Впрочем, почему следует полагать, будто разногласия в подпольной организации, подобной ДОС, должны были оказаться менее глубокими или обоснованными, чем в политических партиях и профсоюзах в мирное время? Столкновения между отдельными участниками Сопротивления служили проявлением как личного соперничества, так и политического противостояния, шла ли речь о столкновении принципов или о расхождении по вопросам стратегии и тактики. Но это не вызывало сомнений в целесообразности той борьбы, которую они вели сообща. Споры на всех уровнях Сопротивления в процессе его объединения ни в коем случае нельзя сводить к разногласиям между личностями или группами, которые отстаивали свои прерогативы. Люди, которые обдумывали этот союз и осуществляли его на практике, мыслили в политических категориях. Движения были политическими организациями, то есть заведомо стояли перед необходимостью разрешить важнейшие политические проблемы: как действовать, чтобы ускорить освобождение страны? Каких людей выдвигать с этой целью? На какой основе? Какие структуры создавать? На эти вопросы каждое движение пыталось ответить по-своему. И потому ответы неизбежно различались. Глухая ожесточенная борьба, отзвуки которой дошли до нас, вписывается в подобную общую картину. И если это соперничество предстает лишь как совокупность конфликтов между отдельными людьми, то причина заключается в самом характере подпольной деятельности, когда сталкивалось ограниченное число ее участников, носителей определенных принципов, которые ставились ими превыше личных интересов, но без возможности провозглашать и отстаивать их открыто, у всех на виду.

Верно, однако, и то, что совместная работа в одной подпольной организации рождала чувство солидарности, сохранявшееся и после объединения. Бурде писал в этой связи об «удивительном групповом братстве». На уровне узких кругов активистов, участвовавших в процессе объединения, шла ли речь о ДОС или НСС, коллективная солидарность, необходимая в борьбе с общим врагом, вне всякого сомнения, сочеталась с верностью тем организациям, которые они представляли, глубину которой сложно измерить, но ее ни в коем случае нельзя недооценивать. Трудности возрастали и из-за того, что важнейшие решения – зачастую сопряженные с риском для жизни, – которые требовалось принимать, не могли обсуждаться в спокойной обстановке, в дружеской компании, собравшейся по случаю в определенном месте.

«На протяжении четырех лет оккупации, – подчеркивает Даниэль Кордье, – не состоялось ни одного пленарного заседания в Лондоне, Алжире или Париже, на котором смогли бы присутствовать все руководители служб «Свободной Франции» и движений. Общее число участников таких совещаний никогда не превышало двух десятков человек. Легко представить себе недоразумения, непонимание, недоверие, которые вызывали постоянные перешептывания между двумя, тремя или пятью их участниками, когда им приходилось докладывать о результатах собраний и принятых решениях тем, кто не смог в них участвовать, хотя вопросы эти касались всех».

В подобном контексте удивительнее всего то, что разнородные элементы, составлявшие Сопротивление, вообще сумели согласовать между собой свою деятельность, а затем – объединиться.