После войны участники движения подчеркивали свое одиночество среди населения, в лучшем случае безразличного, в худшем – враждебного. «Каждый замкнулся в себе» – так охарактеризовал Жан Кассу атмосферу подавленности, царившую в Париже осенью 1940-го – зимой 1941 года. То же самое писал Шарль д’Арагон о южной зоне: «Быть оппозиционером в то время значило обречь себя на изоляцию. Порвать с огромным большинством окружающих». Однако Жермена Тийон видела ситуацию иначе:

Нас в 1940 году была лишь горстка, но разве не представляли мы уже важную часть французского общественного мнения? Что до меня, я с первого дня верила в это, и, как мне кажется, ни один из моих товарищей также не усомнился. <…> Я все-таки убеждена, что с самого начала мы пользовались достаточно широкой, пусть и пассивной поддержкой.

По мнению этнолога, необходимо априори рассматривать Сопротивление как социальный феномен; между ним и населением очень быстро установились взаимные связи. Вскоре движение встретило одобрение, молчаливую поддержку или по крайней мере благожелательное отношение некоторых слоев населения. Хотя не следует путать Сопротивление – сознательную подпольную борьбу против оккупантов и вишистов – с антигерманскими настроениями. Наряду с его активными участниками, на определенной дистанции существовал и второй круг, состоявший из тех, кто никогда формально не участвовал ни в одной организации в строгом смысле слова, но время от времени помогал им. Этот второй круг был жизненно необходим для развития Сопротивления, представляя своего рода питательную среду. В том, что касалось взаимопомощи, организации побегов из лагерей и контрпропаганды, эти зачатки солидарности возникли с самого начала.

Уже зимой 1940/1941 года ряд обстоятельств свидетельствовал о том, что гражданское неповиновение вышло за пределы узких кругов и стало распространяться в более широких слоях общества. В их числе демонстрация студентов и школьников на Елисейских полях 11 ноября 1940 года; постоянные инциденты в кинотеатрах во время показа киножурналов новостей; буквы «V»[35], заполонившие стены французских городов весной 1941 года; внушительные манифестации в Ренне, Нанте, Лилле и Париже во время праздника в честь Жанны д’Арк 11 мая 1941 года; похороны британских летчиков, на которые много людей приходило, чтобы выразить свою симпатию к Англии и ненависть к Германии; или массовая шахтерская стачка в Нор-Па-де-Кале, начавшаяся 27 мая 1941 года. Все это зримо свидетельствовало о нарастании общественного недовольства. Отчеты префектов, как и донесения оккупационных властей в Берлин, сообщали о подобном изменении умонастроений зимой и весной 1941 года. Разумеется, не все участники этих выступлений переходили к активному сопротивлению. Но такие массовые проявления недовольства говорят о наличии с начала 1941 года протестных настроений, потенциально благоприятствующих ему. И неудивительно, что подобная эволюция общественного мнения происходила в южной зоне медленнее, чем в северной, в частности потому, что маршал Петен еще пользовался там популярностью.

Французская подпольная листовка «Последней колонны», воспроизведенная в газете «Нью-Йорк таймс»