Мне нравилось собирать букеты полевых цветов. На лужайке, которая начиналась за бабушкиным картофельным полем, цвели глазастые ромашки, изящные лиловые колокольчики, синели васильки, пылали островками красные маки, розовели душистые помпончики клевера. Над этим богато расшитым летними руками ковром порхали весёлые стайки разноцветных бабочек.

Ловить бабочек – очень увлекательное занятие. Мы с Настей почти сразу отказались от сачков. Насекомых пугали тени и резкие взмахи. Ловили руками. Замирали, стараясь не дышать, над цветком, который облюбовала выбранная красотка. Нужно было дождаться момента, когда бабочка развернёт хоботок и начнёт пить нектар. Быстрый взмах ладошкой – и вот пленница уже внутри. Главное, сделать это так, чтобы не поранить красавицу, не помять крылышки, не дать стереться драгоценной пыльце.

Чаще всего попадались капустницы или белянки с чёрными брюшками, загнутыми усиками и точками на крыльях. Верхнее крылышко – белое, нижнее – светло-жёлтое. На втором месте шли лимонницы. За ними – оранжево‐пёстрые с голубыми точками крапивницы, синие мотыльки, красные ленточницы. С трудом поймали парусника, жёлтого махаона, репейницу с переливающимися крылышками.

А вот с траурницей случилась заминка. Бархатная красавица казалась неуловимой. Сядет на ствол берёзы, сложит крылья… Шлёп! Я быстрая, но она ещё быстрее. Стремительно взлетит, выскочит прямо из-под носа да ещё над головой покружится, словно издевается. Опять присядет…

Однажды на несколько дней пропала. Мы с Настей уже решили, что больше не вернётся. А она взяла и появилась, порхнула крылышками и на большую ромашку, словно на столик, села. Хоботок развернула, будто нас не замечает.

Мы решили её обхитрить. Настя с одной стороны двинулась. Я с другой поползла. Ладонь домиком сложила и резко опустила вниз. Раздался хруст. Рука провалилась куда-то и застряла. Стало страшно.

Тяну руку обратно – обо что-то царапается.

Настя подскочила.

– Ты чего? – Траву раздвинула. Из неё крест показался.

Крест был совсем трухлявый, старый-престарый. Местами расщеплённый. Весь в крошечных круглых дырочках от насекомых. Вверх и вниз по нему сновали муравьи.

Что за чудеса? Откуда здесь кресту взяться?

Растения примяли, оборвали опутавшие крест вьюны.

– Смотри, тут табличка есть, – сказала Настя, – только буквы сильно выцвели.

Стукаясь лбами, мы стали разбирать едва видные надписи:

– Васятка и Марьяна Дубковы. 1905–1906 годы.

Значит, мы нашли могилу, в которой похоронены детки, совсем-совсем крохи…

– Вот это да! – выдохнула Настя.

Сразу образовался клубок вопросов. Что за детки? Почему похоронены не на кладбище? Кто закопал их и забыл?

Хотя времени много прошло. Больше ста лет.

Мы понимали, что столкнулись с чужой страшной тайной. И сердце моё наполнилось решимостью эту тайну раскрыть.

Но сначала требовалось привести заброшенную могилку в порядок. Настя сбегала домой. Притащила ножницы, грабли, лопату, банку с водой. Работа закипела. Мы подстригли траву. Лопатой выровняли края холмика. Потом нарвали самых ярких цветов и поставили в банку. Получилось неплохо. Только крест оказался совсем трухлявым и сильно крошился при любом прикосновении.

– Надо моего дедушку попросить, чтобы он новый сколотил, – сказала Настя. – И оградка нужна. Всё же могила. А тут козы да индюки с курами шастают…

Я согласилась. Но гораздо больше меня волновал вопрос, почему деток в таком месте похоронили?

Что, если их взяли в заложники, а потом убили? Вдруг родители так и не узнали, где покоятся их младенцы? И почему за сто лет никто не забил тревогу? Ведь мы наверняка не первые, кто наткнулся на этот заросший погост…

– В бывшем сельсовете есть книга. В ней всё про всех записано, – словно прочитав мои мысли, сказала Настя. – Кто когда родился, женился, помер… Ещё архив в железном шкафу хранится. Там совсем древние рукописи. Их только в самых крайних случаях достают.

– У нас как раз тот самый случай! – загорелась я.

– Это ты так считаешь, – сбила мой пыл подружка. – Только баба Гречаниха, которая канцелярией заведует, без взрослых нас слушать не станет. Скорее шеи намылит и родителям нажалуется.

– Почему?

– Потому что мы несовершеннолетние. Паспортов не имеем.

– А тем, у кого паспорт есть, в архив можно заглянуть?

– Тем, наверное, можно. Но только если это их напрямую касается. Родственникам, например.

– А может, эти детки тебе или мне родственники?

– У тебя есть доказательства, что они наша родня? Нет? А на нет и архива нет.

– Придётся родителей просить, – решила я. – Самим нам с Гречанихой не справиться.

Мы пошли к моей маме. Она и баба Сашура копали в огороде молодую картошку на ужин.

Мама поднимала лопатой пласт земли под кустиком, баба Сашура ловко снимала клубни, повисшие на корнях, а те, что оторвались, аккуратно выбирала из грядки и бросала в ведро. Я присела на корточки, захватила из ямки пригоршню земли с овальными розоватыми картофелинками. Кожица на них была совсем тоненькая, прозрачная. Они напоминали поросят. Если, конечно, приделать пятачки и хвостики…

Настя, заметив, что я отвлеклась, многозначительно пнула меня локтем.

– Мама и баба Сашура! – начала я. – У нас к вам важное дело.

– Ещё кого-нибудь поженить надумали? – улыбнулась бабушка.

– Нет, не поженить. То есть можно и поженить. Но тут совсем наоборот, – окончательно запуталась я.

– Наоборот – то есть развести?

– Что ты! – испугалась я. – Никого разводить не нужно. Нужно привести в порядок могилу. Вот.

– Этого ещё не хватало! Какую могилу? – всплеснула руками бабушка.

– Вы, наверное, какого-нибудь дохлого жука нашли или мёртвую птичку, – предположила мама.

– Никакую не птичку, и не жука. Мы нашли могилку, в которой дети похоронены. А она совсем-совсем заброшена, – возмутилась я.

– И там ещё козы пасутся, – встряла Настя.

– Ты чего-нибудь поняла? – спросила бабушка у мамы.

Мама посмотрела на нас. Строго так посмотрела:

– Объясните, пожалуйста, по-человечески, что за могила. Почему вы решили, что в ней детки похоронены?

– Так на дощечке написано. Которая к кресту прибита. А крест старенький такой… Весь рассыпается!

– Так вы, наверное, про то захоронение, что в терновнике? – догадалась бабушка. – Там младенцы-близнецы, родственники Марьи Трофимовны Ивлевой. Я от своей бабки слышала, что покрестить не успели. Батюшка строгим оказался. Отпевать не стал и запретил ребятишек на кладбище хоронить. Марья, пока поздоровей была, ухаживала. Сейчас хворая стала, далеко от дома не отходит.

– И что теперь? – с замирающим сердцем спросила я.

– В смысле «что»?

– Кто будет за могилой ухаживать? – Меня прямо распирало от возмущения. Как можно запретить хоронить малышей на кладбище?

– Горькая ты моя! – развела руками бабушка. – Наплачешься ещё с таким характером. Оставь дурную затею. Не лезь не в своё дело! Что вам, заняться больше нечем, как только в чужие могилы носы совать?

– Ты злая, – неожиданно для себя кричу я. Рыдаю. Топаю ногами. – Не бывает чужих могил! Вечером сами говорили, что над каждой своя звезда сияет. И мы обязательно приведём её в порядок!

Мама с бабушкой переглянулись и почему-то густо покраснели.

– Мало мне забот было! – проворчала бабушка. – Никак за тобой не углядишь. Интересно, что в следующий раз удумаешь…

– Вся проблема в том, что девочки абсолютно правы, – тихо сказала мама. – Нехорошо, когда на могилах козы пасутся. С другой стороны, мы вряд ли вправе принимать решение, если у захоронения есть хозяйка. Сходите лучше, девочки, со своим предложением о помощи к Марье Трофимовне, заодно и навестите пожилого человека.

– И то дело, – согласилась бабушка, – гостинцев отнесёте. Сейчас соберём.

Через полчаса мы с Настей важно шагали по дорожке вдоль домов. Она – с пакетом, в который упаковали половину варёной курицы, бульон и жареные пирожки. Я – с бидоном парного молока.

– Ну ты даёшь, – смеялась подружка. – Такой скандал закатила! Я думала, тебя мать ругать будет сильно. А она ничего. Добрая. Моя бы непременно наказала…

Улица словно вымерла. Свернулись в трубочку от жары листья акаций. Попрятались в тень куры и козы. Только возле дома Скалкиных, важно выпятив грудь, расхаживал здоровенный индюк. Не то чтобы я индюков сильно боялась. Только у Скалкиных индюк особенный, задиристый и свирепый. Вот и сейчас по зною разгуливал, а не прятался, как все остальные птицы, в тени…

Насторожилась не только я. Настя всё замедляла и замедляла шаги. Потом и совсем остановилась.

– Знаешь, как этот гад дерётся? Алёна Плетнёва жалилась, что ехала она недавно на подводе, а навстречу – индюк Скалкиных. Как подпрыгнет! Как стукнет клювом по руке! Во-о-от такущий синяк остался! – поделилась новостями подружка.

Я сделала вид, что смеюсь. А внутри медленно начал охватывать колотун. Что, если забияка на меня кинется? Только вокруг, как назло, ни одной палки. Что делать? Может, повернуть назад? Мы стоим. И он стоит. Косит лиловым глазом. Шишкой красной трясёт.

– Хозяева! – прохрипела я. – Есть кто живой? Дядя Паша!

Видимо, индюк решил, что зов относится к нему. Потому что развернулся. Крылья вниз опустил. И пританцовывающей походкой направился в нашу сторону!

Не помню, какая сила вознесла меня с полным бидоном молока на огромную яблоню возле забора. Опомнилась, только когда сидела на ветке. Близко к вершине. Внизу стоит индюк. Молоко прямо на него льётся. А он ничего – стоит, перья отряхивает. Головой трясёт.

– Кур-р-рлы-мур-р-рлы…

С другой стороны забора собака скачет. Цепью гремит.

– Гав-гав-гав-гау-у-ув!

Из-за соседского плетня на меня Настя смотрит. Глаза у неё круглые. Кричит:

– Да брось ты этот бидон! Брось!

Я бидон из рук выпустила. Он свалился прямёхонько индюку на жирную спину. Так что у того даже ойкнуло что-то внутри. Разбойник растопырил крылья, присел и замер.

– Ой, мамочки! Убили! Убился! – заголосила подружка противным голосом.

Зычный бас кашлянул и поинтересовался:

– Что происходит?

Это дядя Паша вышел из дома. Спал, наверное, после обеда. А мы его разбудили.

– Цыть, проклятый! – рявкнул хозяин на пса. – Чего разгавкался?

Потянулся. Расправил плечи. Тут и заметил меня.

– Лёля? Ты чего там делаешь?

– Там в-ва-аш-ш ин-н-дю-к-к… – запинаясь на каждом звуке, промямлила я.

– Так ты от него на дерево забралась?

– А-га-га-а-а…

– Хорошее дело, – сказал дядя Паша и направился к калитке.

Я, пока с дядей Пашей разговаривала, совсем забыла про убитого индюка. А тут вспомнила. Ох, настоящее дело будет, когда он увидит, что я с его питомцем сделала…

Но было тихо. Я повернула голову и увидела только пустой бидон в пыли.

– Противник дал дёру, – констатировал дядя Паша. – Можешь слезать.

– Не могу… Голова кружится.

– А залезала как?

– Вы не поверите! Она просто взлетела наверх, – заверещала Настя. – Честное-пречестное слово! Одним махом.

И тут я вдруг испугалась. Так испугалась, что у меня руки и ноги затряслись. И что-то внутри похолодело где-то в районе живота. Я тоненько пискнула:

– Снимите меня!

– Как взлетела, так и слети.

– Бою-у-усь, – заплакала я. – Снимите меня, пожалуйста!

– Ну что за день такой выдался!

Дядя Паша покряхтел и пошёл за лестницей.

Но одно дело – спуститься на землю. Другое – подсчитать убытки после схватки. Гостинцы, которые мы несли, имели потрёпанный вид. Молоко вылилось до последней капельки, бульон – до половины. Бумага, в которую была завёрнута курица, порвалась и запачкалась. Только пирожки выглядели такими же пышными и румяными.

И уже в третий раз за этот злосчастный день я залилась слезами, уткнувшись в живот дяде Паше.

На наше счастье, пришла жена дяди Паши, тётя Галя. Посмотрела на нас – и давай хохотать. Потом повела умываться. Сама спрашивает:

– Далеко путь держите?

Пришлось всё выложить. И про могилу, которую мы в траве нашли. И про бабу Марью, которая одна всю правду про это знает.

Тут тётя Галя сразу успокоилась и сказала:

– Я тоже эту историю знаю. Случилось это в те времена, когда моя бабушка ещё девочкой была. В армии тогда не все мужчины служили. Зато те, кого в солдаты забривали, должны были служить несколько лет. На деревню давали разнарядку, сколько новобранцев поставить. Чтоб без обиды выходило, бросали жребий. Старики за этим следили. Ведь, по правде сказать, мало кто назад возвращался. Уходили – как в чёрную дыру проваливались. Однажды жребий выпал на сына зажиточного мужика. Тот начал парня по докторам таскать. Кого продуктами подмаслил, кого – деньгами. А только справку ему выдали, что юноша к армейской службе не годен. Пришлось жребий перебрасывать. Вытянул его Иван Дубков. А парень только накануне женился. И месяца они вместе прожить не успели. На проводах молодая жена Аграфена сильно убивалась. Цеплялась за мужа. Да так, что старая Дубкова крепко на неё заругалась. Даже ударила. Чтоб не притягивала беду к дому. Вскоре выяснилось, что молодка на сносях. Радовалась она очень. Парнишку ждала. Чтобы муж при таком помощнике отдохнуть смог, когда со службы вернётся. А в итоге родила двойню. Мальчика и девочку. Случилось это в ноябре. Дороги тогда осенние дожди размыли – не пройдёшь, а в телеге – встрянешь. В деревне церкви не было. А до районного центра добираться тяжело, с двумя младенцами и вовсе невозможно. У нас из-за этого у половины деревни были даты рождения перепутаны. Поп сродни чиновнику работал. Когда дитё привезли, тогда и дату рождения в книгу ставил. И бумагу выдавал. У некоторых до полугода такая погрешность имелась. Вот и Аграфена решила ждать до весны…

Только в феврале бумагу похоронную доставили. Убили Ивана. С тех пор Груша словно помешалась.

Каждый вечер выходила за околицу мужа встречать.

Прохожим сказывала, что ждёт его со дня на день в отпуск. Однажды ушла, окна и двери в доме распахнутыми оставила. За детишками смотреть некому было – свекровь куда-то уехала. Малыши простыли и в считаные дни один за другим померли.

Хоронить надо. А поп приехал – и ни в какую. «Не положено, – говорит, – нехристям с православными людьми покоиться». Конечно, если б деньжонок дали, то, может, и помягчел бы. Да откуда? Порешили закопать младенчиков за лугами, на вершине горы. Недолго после этого Аграфена на свете задержалась. Всем миром её хоронили. Хотели к деткам положить. Так снова батюшка не дал. «Жена, – сказал, – на то и поставлена, чтобы детей блюсти. Забрал Бог мужа – сама бы растила. Не мы ей судьи – Бог. Не нам их и соединять». Где могила Аграфены, никто теперь не скажет. Столько всего случилось. Первая мировая, революция, Великая Отечественная. А младенчиков вы нашли. Видно – души ангельские. Негоже с ними обошлись.

Мы с Настей дружно захлюпали носами. А тётя Галя тем временем новый пакет с едой приготовила. Злополучный бидон отмыла. Молока туда налила.

– Девки, хватит рёву давать! Идите! Навестите старуху. Да привет ей от меня сердечный передайте. Скажите: пусть в гости ждёт.

С Марьей Трофимовной мы сразу подружились. Она сначала сильно гостинцам удивилась. Потом ещё больше тому, что мы хотим за могилой ухаживать. Потом растрогалась. Чай вишнёвый заварила. Большую коробку с фотографиями достала. Очень на Ивана и Аграфену посмотреть хотелось.

Долго сидели у неё в комнате, фотокарточки рассматривали. Старинные, пожелтевшие. Выцветшие. Незнакомая одежда. Каменные позы. Рука жены непременно на плече у мужа. Не сохранилось фотографий Ивана с Грушей. Зато о других родственниках нам Трофимовна много интересного рассказала. Кое-что я даже записала. Вдруг пригодится?

Светила полная луна. Мы не спешили по домам – собирали груши. Без них – самых сладких и сочных в деревне – хозяйка ни за что не хотела отпускать нас домой.

А утром взялись за дело. Все нам помогали: и мама с папой, и бабушка, и тётя Галя с дядей Пашей. К вечеру полсела собралось. Сколотили новый крест. Оградку поставили. Могилу дёрном обложили. Красивое место стало. Хотя о могилах так, наверное, говорить не положено…

Настя клятвенно обещала за могилой ухаживать. Потом писала, что к ней и другие деревенские присоединились. Вот и вся история про «чужую могилу». Крест на ней теперь высокий стоит. Издалека видно.