Читатель поймет, что найти подходы к Сопротивлению непросто. Его постоянное стремление запутать следы, когда главным было действовать, а тайна становилась условием выживания, после победы привело к тому, что оно вновь отошло в мир теней. К подобной непрозрачности, обусловленной самой его природой, добавилось то обстоятельство, что обобщенное название «Сопротивление» объединяет совершенно различные явления. Работа в подполье при оккупации в Эльзасе или Мозеле подразумевала совсем иные реалии, чем деятельность в неоккупированной зоне. Начиная с лета 1942 года все участники Сопротивления теоретически встали под знамена «Сражающейся Франции». Но опыт подпольщиков, действовавших на территории страны, имел мало общего с борьбой свободных французов, открыто сражавшихся в составе воинских частей на отдаленных театрах военных действий. И те и другие прекрасно сознавали свое положение и имели основания гордиться собой.

Через 80 лет после завершения борьбы рассказы о ней опираются на отрывочные сведения, не отражающие всю палитру Сопротивления. Приходится признать, что речь идет об ускользающей реальности, которую невозможно постигнуть во всей полноте: работа историка состоит не в том, чтобы исчерпывающе осветить окутанное тайной прошлое, а в попытке предложить систему координат для его понимания, при этом неизбежно останутся белые пятна, возможно, навсегда. Как и при делении простых чисел, в историописании обязательно образуется «остаток», придающий нездешнюю, непостижимую красоту реалиям, которые ученый пытается осмыслить. По сути, именно об этом писал Карло Гинзбург: «Estraniamento[243], как мне представляется, может служить эффективным средством избежать риска, который подстерегает каждого из нас: считать факты установленными раз и навсегда».

Признание доли непостижимости в этой истории вовсе не означает отказа от попыток составить о ней представление. И под конец нашего рассказа нужно возвратиться к непростому вопросу, едва намеченному во Введении, – об определении понятия «Сопротивление». Мы сознательно решили рассмотреть его в заключении, а не в начале нашего труда. Как нам представляется, систематически излагая известные нам факты, мы предлагали те или иные элементы такого определения, которые, не заключая удивительно текучее явление в жесткие рамки, позволят представить его общую картину. И хотя мы сознательно избрали подобный импрессионистский подход, в том смысле, в каком это понятие используется в живописи, нужно признать, что после освобождения было выработано немало определений Сопротивления. Нам ближе всего то, которое предложил Пьер Лабори, несомненно, наиболее завершенное. Оно опирается на три основных постулата:

– добровольное участие: вовлечение в подрывную деятельность становится личным выбором того, кто вступает в борьбу, желая всеми силами и средствами нанести ущерб конкретному врагу – нацистской Германии, фашистской Италии, режиму Виши;

– осознание необходимости сопротивляться: оно невозможно без чувства служения общему делу, без трезвой оценки опасности и, как следствие, солидарности;

– необходимость выйти за рамки закона, поскольку подпольная борьба подразумевает разрыв с легальностью.

Сопротивление, определяемое таким образом, обретает этическое и практическое измерение и предъявляет его участникам высочайшие требования. В этом смысле, хотя оно немыслимо в сколько-нибудь долговременной перспективе без поддержки окружающего общества, оно является делом элиты, небольшого числа мужчин и женщин. Это обстоятельство зачастую подчеркивают, как будто оно может вызывать удивление, однако и в мирные времена, когда демократическая борьба ведется в легальном поле, доля участников общественных движений редко превышает 5 % населения. Сопротивление не представляло собой исключение.

Возможно, именно этим объясняется тот факт, что, едва лишь беда оккупации миновала, Сопротивление оказалось отодвинуто на задний план общей картины того периода. О чем говорит и использование специфических понятий для обозначения и, как следствие, характеристики периода 1940–1944 годов. После освобождения и вплоть до 1970-х годов обыкновенно употребляли термин «оккупация». Однако еще в 1947 году Жан Геенно в некотором роде застолбил другое название, озаглавив дневниковые записи 1940–1944 годов «Дневник темных лет». Но выражение «темные годы» тогда не получило хождения и в публикациях послевоенного времени встречается лишь эпизодически. В использовании понятия «оккупация» можно увидеть стремление подчеркнуть деятельность немецких захватчиков и тем самым преуменьшить роль французов в событиях. Возможно, для современников то обстоятельство, что Франция была оккупирована, оставалось основной характерной чертой этого периода.

Начиная с 1970-х годов, с обращением к памяти о Французском государстве и прежде всего его репрессивной, направленной на подавление свободы политике[244], утвердилось новое наименование – «Франция Виши» или просто «Виши». Начиная с 1990-х годов, хотя этот термин используется по-прежнему, получило распространение понятие «темные годы», в частности после выхода в 1995 году коллективной монографии «Франция в темные годы» под редакцией Жан-Пьера Азема и Франсуа Бедарида. Примечательно, что британский историк Джулиан Джексон в 2001 году озаглавил свой обзорный труд, посвященный этому периоду, «France: The Dark Years, 1940–1944» («Франция: Темные годы, 1940–1944»). Однако его французский перевод вышел под заголовком «Франция при оккупации» – возможно, потому, что книга со схожим названием уже существовала; но интересно отметить, что понятие «оккупация» воспринималось как альтернативное и всякому было понятно, о чем идет речь.

Постепенно для характеристики этого периода стали подчеркивать его самые мрачные аспекты. В 1947 году Геенно, однако, употреблял выражение «темные годы» с осторожностью:

Этот дневник при чтении кажется мрачным, слишком мрачным. <…> Особенно же омрачает общее впечатление, и нужно предупредить об этом читателя, то, что я не мог высказать все. Такое было время, такой гнет тяготел над нами: мы даже не вправе были иметь свои тайны. Но, как ни осмотрительно я вел этот дневник, мне приходилось прятать целые его страницы, едва они были написаны. <…> Подобная осмотрительность искажает его тональность. В нем не найти того, что среди позора и невзгод придавало нам силы жить. Франция не была так печальна. Она не погрузилась в собственные беды. Мы терпели, но держались. Мне хотелось бы, чтобы читатель ощутил на этих страницах дуновение надежды, такое, какое порою украдкой освежало улицы Парижа. <…> Безмолвное, потаенное, сдерживаемое и все же жаркое дыхание жизни Франции в эти годы проявлялось с замечательным лукавством. Этот дневник дает слишком слабое представление о той смекалке, которая нас спасла.

Когда в 1990-е годы понятие «темные годы» обрело «право гражданства», оно стало обозначать не столько общую атмосферу периода житейских трудностей, сколько черную пору коллаборационизма. В этом общем представлении Сопротивление свелось к своей истинной роли. Оно никогда не объединяло массы французов, и потому его скромное место само по себе не удивительно. И все же его значение важнее: когда прошлое рисуют в серых тонах, утверждают, что Сопротивление на самом деле представляло собой лишь незначительное меньшинство без социальной базы, подробно описывают будничные проявления малодушия, из которых соткана была жизнь в стране в 1940–1944 годах, – все это словно в зеркале отражает сомнения и разочарования, терзающие наше современное общество.

И все-таки наряду с тем, что обыкновенно обозначают понятием «Виши», вопреки ему были и «счастливые дни» программы НСС, словно видение желанного будущего в просвете среди туч; было и то, что Жак Бинген после восьми месяцев изматывающей, смертельно опасной работы описал как «райское время в аду».

По сути, Сопротивление сделало главное – то, что в 1980 году Пьер Лабори в заключение своего подробного исследования эволюции общественного мнения подчеркивал с настойчивостью, не утратившей своей актуальности и поныне:

В мрачной атмосфере замкнутости и отчаяния, в которую погружалась Франция Виши, участники Сопротивления спасли нацию от гибели. Помимо борьбы за свободу и жертв, принесенных во имя ее, которые нельзя приуменьшать, в истории, как нам представляется, должна остаться исключительная нравственная доблесть тех, кто, столкнувшись с извечной альтернативой покорности и отказа, выбрал отказ. Сопротивление положило конец круговой поруке страха и неумолимой логике отречения, оно провозгласило верховенство разума в пустыне посредственности и молчания, оно позволило униженным гражданам обрести утраченное достоинство. Будучи актом отказа, который поставил французов лицом к лицу со своей совестью, оно означает и будет значить гораздо больше, чем просто момент нашей истории. Отныне наша задача – не поддаваться лжи и забвению, ибо без памяти о прошлом невозможна свобода.

Сквозь Францию Виши прокладывало себе путь «подпольное сообщество сохранивших честь», по выражению Паскаля Копо. Славная и трагическая, вызывающая в памяти горькие поражения и нежданные победы, необыкновенная судьба Сопротивления по-прежнему завораживает и волнует. Его хулители тщатся развенчать овеявшие его «благостные легенды». Мы, со своей стороны, не стремились приукрасить реалии прошлого просто потому, что оно не нуждается в этом. Игнорировать слабости, сомнения, разногласия в Сопротивлении – значит приуменьшать то, чего оно сумело добиться в крайне трудных условиях. Из этой истории сложно извлечь четкие и ясные уроки применительно к настоящему времени, но она по-прежнему ставит перед нами вопросы и служит источником вдохновения.

Трудность заключается в том, что для понимания истории Сопротивления нужно уметь разгадать его смысл. Даже сразу после освобождения Альбер Камю сомневался, что это возможно. Вот что писал он об Андре Болье, который 17 июня 1944 года, когда гестапо и милиция осадили его подпольную типографию в Лионе, был ранен и пустил себе пулю в сердце, чтобы не даться врагу живым:

…Если Болье погиб, а мы остались в живых, то лишь потому, что сделали меньше, чем он, а он в тот момент поступил как должно. Знаю, что об этом можно сказать много прекрасных слов. И некоторые порой уступают искушению, говоря, что наши павшие товарищи учат нас, в чем состоит наш долг, сегодня и всегда. Но мы, конечно, знаем, что это не так. И что мертвые ничего не могут сделать для нас, как и мы ничего не можем для них. Это безвозвратная потеря.

Последние слова подпольщиков перед тем, как предстать перед расстрельной командой, звучали не столь пессимистично. Недаром агностик Жак Декур в своем письме, написанном в тюрьме Санте перед казнью 30 мая 1942 года, находил утешение в мысли о том, что его жертва, возможно, не будет напрасной:

Вы знаете, я уже два месяца ждал того, что произойдет сегодня утром, и у меня было время подготовиться к этому; но, поскольку я не религиозен, я не стал погружаться в размышления о смерти; я думаю о себе как о листке, который падает с дерева, чтобы превратиться в перегной. Качество перегноя зависит от опавших листьев. Я говорю о французской молодежи, в которой – вся моя надежда.

О том же думал и верующий Борис Вильде, когда в тюрьме Френ в ожидании казни вспоминал образ из Евангелия от Иоанна: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»[245]. И, еще более откровенно:

Чтобы подлинная Франция однажды смогла возродиться, нужны жертвы. Поверь мне, напрасных жертв не бывает.