Вода, земля, болезни (и профилактика болезней), свинофермы, еда, эмбрионы, работа, города, долг и даже сами финансы – финансиализации подвержено, кажется, все. Вполне объяснимо, что среди ученых, которые приняли эту концепцию в самом начале ее становления, чувствуется нарастающая усталость от финансиализации. Наташа ван дер Цван, например, недавно призвала ограничить концепцию «финансиализацией финансов», то есть внедрением особых способов расчетов, подчиняющих финансовые процессы неолиберальным рынкам[376]. Но если мы примем эту точку зрения, то что делать с такими местами, как Македония, где финансовая экспансия принимает самые разные формы, зачастую лишь косвенно связанные с рациональностью финансовых рынков?[377]
Рассмотрение случая Македонии наряду с другими случаями финансовой экспансии, однако, подчеркивает хищнический, но социальный и партисипативный характер финансиализации. Хищнический привкус неликвидности в Македонии, вместо того чтобы быть аномалией, служит призмой для понимания политического влияния, которое финансовая динамика оказывает в других, более развитых экономиках. Конечно, пиратское господство Груевского было в значительной степени следствием полученных Македонией в наследство эффектов периферизации и геополитической лиминальности во время мирового финансового кризиса. Эта структурная особенность объясняет, почему даже после того, как режим прекратил существовать, новые «демократические» силы опирались на очень похожие механизмы власти. И все же, если авторитарный проект ВМРО-ДПМНЕ возник как «наилучшая из возможных политических оболочек» для развивающегося и неизбежно подверженного кризисам хищнического и нацеленного на накопление режима, в котором доминируют финансы», то во многом благодаря сочетанию полного разочарования и скрытой надежды[378].
Для читателей, интересующихся современной политикой, это звучит до жути знакомо. Разве подъем криптофашизма, наблюдаемый в европейских странах, не построен на прогрессивном принятии хищнической социальности и подавленном ожидании перемен, которым способствуют кризисы платежей и неликвидность?[379]
Разве рентные ожидания и взаимное угнетение не являются ключевыми отношенческими горизонтами, в которых материализуются приливы и отливы глобальных финансов в процветающих экономиках, таких как США или Австралия? Эти «индивидуальные, сознательные стратегии улучшения состояния общества» работают так же, как «процессы кооптации для сохранения власти»[380], именно благодаря своей способности нормализовать авторитаризм даже в более развитых экономиках[381].
Отказ от целостной концепции финансиализации скорее затруднит понимание, чем прояснит нарастающее политическое сходство периферии и ядра мировой системы. Я полагаю, что вместо того чтобы ограничивать концепцию, более продуктивным было бы перестать фетишизировать то, как мы понимаем и описываем финансы и их экспансию. Если перестать думать о финансах как о внешней силе, воздействующей на мир отношений, или как о логике, присущей капиталу, то исследователь сможет расслышать тревожный шепот далеких и близких собеседников и дать местным историям экономического упадка и несбывшихся надежд повлиять на то, как мы концептуализируем глобальные политические и экономические тенденции. С этой точки зрения финансиализация превращается в социальный процесс, результат конкретных отношений, воображаемых страхов, подавленных стремлений и отчаянной борьбы.
Следуя этим нитям, я сосредоточился на финансовых и экзистенциальных парадоксах, побудивших социальных акторов всех мастей поддерживать авторитарный режим вопреки собственным интересам. Этот глубоко удручающий пейзаж, сложенный из афер международных инвесторов и местных подрядчиков, неудачных сделок и едких мужских шуток, позволяет предположить, что финансы наделили властью узкий круг лиц, связанных с нарождающимся авторитарным режимом[382]. И все же этот политический результат зависел от множества социальных взаимодействий, происходящих за пределами тайного мира олигархов и элиты. Напротив, если финансовая экспансия и оказывается плодотворной для авторитарных проектов, то именно потому, что она пересекается, переплетается и превращается в многообразные политические отношения – от переопределения ценности труда до переоценки социальных идентичностей.
Чтобы понять сложное социальное измерение финансов, необходимо остановиться на ряде исторически сложившихся и идиосинкразических политических проблем-головоломок, которые одновременно приводят к финансовой экспансии и следуют за ней. Если моему исследованию суждено послужить образцом (или предупреждающим знаком), то такой подход предполагает медленное раскапывание тенденций, скрытых в массе запутанных результатов – своего рода «зарослях сорняков», как выражается Шустер, – не только потому, что, как мы знаем, жизнь сложна, но и потому, что финансы опутывают жизни людей все более сложными цепочками стоимости и долга[383]. Результатом становится объемная картина мира, состоящая из конфликтов, сомнений, а иногда и смеха, обрамленная политическими ударами и материальными трудностями; мир мнимого бессилия и реальной эксплуатации, который увлек македонцев в нисходящую спираль авторитарной политики, один нетвердый шаг за другим, в том, что казалось бесконечным падением. Пока она не растворилась в оглушительной тишине неудавшейся революции.