинство жителей на территории современной Беларуси – 70,4 % – были православными, тогда как католики и иудеи составляли соответственно 13,5 % и 14 %[159]. Как показала перепись, 97 % беларусов принадлежало к крестьянству. Грамотными на беларусских территориях были 13,5 % жителей[160]. Благодаря «черте оседлости», введенной в 1792 году, доля евреев в беларусских (и украинских) регионах была выше, чем в центре империи, и межэтнические контакты происходили чаще.

Славянское происхождение беларусского языка, его сходство с русским и польским (в отличие от литовского или финского) ослабляли беларусское национальное движение. Беларусская интеллигенция никогда не говорила лишь на родном языке – она всегда была многоязычной. А власти считали и язык, и этническое родство прямым доказательством «русскости», а потому, по их мнению, можно было обойтись без культурной автономии для Беларуси[161]. Другой причиной была концентрация миграционных потоков в границах империи: большинство беларусов переезжало работать или учиться в Петербург, Вильну (Вильнюс), Киев, Харьков и Дерпт (Тарту) и лишь немногие – за границу. Без поддержки эмигрантского сообщества было почти невозможно печатать книги, запрещенные российской цензурой[162]. Микалай Пачкаев подсчитал, что в XIX веке за пределами Российской империи было напечатано всего тридцать восемь изданий на беларусском языке, и все – латинским алфавитом[163].

В XIX и начале XX века отдельные представители шляхты и интеллигенции предпринимали попытки использовать беларусский язык как литературный. Однако, как отметил литературовед Алесь Беляцкий, нарождавшаяся беларусская интеллигенция не находила понимания и поддержки у своих современников:

Не считая узкого, в каждом конкретном случае, круга друзей и знакомых, которые поддерживали поэтические упражнения основателей, они были совершенно одиноки. Не было национального, а потому и литературного движения, не было общей беларусской идеи, и трудно было разглядеть хоть какие-то перспективы[164].

Рудольф А. Марк доказывает, что в первой половине XIX века интерес польской (или, скорее, полонизированной) шляхты к беларусской крестьянской культуре был все еще культурно-этнографическим, а не политическим[165]. В 1844 году Ян Чачот (Czeczot, 1796–1847), выпускник Виленского университета и друг Адама Мицкевича, опубликовал сборник беларусских народных песен «Народные песни с Немана с оригиналами на славяно-кривичском языке» («Piosenki wieśniacze z nad Niemna z dołączeniem pierwotwornych w mowie słowiańsko-krewickiej»). В 1846 году в газете «Виленский курьер» под редакцией Адама Гонория Киркора (1818–1886) вышла пасторальная пьеса Дунина-Марцинкевича «Идиллия» («Sielanka»)[166]. Она была написана на польском, но многие диалоги крестьян были на беларусском.

В 1862–1863 годах Комитет Январского восстания на территориях бывшего Великого княжества Литовского выпустил семь номеров газеты «Мужицкая правда» («Mužyckaja prauda»). Эта публикация была в основном связана с именем революционера Кастуся Калиновского (Канстанцін-Вінцэнт Каліноўскі, 1838–1864). «Мужицкая правда», подписанная псевдонимом «Яська – хозяин из-под Вильни» («Jaśko haspadar z pad Wilni»), печаталась на беларусском языке (латинским алфавитом). Ее влияние еще долго сохранялось и в XIX, и в XX веке. Она поднимала вопросы социальной справедливости для крестьян, призывала к просвещению и образованию. В первом выпуске заявлялось: «Пусть все знают, что мы не только можем кормить других нашим хлебом, но и более того, учить других нашей мужицкой правде»[167].

Томас Берд и Янка Запрудник предполагают, что эту газету печатали в Минске, Гродно и Вильне, и она циркулировала не только в границах современной Беларуси, но и за ее пределами, на территориях Латвии и Литвы[168]. В марте 1864 года, перед казнью, Калиновский написал еще один текст на беларусском языке – «Письма из-под виселицы» («Listy s pad szubienicy»), символическое завещание беларусскому народу, где мотивы политического освобождения из-под власти империи и необходимости национального самоопределения выражены более сильно[169]. Продолжая линию Калиновского, один из бывших участников Январского восстания пытался издавать в Цюрихе совместную беларусско-литовско-польскую газету «Сговор» (или «Общественный сговор», «Zmowa-Kuopos-Susitarimas-Hromadzki Zhowor»). В 1870 году вышел ее единственный номер[170].

В 1889 году в газете «Минский листок» напечатали беларусское стихотворение Янки Лучины (псевдоним Ивана Неслуховского, 1851–1897)[171]. С тех пор беларусские стихи появлялись в этой русскоязычной газете регулярно. В том же году там напечатали анонимное стихотворение «Тарас на Парнасе», написанное в первой половине века и до того распространявшееся в рукописных копиях[172]. В 1905 году в той же газете (сменившей название на «Северо-Западный край») появилось знаменитое стихотворение Янки Купалы (псевдоним Ивана Луцевича, 1882–1942) «Мужик» – его первое произведение, опубликованное на беларусском языке.

Почти одновременно с Янкой Лучиной участник Январского восстания Франтишек Богушевич (Францішак Багушэвіч, 1840–1900) издал два беларусскоязычных сборника стихов: «Беларусская дудка» («Дудка беларуская», 1891) и «Беларусский смычок» («Смык беларускі», 1894). Оба сборника были опубликованы в Кракове и Познани с помощью польских активистов. Первая книга вышла тиражом в три тысячи экземпляров и была ввезена в Российскую империю нелегально[173]. Выход этих публикаций ознаменовал собой начало беларусского национализма[174].

В 1913 году Вацлав Ластовский вспоминал, что в это же время происходило активное распространение неподцензурной рукописной литературы: «Всем известно, что в наших селах в те времена, когда запрещалось публиковать беларусские книги, ходили рукописные тетрадки с разными стихами, сатирами, поэмами»[175].

В целом до русской революции 1905 года беларусские тексты на кириллице иногда печатались в разрешенных газетах (таких, как «Минский листок»), но авторы, писавшие на «латинке», были вынуждены обходить цензурные запреты, публикуясь за границей или неофициально.

Ярчайшими примерами неофициальной печати являются два номера нелегальной газеты «Гомон», выпущенной в 1884 году беларусским студенческим сообществом в Санкт-Петербурге. Газета под названием «Гомон. Белорусское социально-революционное обозрение» печаталась на двух языках, русском и беларусском, и была одной из первых попыток беларусской интеллигенции познакомить широкую публику со своими идеями и публично объявить о своей миссии[176]. Газета печаталась на гектографе с рукописного текста. Издатели «Гомона» призывали к формированию независимой беларусской интеллигенции, которая служила бы беларусской нации, потому что «беларусский народ как нация плебейская ждет еще появления своей интеллигенции»[177].

Идеи социального освобождения были в сильной степени вдохновлены идеологией народнического движения в Российской империи и точно так же предопределили будущую склонность интеллигенции к социализму. Несмотря на это, русский и местный социализмы во многих отношениях различались. Социал-демократы в центре империи были в основном озабочены судьбой обездоленных русских и еврейских рабочих, а нарождавшаяся интеллигенция на перифериях призывала к «двойному» освобождению крестьян – социальному и национальному[178].

Польские революционные круги (и особенно ППС – Польская социалистическая партия, Polska Partia Socialistyczna) также были заинтересованы в пропаганде своих идей среди местного крестьянства. Для этой цели они публиковали в Тильзите брошюры на беларусском языке и контрабандой переправляли их на территорию Российской империи. Одна из самых известных – «Дядя Антон, или Разговор обо всем, что болит, а почему болит – не знаем» («Dziadz’ka Anton, al’bo hutarka ab usim chysta shto balits’, a chamu balits’ – ne znaem») – была издана в 1892 году[179].

В начале XX века многие участники национального движения на беларусских территориях все еще страдали от ощущения, что они опоздали. В 1918 году Антон Луцкевич (1884–1942), идеолог и активист национального движения, писал:

Но недаром XIX век считается веком возрождения национальностей: та сила, которая возродила чехов, украинцев, литовцев, латышей, эстонцев и других, наконец пробудила от сна и беларусов, – и беларусский народ, переступая порог XX столетия, уже имел в душе своей большой запас творческой энергии, которая ждала только подходящего момента, чтобы пробиться наружу[180].

В 1902–1903 годах была основана первая беларусская политическая партия – Беларусская социалистическая громада (Беларуская сацыялістычная грамада, БСГ)[181]. С самого начала интеллигенция составляла ядро и большинство членов этой партии. Среди ее руководителей были Антон и Иван (1881–1919) Луцкевичи, Алаиза Пашкевич (псевдоним Цётка, 1876–1916), Алесь Бурбис (1885–1922), Казимир Кастравицкий (псевдоним Карусь Каганец, 1868–1918) и Вацлав Ивановский (1880–1943). Партия требовала социальной эмансипации: возврата земель крестьянам, улучшения условий труда, бесплатной медицины, свободы слова и совести. Кроме того, БСГ отстаивала идею национального освобождения, права на автономию (идея независимости беларусских земель оформилась позже) и общего образования на беларусском языке[182]. Уже в 1903 году Ивановский подпольно напечатал на гектографе газету «Свобода» («Свабода»). Но тираж в двести экземпляров не дошел до читателя, так как издатель уничтожил его во избежание репрессий[183]. Судьба других публикаций – таких, как небольшие сборники рождественских и пасхальных стихов и рассказов, напечатанных в Санкт-Петербурге на том же гектографе, – была более удачной. Их распространяли студенты, возвращавшиеся на каникулы из столицы в свои родные места[184].

12 декабря 1904 года Николай II подписал указ, смягчивший запреты на издательскую деятельность на родных языках. Благодаря первой русской революции 1905 года и Манифесту 17 октября в Российской империи появились гражданские свободы. В ответ интеллигенция почти сразу же инициировала различные образовательные и издательские проекты. В 1906 году в Санкт-Петербурге выпускник Петербургского технологического института Вацлав Ивановский основал издательское товарищество с говорящим названием «Заглянет солнце и в наше оконце» («Загляне сонцэ і ў нашэ ваконцэ»). В этом предприятии участвовали жена Ивановского Сабина, его брат Юрий (Ежи, 1876–1965), библиотекарь Петербургского императорского университета и доктор истории и филологии Бронислав Эпимах-Шипило (Браніслаў Эпімах-Шыпіла) и другие. Как указано в учредительном соглашении, шестеро из семи основателей издательства были дворянского происхождения (см. ил. 2)[185]. Согласно подсчетам Степана Александровича (Сцяпан Александровiч), с 1906 по 1914 год это товарищество выпустило 38 наименований беларусских книг и брошюр на кириллице и латинице суммарным тиражом в сто тысяч экземпляров[186]. Кроме беларусских писателей они публиковали переводы произведений Антона Чехова, Элизы Ожешко и Адама Мицкевича. Именно это издательство ввело в литературу Янку Купалу, будущего народного поэта Беларуси. Его стихотворные сборники «Жалейка» (1908) и «Путем жизни» («Шляхам жыцця», 1913) были опубликованы тиражами 4300 и 3000 экземпляров.

Ил. 1. Соглашение об учреждении книгоиздательского товарищества «Заглянет солнце и в наше оконце», подписанное 5 мая 1906 года. Фрагмент. Источник: https://web.archive.org/web/20180909192443/http://archives.gov.by/index.php?id=420663 (дата обращения 17 февраля 2024)

В 1906 году в Минске было также основано книжное издательство «Минчук»[187], а в 1905–1914 годах в Минске и Вильне появились и другие[188]. Из-за нехватки людей и финансов большинство из них просуществовало недолго. Как бы подводя итоги, Язеп Лесик (Язэп Лесiк) в 1923 году писал, что работа на ниве национального возрождения была тяжела и неблагодарна: ее не приветствовали ни духовенство, ни крестьянство. Как царские власти, так и их враги, русские социалисты, писал Лесик, считали ее вредной[189]. Даже после смягчения цензуры беларусские издатели работали в очень стесненных условиях. Не только политические журналы, но и художественные произведения могли быть конфискованы и уничтожены после публикации. Редакторам и издателям часто приходилось искать способы избежать уголовных обвинений, а писатели обычно прибегали к псевдонимам.

Одним из важнейших просветительских проектов БСГ стали первые легальные беларусскоязычные газеты «Наша доля» (1906) и «Наша нива» (1906–1914), которые первоначально были партийными органами. Царская цензура сочла «Нашу долю» радикальной и запретила после выхода шести выпусков[190]. «Наша нива» начала регулярно выходить в Вильне в 1906 году. Главными редакторами этого издания в разные периоды были Зигмунт Вольский (Зыгмунт Вольскі), Александр Власов (Аляксандр Уласаў, 1874–1941) и Янка Купала. По словам Власова, «Наша нива» ставила на первое место культурную и национальную работу и стала одним из важнейших успехов «беларусского возрождения» («беларускага адраджэння»), как его называли современники[191]. Она заложила основы беларусского литературного языка, беларусской литературы, а возможно, даже беларусской нации[192]. За девять лет издания этой газеты слово «нашанивский» стало самостоятельным термином. «Наша нива» печаталась кириллицей и латиницей (до 1912 года), освещала самые разные темы – от сельского хозяйства до уголовной хроники – и стремилась охватить широкий круг читателей. В то же время ее издателям было важно провести границу между «Нашей нивой» и другими, похожими и конкурирующими национальными проектами. Особенно серьезной проблемой для беларусского национализма была близость соседних языков и культур[193]. В то же время, как отметил Пер Андерс Рудлинг, «Наша нива» ни в коем случае не была проектом радикального национализма. Она часто выказывала солидарность с другими угнетенными нациями, что было нетипично до того времени[194].

В нарождавшемся беларусском национализме первой трети XX века важную роль играли споры о «еврейском вопросе». Их участники часто заявляли о неразделимости судеб евреев и беларусов и настаивали на праве евреев жить на территории Беларуси «в ее этнографических границах». Кроме того, в более радикальном варианте евреи и беларусы объявлялись единственными полноправными жителями этих территорий[195]. Беларусские евреи были в числе участников беларусского национального движения и создателей беларусского литературного языка[196]. Одной из самых видных фигур был поэт и писатель Змитрок Бядуля (псевдоним Самуила Плавника, 1886–1941), яркий активист беларусского культурного возрождения. Бядуля стремился наладить мирные отношения между беларусами, в основном крестьянами, и евреями – торговцами и ремесленниками. Он говорил о беларусской земле как об истинной родине еврейского народа и противопоставлял ее коренным русским территориям, где в начале XX века господствовала нетерпимость[197].

Алесь Смалянчук и другие историки утверждают, что беларусское национальное движение в начале XX века проявляло примечательную открытость к национальным меньшинствам и идее федерации[198]. Что касается последней, беларусские активисты были связаны с «крайовцами» и увлечены идеей «крайовости» (krajowość) – традицией мультиэтничности польско-литовского пограничья[199]. Одновременно с «Нашей нивой» братья Луцкевичи участвовали в издании «Вечерней газеты» (1912–1915) на русском языке и газеты «Курьер крайовы» (1912–1914) на польском. Они также опубликовали на идише обзор беларусского движения в газете «Ди идише вельт» в 1913 году[200]. Отлично владея языками и зная контекст, Луцкевичи обращались к русско- и польскоязычным жителям бывшего Великого княжества Литовского, но также – и в первую очередь – к интеллектуалам Варшавы и Санкт-Петербурга, убеждая их в легитимности беларусского проекта[201].

Возможно, из-за своей социалистической ориентации «Наша нива» укрепила особую версию беларусской идентичности: на ее страницах беларусы часто изображались как бессловесные и униженные люди. Одной из целей было убедить беларусских крестьян, что их положение невыносимо, и побудить к действиям. Яркий пример – стихотворение Янки Купалы «А кто там идет?» («А хто там iдзе?»), написанное в 1905–1907 годах и опубликованное в его первом стихотворном сборнике «Жалейка» в Санкт-Петербурге[202]. В нем беларусы – бедные, угнетенные, влачащие невыносимое существование – хотят «людьми зваться» и требуют, чтобы с ними обращались по-человечески.

28 июля 1914 года разразилась Первая мировая война. Она принесла на территорию Беларуси стремительную смену внешней власти, опустошение и экономический кризис, породила потоки беженцев. Наступление немецких войск вынудило редакцию «Нашей нивы» эвакуироваться из Вильны, издание газеты прекратилось. В начале октября 1915 года Вильна и вся территория Западной Беларуси оказались под немецкой оккупацией. 1,3 миллиона беженцев переместились с беларусских территорий на восток, побужденные к этому (или, скорее, обманутые) царским правительством. Главные образовательные и культурные учреждения были эвакуированы в отдаленные губернии империи. Некоторые интеллектуалы – такие, как писатель и литературный критик Максим Горецкий (Максiм Гарэцкi, 1893–1939), – вступили в армию. Другие, как поэт и писатель Якуб Колас (псевдоним Константина Мицкевича, 1882–1956), эвакуировались. Третьи, как Янка Купала, замолчали почти на весь период войны и последующего революционного хаоса.

Война, как любая радикальная трансформация общества, парадоксальным образом открывала новые возможности. Немецкие оккупанты внедрили полноценное школьное обучение на беларусском языке. 13 ноября 1915 года, когда бо́льшая часть современной Беларуси была под немецким контролем, в Вильне открылась первая беларусская школа. Стали стремительно появляться разнообразные курсы подготовки учителей школ и училищ[203]. С 15 февраля 1916 года в Вильне раз в две недели выходила беларусскоязычная газета «Гоман»[204]. К концу войны и после двух русских революций 1917 года беларусская интеллектуальная жизнь оживилась, хотя к тому времени ее центр переместился в Минск, где 25 марта 1918 года была провозглашена Беларусская Народная Республика (БНР)[205]. Так в первые десятилетия XX века появились два доминирующих и отчасти конкурирующих центра беларусской культуры – Вильно и Минск.