По инерции я продолжила бежать до дальней остановки. Точнее, до сквера перед ней.

Оказавшись под сенью пожелтевших осин, я обессиленно рухнула на одну из парковых лавок и схватилась ладонями за голову. Пальцы сами собой переползли на лицо, точно пытались прикрыть глаза от всех тех ужасов, что мне довелось узреть в подвалах «Восхода». Да только увиденное все равно стояло перед глазами, не собираясь никуда исчезать.

Виски сдавливала ноющая боль, мышцы ног судорожно пульсировали, а сердце все не могло успокоиться и вернуться к нормальному ритму. Чрезмерные физические нагрузки и эмоциональное напряжение не смогли бесследно пройти для моего хилого тела.

Мелкая дрожь била конечности, не давая расслабиться и перевести дух.

Я глубоко вдохнула. Еще раз. И еще. А потом разрыдалась.

Просто почувствовала, как слезы сами собой наворачиваются на глаза. От шока пережитого. От испытанного страха. И от собственного бессилия, помноженного на наивность.

Отзывчивый незнакомец, защитивший от хулиганов и протянувший руку помощи, оказался чудовищем. В прямом смысле этого слова. И в том, что он пришел мне на выручку, обнаружился свой весьма прагматичный резон. «Добрый самаритянин» всего-навсего увидел во мне средство достижения своих целей.

Да и кто бы мог подумать, что за Домом творчества может скрываться подобная чертовщина? Мне бы и в страшном сне не могло привидеться, что преподаватели могут развивать способности своих подопечных, чтобы потом использовать их тела.

От этого упоминания по спине пробежали противные мурашки.

Дыхание истерически сбилось.

Неужели в этом мире нельзя совсем никому верить?.. Я шмыгнула носом, понимая, насколько глупым вопросом задалась.

Идея похода в «Восход» была сомнительной с самого начала. И я это превосходно знала. Но все равно пошла.

Так чему здесь удивляться? На деле мне следовало порадоваться, что я сумела выбраться из этой передряги живой и невредимой.

Острые крокодильи зубы запросто могли бы схлопнуться на одной из моих конечностей. А мое хилое тело – оказаться распростертым на жертвеннике. И хорошо, если не по частям. Да и Джехутинов мог затащить меня в подвал отнюдь не для экскурсии…

Я вздрогнула, представив, как его руки перестают сжимать мои запястья и напористо начинают теснить меня к стене, дабы воспользоваться девичьей беспомощностью. Джехутинов в бинтах вписывался в подобную картину идеально.

Подумав о личности последнего, я мысленно осеклась.

«Джехутинов» явно не было больше тем словом, которым следовало называть это существо. Человеческая, пусть и придуманная, фамилия не стыковалась более в моем мозгу с тем монстром, что оказался скрыт под нею. Людские имя и отчество – тем более. А с другой стороны, зачем мне вообще как-то его называть? Для чего вспоминать о «Восходе» и событиях, произошедших в его стенах, если единственное, чего я сейчас хочу, – это позабыть прошедшее утро как дурной сон?

Или…

Мысль, пришедшая в голову, заставила меня встрепенуться.

А что, если не оставлять эту историю в тени? Что, если вынести ее на всеобщее обозрение? Раскрыть общественности истинную роль «Дома творчества». Можно ведь привлечь внимание СМИ к незаконным делам, творящимся в этом заведении. Нужно-то всего лишь пойти к…

Поток идей прервался.

А куда, собственно, идти?..

«Кому она скажет? Она изгой», – всплыли в памяти слова Бека Заевича.

И правда. Кому и для чего понадобится меня слушать?

Если я заявлюсь с подобной историей в полицию, надо мной лишь посмеются. И то – в лучшем случае. В худшем же – повяжут руки за спиной узлом смирительной рубашки. И вот тогда точно: прощай, свобода, прощай, нормальная жизнь…

Я приуныла.

Человек с головой крокодила оказался прав. Мне не с кем было поделиться их тайной.

И теперь информация эта съедала меня изнутри, точно поселившийся во внутренностях паразит.

* * *

– Как прошел твой день, солнце? – поинтересовалась мама, смачно отхлебывая барбарисового чая.

Я вздрогнула и вынырнула из своих мыслей.

«А он уже прошел?» – хотелось спросить мне. Однако короткий поворот головы в сторону окна сам дал ответ на этот вопрос. На улице уже даже не смеркалось. Это был тот короткий момент, когда лиловое полотно сумерек начинает с особой спешкой превращаться в непроглядную тьму.

Ответ был короток:

– Нормально.

Не рассказывать же ей, как израненный в кровь преподаватель завел меня в подвал с жертвенниками и предложил арендовать на периодическое пользование мое тело? А потом и вовсе превратился в птицу, которая теперь будет еженощно являться ко мне в кошмарах.

Насчет последнего я не преувеличивала. Стоило прикрыть веки, как перед глазами тотчас же вставал длинный изогнутый клюв. И маленькая голова. И глазки-бусинки.

В связи с этим мысли о скорой надобности ложиться спать вызывали у меня лишь дрожь в коленях. Оставаться один на один в темноте со своими воспоминаниями не хотелось. Совсем.

Сейчас, сидя на кухне в компании попивающей чай матери и спящего на холодильнике кота, я чувствовала себя чуть более спокойно, чем утром.

По крайней мере, в молчании.

– Же-е-ель, – вкрадчиво протянула мама. – А где ты была вчера днем?

– А что такое? – напряглась я.

– Да ничего. – Крохотный глоток чая, нарочито сделанный мамой, заставил засомневаться в этом «ничего». – Просто коллега показывала мне сегодня свои фотографии… С автограф-сессии одной поэтессы.

А в следующую секунду под моим носом оказался мамин смартфон с раскрытым в полный размер фото.

Я взглянула на открытое изображение и почувствовала, как мерзкие ледяные иглы впиваются в спину.

Случайный фотограф запечатлел рядом с незнакомой женщиной троицу вполне себе распознаваемых лиц. На заднем плане фото виднелись я, Лес и Джехутинов. Причем Елисей стоял спиной, что невольно накидывало ему на снимке пару-тройку лет. Если не больше.

Анка и Тетяна в кадр не попали. Точнее, из-за спины главного объекта съемки выглядывал светлый хвостик Снежаниных волос, но человеку, не знакомому с ней, это бы ни о чем не сказало.

– Я думала, ты будешь общаться со своими сверстниками, – мама задумчиво побарабанила пальцами по столу, – а тут совсем взрослые люди…

Беспокойство ее было понятным. Любая мать заволновалась бы, увидев свою несовершеннолетнюю дочь в компании двух взрослых незнакомцев.

– Это не ребята, ма. Это наши преподаватели! – затараторила я, в спешке примеряя одну роль на двоих. – Точнее…

О том, что Лес – такой же школьник, как и я, мой заплетающийся язык так и не произнес. Не успел, ибо следующий мамин вопрос нарушил ход моих мыслей.

– И кто из них ведет твои занятия? – Ее брови заинтересованно вскинулись вверх.

Я молча ткнула пальцем в седую голову Тота. Человеческую, но при этом теперь не менее меня пугающую.

Телефон перекочевал обратно в руки своей владелицы.

Мама принялась внимательно рассматривать Джехутинова, приблизив фото для достоверности. Теперь изображение выглядело так, словно кроме меня и него на презентации никого больше не было.

– А то… Может, нам с тобой надо поговорить об… э-э-э… средствах безопасности?

– Мам! – нервно оборвала я. – Это преподаватель!

И языческий бог, запугавший меня до полусмерти. По совместительству.

Боюсь, действительно полезными средствами безопасности в данном случае стали бы молитвослов и кадило. И то не факт, что пригодными.

– А что, кстати, с твоими занятиями? – Глаза мамы заинтересованно блеснули. – Ты будешь туда ходить?

Конечно. После увиденного сегодня – самое то туда ходить.

Да я скорее отгрызу собственный локоть, чем соглашусь приблизиться к этому Дому творчества хотя бы на километр.

– Результатов еще нет, – как можно спокойнее отрапортовал мой дрожащий голос.

Мама понимающе закивала. А потом потянулась на табурете, раскидывая руки в стороны, и мечтательно вздохнула.

– Я все-таки очень надеюсь, что тебя возьмут, – проговорила она, задумчиво поднимая глаза к потолку. – Тебе это пойдет на пользу. Правда.

Я закивала, хотя испытывала строго противоположные чувства. Расстраивать маму не хотелось. Но рано или поздно ей все равно придется узнать о том, что дорога в пресловутый «Восход» оказалась для меня закрыта.

Я раскрыла рот, собираясь сказать, что и сама не горю особым желанием ходить туда, но мама опередила меня порцией новой информации.

– Знаешь, – голос ее прозвучал совсем взволнованно, – я тут думала недавно… Смотрела на то, как ты приходишь из школы без малейшего настроения. Как ты просиживаешь сутками дома и не хочешь никуда выбираться. И… Скажи, тебе точно хорошо на новом месте?

Я ошеломленно уставилась на обеспокоенную родительницу, подозревая в ее словах весьма малоприятный подтекст.

– Просто смотрю на тебя вот такую и думаю: может, зря мы переехали? – подтвердила мои смутные догадки мать. – Может, нам стоит вернуться домой?

Заветные слова, сорвавшиеся с ее губ, едва не заставили меня разрыдаться.

После сегодняшних событий в «Восходе» мне хотелось уехать отсюда как никогда раньше. Настолько сильно, что я готова была броситься паковать чемоданы прямо сейчас.

Я бы с радостью сбежала из этого проклятого города. Подальше от всех египетских чудовищ и Бочкарёвой с ее мстительной свитой.

Вернулась бы к своей прежней жизни. К старым друзьям, родной школе. Знакомым улочкам и тихим скверикам. Стала бы учиться в спокойной обстановке и ходить домой без опаски встретить на своем пути человека-рептилию.

Вот только речь шла не только обо мне.

В мамином случае перспективы переезда были отнюдь не такими радужными.

В случае возвращения ей бы пришлось отказаться от всех своих достижений. Уволиться с должности, которую она ждала далеко не один год. Лишиться доходов и амбиций. Вновь оказаться запертой на утомляющей рутинной службе, только теперь уже без возможности вырваться куда-либо.

Переезд обратно попросту поставил бы крест на ее карьерной лестнице. Раз и навсегда.

– Нет! – спешно выпалила я, представляя, в какой бы депрессии оказалась мама, вернись мы в родной город. – Да все же хорошо, ма! Мне здесь нравится, честно!

– Точно? – Волнение все еще ощущалось в ее голосе.

– Точно-точно! – Я перелезла через стол и якорем повисла на шее матери, заключая ее в ободряющие объятия, в то время как изнутри меня трясло. Выпавший шанс уехать я буквально отрывала от сердца.

– Хорошо. – Губы матери со звонким чмоком впечатались в мою щеку. – Но если захочешь домой – только скажи.

– Конечно! – коротко соврала я.