С осени 1942 года к Сопротивлению начали переходить люди и общественные круги, прежде в нем не участвовавшие. Важным проявлением этого стал рост числа тех, кто бежал из страны через Испанию. Действительно, пик подобной эмиграции пришелся на первые три месяца 1943 года. Поток людей, тайно переходящих через Пиренеи, оказался столь велик, что французская полиция не могла сдержать его, и немецкие власти решили создать вдоль границы запретную зону, где не разрешалось передвигаться без пропуска. В операции было задействовано не менее 3170 солдат. Но, несмотря на эти драконовские меры, с ноября 1942 года до освобождения Франции в Испанию смогло бежать около 23 тысяч человек, хотя каждый месяц примерно шесть сотен задерживалось полицией (Робер Бело). Так что речь шла о массовом общественном явлении. Несколько тысяч беглецов сразу же влились в ряды бойцов «Сражающейся Франции». Впрочем, среди них были разные люди: к подпольщикам, стремящимся добраться до Лондона, добавились военные из Армии перемирия, которые хотели продолжить борьбу в Северной Африке, а также молодежь, бежавшая от обязательной трудовой повинности. Примером второй категории служит полковник Поль Пайоль: кадровый офицер, служивший до войны во 2-м бюро, он перешел после поражения в армию Виши. Он был тогда сторонником Национальной революции и при этом верил, что Петен ведет двойную игру, поэтому продолжил работать в контрразведке, используя в качестве прикрытия сельскохозяйственное предприятие. Его основной мишенью стали агенты абвера, но следил он и за голлистами и коммунистами, сотрудничая с Бюро по борьбе с антинациональной подрывной деятельностью. Когда эту службу распустили под давлением оккупантов, Пайоль разочаровался в Виши. В ноябре 1942 года его стали активно разыскивать немцы, и в следующем месяце он бежал через Испанию в Алжир, где вскоре возглавил контрразведку генерала Жиро.

Немало других признаков с конца 1942 года свидетельствовали о размывании границ между подпольем и обществом в целом. Например, антигерманские манифестации, в которые выливались похороны сбитых английских летчиков или казненных подпольщиков, были явлением, конечно, не новым, но они ширились по всей Франции, несмотря на слежку и запреты. В октябре 1942 года в письме, адресованном Би-би-си и перехваченном цензурой, Люсьенна Клоарек рассказывала о трагедии, постигшей ее семью. Ее старший брат Робер, 29-летний железнодорожник, арестованный немецкой полицией в мае 1942 года, через четыре месяца был расстрелян за участие в Сопротивлении. Описывая заупокойную службу, проведенную 11 сентября в Руане, Люсьенна упоминала о «толпе» незнакомых ей людей: «Многим из них пришлось остаться на улице, так как здание церкви не могло вместить всех». Церемония превратилась в «настоящую безмолвную манифестацию», патриотический настрой которой не оставлял сомнений: гроб был покрыт трехцветным знаменем, а «многие пришли с сине-бело-красными значками». 1 ноября того же года писатель Леон Верт, нашедший убежище на границе департаментов Юра и Эн[141], описывал в своем дневнике похороны девяти членов экипажа британского бомбардировщика, сбитого немецкой ПВО, в Луане (департамент Сона и Луара[142]). Он рассказывает о «воодушевленной толпе», «от двух до трех тысяч человек… явившихся отовсюду», гробах, усыпанных цветами, словах «Пали за свободу всего мира», начертанных на могиле, «Марсельезе», которую собравшиеся подхватили хором, британском гимне, исполненном школьницами… Подобные народные собрания выражали вполне определенный настрой, хотя их участники вовсе не обязательно были активными подпольщиками. Выходить на такие акции значило открыто выражать свое неприятие оккупации, приверженность делу союзников, а также солидарность с Сопротивлением и его мучениками.