Нанесение воска на резервный «Паккард» профессора Родмана означало для босса прибавку на восемь баксов, а для меня – бессонницу в ту ночь. К утренней паре я при этом точно не успел бы даже пролистать пособие Маккелви[69] по доказательствам, имеющим вес в суде. Но когда я увидел, как судья Моттли подъезжает к заправочной колонке в своем большом черном микроавтобусе, то опустил тряпочку и изобразил свою лучшую улыбку – такую, будто я был коридорным в фешенебельном отеле «Грин Голд», а не простым парнем с автомойки. Босс наставляет нас улыбаться именно так, когда нужно продать клиенту литр автомобильной смазки (и даром этому клиенту не нужной).

– Добрый вечер, ваша честь! – поприветствовал я Моттли. Хотя судьей он формально больше не являлся. Он уволился с государственной должности, как только основательно изучил юриспруденцию: решил заняться частной практикой. Моттли был аккуратным парнем с квадратной челюстью и взглядом, сражающим наповал. Такого не спросишь вальяжно: «Ну что, подлить тебе?» Поэтому я бросил быстрый взгляд на счетчик и спросил:

– Примерно двадцать два галлона, сэр?

Он сморгнул. Тогда я решил немного уточнить: «Двадцать три с половиной?..» – но и тут не попал в яблочко. Именно сметливость вкупе с трудолюбием, энергией и упорством в разгрызании гранита юридических наук помогли мне добиться расположения судьи – а уж этого ресурса, как вы сейчас поймете, у меня имелось в отрицательном достатке.

– Мне не нужно топливо. И смазка тоже не нужна, – сразу взял он быка за рога. – На самом деле мне ничего не нужно, кроме минуты вашего драгоценного времени, мистер Бинс.

«Мистер Бинс» – это я, конечно; и когда дела принимают столь неожиданный поворот, я немного робею. С не сползающей с лица улыбкой служащего «Грин Голд» я протянул что-то вроде «Э-э-э-э…» – и даже не наклонился протереть лобовое стекло.

– Я заехал, – невозмутимо продолжил судья, – чтобы сообщить вам, что вы не будете приняты на работу в фирму «Моттли, Моттли, Бернис и Бертон». Даже если по оценкам займете первое место в итоговом рейтинге факультета. – Он поправил очки. – Причина тому – ваше возмутительное участие в студенческих беспорядках. Я своими глазами видел, как вы опрокинули будку кассира в театре кампуса. Я не стану брать в сотрудники нарушителей закона. Хорошего вам вечера, мистер Бинс!

Прежде чем я успел объяснить, что бунт на самом деле был вовсе не бунтом, а просто бойкотом студенческого театра, чье руководство отказалось предоставить студентам скидки на билеты, судья врубил мощный двигатель и бывалым маневром переключился на вторую передачу с ходу.

Какой прок ему быть столь строгим ко мне? Кассирши-то в будке не было, когда я ее опрокидывал! Да и куда больше ущерба нанесло столпотворение внутри: в проход вынесли что-то около сорока кресел, плюс портьеры, заслонявшие пожарные выходы, сорвали – а там уж и копы прибыли. Я ведь там даже не задержался, а сразу дал деру – и надо же было судье подловить меня!

Я выключил газовую колонку и ухватился за нее, чтобы не упасть. Тяжело, когда тебя увольняют с работы, а ты еще даже не устроился. А тут еще и начальник из своей конторки показался.

– Ваша честь! – закричал он. – О, ваша честь…

Но Моттли уже отбыл, оглашая ревом мотора окрестности. Мистер Хилл повернулся ко мне.

– Эрик, придурок, если ты спугнешь еще одного клиента… ей-богу, я бы тебя уволил прямо сейчас, если бы не «паккард» профессора… короче, займись уже делом, остолоп!

Я занялся делом, а он хлопнул дверью. Судья Моттли разбудил его от крепкого сна, а это всегда делало мистера Хилла раздражительным. Может быть, он меня уволит, хотя если он это сделает, то выставит себя лжецом. Он ведь всем сказал, что я его дальний племянник, когда принял меня к себе на постой. Загвоздка в том, что в наши дни студенты не могут жить за пределами кампуса нигде, кроме как у родственников. И никто не удивляется количеству продавцов в сетевых магазинах, водителей грузовиков и им подобных, у кого ни с того ни с сего образуются молодые родственники из дальних далей. Что ж, закон есть закон!

Единственные, у кого в семьях нет приверженцев науки, – это те шиномонтажники, владельцы джиноварен в Восточном Пало-Верде. Вот еще одна забавная вещь: спиртное в пределах Пало-Верде не продается, поэтому любой, у кого есть деньги на выпивку, должен пройти две мили, чтобы купить ее.

– Закон, черт возьми, – сказал я себе. Если у парня нет хороших связей, то он умрет с голоду, когда закончит учебу. Степень бакалавра не променяешь на шмат ветчины с ржаным хлебом нигде в штате Калифорния – а штат простирается на тысячу сто миль, знаменитых чудесным климатом (и ничем иным).

Горбатясь над капотом профессорского «паккарда», я очень быстро вспотел. Когда я добрался до дверей, мне захотелось передохнуть. Кроме того, требовалось прочесть хотя бы пару страниц из книжки Маккелви. Моя смена длилась с четырех до полуночи. Итак, я сел на заднем сиденье машины профессора, включил подсветку – возможно, позже я продам ему батарейку для подзарядки – и открыл книгу.

Эх, черт бы ее побрал, эту юриспруденцию. Видать, стоило изучать медицину. Может, спросить у профессора Родмана, можно ли еще перевестись? Он как раз заведовал кафедрой биохимии или чего-то подобного и разрабатывал дикую теорию получения синтетической крови для переливания. Отличная задумка была бы, если б сработала. Проф был буквально помешан на крови, но у него имелось за душой целых два «паккарда», что говорило в пользу относительной нормальности.

Я был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться, поэтому порылся в портфеле, забытом профессором на заднем сиденье. Снова кровь. Все о накоплении красных кровяных телец при злокачественной анемии – и на закуску немножечко о том, как укрепить организм профессиональных доноров крови, чтобы они могли сдавать кварту в день и не страдать от этого. Да уж, проект у профа амбициозный.

В конце концов я понял, что лучше бы мне почистить машину, чтобы утром отвезти ее Родману на работу. Я включил подачу пара и приступил к делу. Босс ушел домой, и я честно сказал ему, что буду проклят, если останусь куковать до полуночи. Я закрыл станцию и отправился пешком через кампус. Мистер Хилл жил близко, в паре миль отсюда, в лесистых предгорьях.

Мне не хотелось возвращаться домой. Я остановился на узкой тропинке, забирающей вбок от грунтовой дороги. Она вела мимо зарослей, окружавших небольшое расчищенное пространство – угол старомодной изгороди в виде змеи. Я часто видел эту изгородь мельком, и теперь у меня возникло желание забраться на верхнюю перекладину и изобразить пугало. Медитация, знаете ли; после слов Моттли мне определенно было о чем поразмышлять. На небе как раз всходила полная луна, и, разглядывая ее кратеры, я всерьез задумался о том, чтобы стать летчиком. Не то чтобы я летать умел, но кто сказал, что этому нельзя научиться?

Колючий кустарник царапал лодыжки, токсикодендрон норовил хлестануть ветками по лицу. Многие люди уже бы давно выбрали путь побезопаснее, но я – из породы бедовых, так что лез себе дальше и лез. Ограда оказалось слишком шаткой. Потом мне попалось на глаза что-то вроде каменной плиты – длинной, узкой и ровной, торчащей из странной, если подумать, проплешины на земле: трава не росла здесь сколько-нибудь густо. Я взобрался на эту плиту и пустился в горестные думы: «Эх, стану-ка я плантатором. Сяду на пароход до Сувы, или до Самара, или до Себу[70]. Буду торговать кокосами до самой старости, а потом велю похоронить себя в тени самой высокой пальмы».

Я был очень удивлен, когда девичий голос окликнул меня:

– Ты собираешься проторчать тут всю ночь – и даже не заговоришь со мной?

В ее английском слышался испанский акцент. Да и по лицу, и по темным волосам можно было сразу понять: передо мной испанка. Не знаю, что удивило меня больше всего: то, что я увидел, какая она милая, или просто то, что я увидел ее. Не будучи специалистом по женской одежде, я не обратил особого внимания на детали ее платья, за исключением того, что оно закрывало ее тело от подбородка до лодыжек. Немного похоже на старомодный саван, но никогда не знаешь, какая мода завладеет умами студенток уже завтра.

– Ого! – Я присвистнул. – Я не слышал, как ты подкралась.

– Вряд ли кто-нибудь меня слышит, – сказала она. – Ты сидел на моей могиле с таким видом, будто тут тебе самое место. Но я рада с тобой познакомиться. – У нее были такие глазищи, о каких поэты обычно слагают свои вирши. Волосы были уложены в высокую прическу, плечи укутывал белый кружевной шарф.

– Взаимно, – откликнулся я. – Но погоди-ка, о какой могиле речь?

Она указала на плиту подо мной. Та насчитывала около двух с половиной футов в ширину и примерно шесть – в длину. При втором взгляде на этот камень мне стало слегка не по себе. Я не заметил слов, высеченных на одной из его сторон: Aqui yace Doña Catalina. Оказалось, все это время я сидел на надгробии, поставленном в эру испанских завоеваний. Надпись гласила: «Здесь покоится донья Каталина». Я тут же спрыгнул наземь в суеверном страхе.

– Стоп-стоп, – сказал я, быстро придя в себя. – Ты чего надо мной подшучиваешь? Эй, если ты сбежала из психиатрической лечебницы, я могу проводить тебя назад.

Наверное, она подумала, что я чертовски глуп и бестактен.

– Вообще-то, я живу здесь. И ты сидел, считай, на пороге моего жилища. Меня зовут Каталина Мария Перес-и-Вильямедиана. – И она добавила с долей грусти: – Я вампирша.

– Вот как? – Я схватил ее за руку. Холодноватая, конечно, но ходить ночью в таком платье, как у нее, – значит отморозить себе не только пальцы. – Что ж, давай поговорим об этом.

– Ты такой непосредственный. Это подкупает. Обычно люди кричат и обращаются в бегство, когда меня видят. В далеком тысяча восемьсот двадцать седьмом один бедняга как припустил от меня прочь, так и бежал очень долго, покуда не упал замертво. О небеса! На что еще мне, вампирше, рассчитывать?

– Послушай, солнышко, – сказал я ей, – не называй себя вампиршей. Я согласен, ты великолепна, и платье у тебя красивое, но есть слова и получше…

– Это саван, а не платье, – перебила она меня и вздохнула. – Мне бы очень хотелось, чтобы у меня была какая-нибудь красивая одежда.

Последнее обнадеживало. Судя по всему, она абсолютно нормальная. Очень похожа на жену мистера Хилла, только симпатичнее. Я решил ковать железо, пока горячо:

– Детка, слово «вампирша» устарело примерно в то же время, когда ты появилась на свет. Ужасно, право слово, быть такой старомодной!

– Но, – она сделала жест, такой же испанский, как ее прическа, – я из их числа, так или иначе. Встаю из могилы, обычно – в полночь. И еще я… ох, боюсь тебе говорить. Ты же того и гляди возненавидишь меня.

– Я и так знаю, что ты хочешь сказать. Ты бродишь по округе и пьешь человеческую кровь. Тебе нужно вернуться в гроб до восхода солнца, и еще ты не можешь пересечь текучий ручей.

– Ого! – Она улыбнулась и обняла меня обеими руками. – Дорогой, ты понимаешь!..

Когда такая дама, как Каталина, запечатлевает на моих губах обжигающий поцелуй, даже не интересуясь, есть ли у меня машина или выпивка, это повод для триумфа. Конечно, она была немного не в себе из-за того, что жила в могиле, а это способно сделать студентку юридического факультета склонной к самоанализу. С другой стороны, она родилась в 1793 году. Большая у нас с ней разница в возрасте.

Наконец Каталина оторвалась от меня и пригладила волосы.

– Мне ужасно жаль, но мне просто необходимо поесть.

Рано или поздно это случается со всеми. У меня в кармане джинсов завалялись три монетки по десять центов и пара пенни.

– Как насчет гамбургера в «Грикс»?

Она покачала головой.

– Я же сказала тебе, querido[71], что должна выпить крови.

– О, хорошо. – Я взял ее за руку. – Давай выпьем по капельке. Я буду рядом с тобой.

Начали собираться облака, и луну заволокло. Я мог видеть только изящную белую рябь, когда шел за Каталиной к дороге. Затем она срезала путь, и у меня перехватило дыхание, когда я пробирался следом за ней через поля и рощи. Каталине, как оказалось, колючая проволока была не страшна. А вот моим плечам и лодыжкам во время прогулки изрядно досталось.

Залаяла собака. Звякнула цепь. «Понимаю тебя, Буч, – подумал я, – я и сам бы залаял как пес, если бы увидел себя с такой куколкой». Каталина преспокойно перешла дорогу и направилась к неприметному бунгало. Я счел разумным немного поотстать. Если она здесь живет и ее старик, услышав, как она входит, заприметит меня, наверняка тут возникнет конфуз. Пало-Верде – город ограниченных взглядов.

Она выкинула еще один трюк в духе Гудини у задней двери. Ловко! Вошла без щелчка и скрипа. Через минуту занавеска отодвинулась. Каталина перегнулась через подоконник. Я ожидал, что она поманит меня к себе, и уже был готов отступить. Надгробия – это одно, но будуары – совсем другое.

Но она не пригласила меня войти. Совсем наоборот. В ее жесте явственно читалось: «Стой там, где стоишь, дружище. Я скоро вернусь». Наверное, переодеться надумала…

Кто-то в доме беспокойно заворочался. Я услышал, как ребенок издал непонятный тихий звук, как будто собирался проснуться и заплакать, но потом решил этого не делать. Кто-то напевал, хотя свет был выключен. Напев походил на колыбельную. Мои веки сами по себе смежились, пальцы чуть не выпустили ограду.

Что-то испугало меня. Оказалось, это Каталина вышла из дома и подкралась прямо ко мне. Она взяла меня за руку, как будто я уже принадлежал ей, и мы побрели через поля и заросли. Она не надела другого платья.

Каталина что-то шептала по-испански. Английский не вполне выражал ее мысли. Она была рада встретить кого-то, кто не убегал и не кричал. Ее руки потеплели – как и губы.

Когда мы вернулись к надгробию, она поведала мне историю своей жизни, на все сто процентов романтично-трагическую. Выходило, что она уморила себя горем после того, как какой-то бандит-гринго нашпиговал ее жениха свинцом. Каталина рассмеялась, когда я спросил, может ли она превращаться в волка.

– О, ты такой забавный! Вампир – это одно. Оборотень – совсем другое.

Тем не менее я погрузился в серьезные размышления. После того странного короткого визита в коттедж она будто расцвела. А в Пало-Верде в последнее время зарегистрировали подозрительно много случаев острой детской анемии. Каждое утро к девяти часам в мясных лавках заканчивалась продажа телячьей печени, но по шестьдесят центов за фунт рабочий класс, конечно, не мог себе ее позволить. Вдруг я начал по-новому понимать неистовство профессора Родмана в отношении создания синтетической крови для переливания.

Ситуация, что и говорить, загнала меня в тупик. С вампирами расправляются, вгоняя им в сердце осиновый кол, пока они лежат в гробу. Будущий юрист должен быть строгим приверженцем общественного мнения (ну, как тот судья, что приговорил собственного сына к повешению). Профессиональные идеалы и все такое прочее…

Но Каталина была жива, в некотором смысле, и даже если бы у меня была лицензия на юридическую практику, то потребовалось бы внести множество поправок в Конституцию, прежде чем я смог бы стать судьей, присяжным и палачом. В любом случае она мне очень нравилась. Возможно, я смог бы изменить ее к лучшему.

– Милая, – сказал я наконец, – ты чертовски опасна, когда припадаешь к детям. Почему бы тебе не заняться взрослыми?

Когда Каталина посмотрела на меня, в ее глазах стояли слезы.

– Здесь слишком много людей из колледжа. Они пьют джин, курят вонючие сигареты. А желудок, – она похлопала себя по соответствующему месту, – у меня слабый.

Что касается меня, то я так давно не курил, что забыл сам вкус табака. Я экономил, поскольку мне пришлось заплатить штраф за беспорядки в театре. Горе Каталины тронуло меня. Ей требовалась молодая кровь, а то, как люди живут в нынешний благодатный год, и жизнью-то назвать нельзя. И я все мгновенно решил. Я сказал:

– Детка, я спасу тебя и детей Пало-Верде. – Драматичным жестом я обнажил горло. – Пей, сколько требуется!

Она медленно отстранилась.

– Нет-нет… Ты мне нравишься. Это убьет тебя, а ты очень славный. Не убегаешь и не кричишь. Ты когда-нибудь жил сто двадцать девять лет без друзей?

– Последние четыре года было достаточно тяжко таскаться на учебу и сносить тяготы безденежья, – признался я ей от чистого сердца. – Но послушай-ка, профессор Родман как раз сейчас изобретает тоник, укрепляющий кровь. Я позаимствую у него бутылочку. Таким образом и волки будут сыты, и овцы целы. – Предложение заинтриговало ее, но мне все же пришлось повозиться с объяснением деталей. Ведь не так-то просто растолковать испанке, родившейся больше века назад, тонкости и премудрости современной науки! Хотя, кажется, из меня вышел неплохой популяризатор: выслушав меня, Каталина сказала, что все ясно как божий день.

– Что ж, если ты так уверен… – протянула она с энтузиазмом, но в то же время с долей нерешительности в голосе.

Зубы Каталины оказались белее, чем у моделей в рекламе зубной пасты. На секунду я почувствовал брезгливость, и она, казалось, прочитала мои мысли.

– Тебе нечего бояться, – прошептала она. – На самом деле я не кусаюсь. Просто пью – губами и языком…

– Э-э-э, выходит, это такой страстный поцелуй?

– Дорогой, ты понимаешь!..

Итак, я закончил развязывать свой давно уж не стиранный галстук. Каталина издавала тихие довольные звуки, перешедшие в сонное бормотание. Через мгновение у меня уже не кружилась голова, да и тошнота отступила. Ее волосы, готов поспорить, были мягче любых, что когда-либо касались чьей-либо щеки или шеи… Черт возьми, переливание пинты крови не вредило профессиональным донорам – а тут еще и такие ощущения! На что, собственно, мне пенять?..

– Не стоит мне жадничать, – наконец сказала она.

Каким-то образом Каталина будто стала более осязаемой. Если бы она не была такой идеальной леди, я бы хлопнул ее по бедру – просто чтобы проверить, как звучит. Да, я был пьян, но в целом все оказалось приятнее, чем я мог себе представить.

Мы еще долго сидели на могильном камне в обнимку, и при первых вестниках скорого рассвета она сказала:

– Мне пора домой. Видишь, солнце уже восходит. – Она сделала резкий жест: – Гляди!

Я обернулся. Смотреть было решительно не на что. Я снова повернулся к Каталине, но она уже исчезла – и только в надгробный камень словно просачивалась спиралька белесого тумана. Мне стало не по себе.

Солнце взошло прежде, чем я вернулся на съемное жилье, к мистеру Хиллу. Выкатив свою машину из гаража, босс играл соло на моторе, выжимая педаль акселератора, чтобы движок побыстрее разогрелся. Он использовал ту самую смазку, какую мы тут втемяшиваем всем и каждому при помощи «грин-голдовских» улыбочек, поэтому считал, что двигатель таким обращением не испортишь – каким бы он ни был холодным при заводе.

Увидев, как я пытаюсь тихонько прошмыгнуть в дом, он высунул голову из салона и крикнул мне:

– Неудивительно, что я застаю тебя спящим в аккумуляторной! Если не извинишься за свое поведение перед судьей Моттли, я тебя уволю!

Мистер Хилл не шутил. Будучи постоянным клиентом станции, судья волей-неволей повышал ее престиж в округе – а с этого дня неясно было, как мы с ним будем уживаться.

Что ж, не только прекрасные испанки, пьющие кровь, входили в число моих проблем.

Миссис Хилл, моргая, курила утреннюю сигарету, когда я вошел на кухню. Раньше я думал, что она весьма симпатичная, но с недавних пор блондинки стали казаться мне слегка скучноватыми.

– Сегодня ты – ранняя пташка, Эрик, – заметила она.

– Да, еле на ногах держусь от такого подъема, – сказал я и принялся за овсянку.

Она посмотрела на меня довольно странно, но больше ничего не сказала. Как я понял, вставать ни свет ни заря, чтобы приготовить завтрак Хиллу, было нелегко.

Учеба в тот день у меня не задалась: бо́льшую часть времени я не понимал, о Конституции идет речь или о проституции. Гуляя в полудреме по кампусу, я куда чаще, чем обычно, стрелял глазами по сторонам. Я искал ту милашку, что столь славно подшутила надо мной минувшей ночью.

Каким-то образом я пережил этот день. Съеденные четыре порции чили придали мне сил для ночной смены на заправке. Дело было в забегаловке на Эль-Камино-Реал, старой Королевской почтовой дороге, ведущей из Сан-Франциско в Сан-Диего. Добрые падре по ней обычно переходили из одной миссии в другую – пешком, на своих двоих. Я усмехнулся, представляя, что бы они подумали о Каталине.

Вспомнив про нее, я решил сделать крюк по пути на работу: время вполне позволяло. Я подошел к той плите в зарослях; при дневном свете она выглядела невзрачно и уныло, но мне сейчас было не до сантиментов. Я выломал штакетину из изгороди и поддел плиту. Она едва-едва держалась, как молочный зуб.

Собственно, мне не пришлось даже копать. Склеп был выложен из квадратных блоков и напоминал чашу. На дне у этой «чаши» лежал гроб с ручками из потускневшего серебра. Явно ручная работа кузнеца, не штамповка – как и табличка на крышке.

Я спрыгнул вниз. Для моих ног места в «чаше» хватало – не пришлось вставать на гроб. Я приподнял крышку – и чуть не уронил ее. Сразу стало ясно: Каталина не шутила.

Она лежала там с закрытыми глазами. Ее руки были скрещены на груди. У нее, как я сейчас заметил, был интересный цвет лица – прозрачно-оливковый, с розоватым отливом.

– Приди в себя! – закричал я. – Я тебя нашел!

Каталина не ответила. На ее губах играла сонная улыбка, не позволявшая слишком плотно сжать губы. Ни один гробовщик, сдается мне, никогда не делал ни одной усопшей девушке такой искусный макияж. Ногти у нее были розовые и длинные. На маленьких ножках не было заметно ни царапинки, ни пылинки. Именно это заставило меня в спешке опустить крышку. Я выбрался наружу и потратил несколько минут на то, чтобы вернуть плиту на место. Говорить с девушкой о том, как, должно быть, уютно в ее гробу, – это одно, а видеть ее в нем – совсем другое.

Я чувствовал себя не вполне естественно, покуда не явился на станцию. Мистер Хилл посмотрел на меня так, словно чего-то во мне не хватало. Пришлось пообещать ему:

– Если судья Моттли сегодня заглянет к нам, я продам ему галлон смазки.

– Смотри у меня, остолоп, – проворчал он. – Пусть слова твои не расходятся с делом – а там, глядишь, я дам тебе шанс. Сегодня увольнять тебя, так и быть, не стану, раз уж мы с женой идем в кино.

Закрыв станцию и заперев шланги подачи воды и воздуха, чтобы никто их не утянул, я предпринял следующий шаг по изменению рациона Каталины. Съев еще одну порцию чили, я попросил Майка положить немного в картонную коробку, навынос.

Каталина сидела на могиле и ждала меня.

– Все, кроме тебя, напуганы, – сказала она с обожанием. – Теперь мы будем есть, да?

Она поцеловала меня – пока что без кровавых засосов. Я сказал:

– Ну, если тебе так это надо – то конечно, конечно. Но, сдается мне, ты могла бы уже и слезть с этой соленой диеты. Вот, смотри: я побывал в заведении у Майка на Эль-Камино-Реал, раздобыл тебе немного чили.

– О! – Она высвободилась из моих объятий и окинула меня укоризненным взглядом. – Ты ел чили? С чесноком?

– А что такого? – Ее взгляд немного сбил меня с толку. – Я всегда думал, что такие, как ты, древние калифорнийцы, были помешаны на острых блюдах. В любом случае я попробовал кое-что из этих «пьяницких изысков». Забористые штуки – дыхание в зобу так и спирает. Босс, бывает, приносит чили на станцию – когда хочет, чтобы его жена не узнала, что он весь день дымил как паровоз.

– Но дело не в этом! Мы, вампиры, не чувствуем запах чеснока, но он для нас – яд. Вот в чем опасность. Придется искать кого-то еще, не тебя. – Каталина пожала плечами. Я понял: сегодня я не подхожу в качестве закуски. – Наверное, еще раз вернусь туда. – Она махнула рукой в сторону бунгало, где мы были прошлой ночью.

Чувствуя себя ничтожеством, я все-таки постарался взять себя в руки.

– Тогда, может быть, ты одна отправишься на охоту сегодня вечером, пока я тут кой-чем разживусь? Тебе нужна красивая одежда: тогда люди не будут говорить «ох» или «ах» и падать в обморок, едва завидев тебя.

Это сработало, как я и предполагал. Заинтригованная сверх меры, Каталина сказала, что в этот вечер пропустит ужин. Она объявила голодовку – и все из-за меня.

В конце концов мы договорились о рейде в лабораторию профессора Родмана. Как я уже отмечал, Каталина умела обращаться с замками. Когда мы вернулись, она хотела, чтобы я посидел с ней и послушал рассказ о семейке Ортега – это были ее соседи в далеком 1809 году. Но мне требовалось немного поспать и подумать. Мы расстались на ее торжественном обещании пока не пить чью-либо кровь.

Прошло несколько дней, прежде чем я избавился от чесночного привкуса, и Каталина выглядела явно довольной. Тем временем я прикончил бо́льшую часть эликсира профессора Родмана. Кроме того, я придумал способ вернуть расположение судьи Моттли.

Газеты Пало-Верде подняли шум из-за чудесного выздоровления нескольких жертв анемии – все благодаря методу профессора Родмана, протестированному под наблюдением местного врача. Это была горячая новость, но она означала, что моя миссионерская работа, а не чудо-тоник, сделала свое дело. Похоже, некий Эрик Бинс был на высоте положения. Единственным выходом, казалось, было съедать два-три фунта печени в день и держать Каталину на щадящей диете. Это – или заготовить осиновый кол. Я и им обзавелся, так-то, и даже однажды пришел с этой штукой наперевес к ее склепу днем, но Каталина выглядела слишком хорошенькой, лежа в гробу. Вампирша она или нет – это убийство. В любом случае сам я пока что от анемии не страдал.

Итак, в качестве следующего шага я стащил вечернее платье миссис Хилл – кажется, взятое напрокат – и оставил на нем сигаретный ожог, чтобы она не смогла возвратить его в скором времени. Платье было красного оттенка и очень ей шло, но против раннеиспанских конституции и колорита Каталины ей даже в нем было решительно нечем крыть.

Я запланировал сложный фокус – такой, что под силу провернуть только специалисту по юриспруденции. На носу маячила благотворительная вечеринка, призванная пополнить фонд Пало-Верде для неимущих. Учитывая, что все утонченные люди в округе и все члены общественных организаций собрались туда в массовом порядке, думаю, мероприятие это вполне можно было бы назвать балом. Судья Моттли с супругой тоже, само собой, собрался. И я вознамерился попасть туда – да не один, а с Каталиной. Чета Хилл присутствовать не планировала: миссис Хилл нечего было надеть, а мой босс не мог позволить себе заплатить десять баксов за вход. Я тоже не мог – но посмотрите-ка, что Ганнибал сделал с Альпами.

Каталина была просто в восторге, когда увидела алое платье и серебряные туфельки. Ее волосы никогда не растрепывались, и ей не требовался макияж – это, несомненно, одни из самых положительных качеств вампирш. Она мне ужасно нравилась. Замечательная дама с добрым сердцем! Еще и терпимо отнеслась к моим планам на ее будущее – на случай, если кроветворный эликсир профессора Родмана не сработает.

– Детка, – объяснил я, – человеческое устройство – самая универсальная вещь в мире. Особенно когда речь заходит о питании. – Мы сидели на надгробии, когда я начал свою ободряющую речь; еще оставалось время, чтобы Каталина успела одеться для бала. – Сейчас я достаточно хорошо переношу жертвование крови. Но подумай вот над чем: есть способы переключиться…

В общем, идея у меня была простая. Посмотрите на индусов: они практически не едят ничего, кроме крахмала, как и миллионы китайцев. А ведь еще есть эскимосы: диета почти на стопроцентном содержании жира. Почему тогда Каталина не могла постепенно перейти на говяжью кровь, или куриную, или на что-нибудь еще? А потом уж и на мясные кубики.

Даже если бы тоник профессора Родмана подействовал, я бы не смог постоянно тянуть донорскую лямку. Кроме того, по факту хищения образцов из лаборатории было недавно возбуждено уголовное дело. Так что неизвестно, когда мы сможем пополнить наши запасы.

Каталина отнеслась ко всему этому разумно и непредубежденно, так что я пребывал в полном восторге и беззаботном настроении, когда мы с ней отправились на бал (я сказал мистеру Хиллу, что хочу взять выходной, чтобы поладить с судьей Моттли и показать ему, что я тот еще сторонник общественного порядка). Иногда мне приходилось нести Каталину на руках, чтобы сберечь ее туфли. Обвив мою шею руками, она прошептала мне на ухо:

– Когда станешь важным адвокатом, querido, перенесем гроб к нам домой, не так ли?

По мере того как привыкал к ней, я понимал, что она на самом деле никогда не была мертва. То, что ты лежишь в гробу, еще не значит, что ты труп. Может, профессор Родман с его биохимическими штучками смог бы все объяснить. Только это вызвало бы слишком большую огласку – а я пока осмеливался обсуждать случай напрямую с ним.

Танцевальный зал располагался в низком, причудливо выстроенном здании с красной черепичной крышей и аркадами вдоль внутреннего двора. Каталина, плоть от плоти старой испанской Калифорнии, впечатлилась его видом. Во дворе изливался фонтан, а гирлянды из разноцветных бумажных фонариков создавали приятный искусственный свет. Конечно, моя спутница ничего не знала о том, как вести себя в обществе, но это никого не взволновало – даже тех из моих сокурсников, кто по какой-то неслыханной причине явился сюда.

Судья Моттли был особенно взволнован, когда увидел ее. Он напрочь забыл о своей жене и других кандидатурах и похлопал меня по плечу как раз в тот момент, когда я провел Каталину во внутренний дворик. Женщины отпускали непристойные шуточки по поводу ее платья, и даже вампирша не смогла бы такое вынести. Так или иначе, я ничуть не удивился вниманию судьи. В конце концов, я его тоже в каком-то смысле интересовал.

– Мистер Бинс! – сказал он. – Приятно удивлен видеть вас здесь.

– Гражданский дух, сэр, – сказал я и представил его Каталине. Когда она закончила «обрабатывать» его своим чарующим взором, Моттли окликнул официанта, разносившего стаканы с пуншем. Затем он передумал и попросил нас съездить с ним в загородный клуб и выпить по стаканчику шотландского виски.

Каталина призналась, что не пьет и не курит, но от поездки отказываться не намерена. Моттли был слишком скрытен, чтобы пытаться увести ее у меня. Для этого время еще не пришло: судья был хитрым старым стервятником. Как бы то ни было, на него произвело впечатление то, что у такого парня, как я, есть девушка, не пьющая как матрос. Я будто бы даже начал казаться судье подходящим для работы в приснопамятной конторе «Моттли, Моттли, Бернис и Бертон» парнем. Что ж, вечер разыгрывался в приятном ключе, но иронии было угодно, чтобы наше с судьей дружеское соперничество за внимание обворожительной испанки оставило в дураках нас обоих.

Пока судья рассказывал мне, как ему нравится продающаяся у нас на станции смазка для автомобилей, какой-то высокий и красивый парень увел Каталину потанцевать. К тому времени, как я избавился от судьи, я понял, что не могу ее нигде найти. Конечно, я сразу же разволновался. Что, если вампирское начало все-таки взяло верх и она решила слегка перекусить? Что, если ее жертва окажется не столь понимающей и терпеливой, как я? Что и говорить, я весь взмок, носясь по округе в поисках Каталины.

Вскоре, поняв, что того навязавшегося ей парня, высокого красавчика, тоже нигде нет, я не на шутку вспылил. Конечно, сам-то я ни ростом, ни привлекательной внешностью не могу похвастаться, вот и реагирую на такие вещи чересчур щепетильно. Итак, когда я нашел их в припаркованной машине, то почувствовал облегчение и дикое недовольство одновременно: облегчение оттого, что Каталина не пила кровь, и недовольство оттого, что здоровяк целовал ее – и ей это, судя по всему, нравилось. Ну дает! Стоило только надеть красивое красное платье – и уже пускается во все тяжкие! Сто двадцать девять лет протаскалась в саване – и ни грана благодарности мне, выведшему ее в светскую жизнь!

В общем, я сорвался с места, выволок ухажера из машины и устроил ему взбучку от всей своей простой души. Сейчас было не время для вежливости, да и второго шанса этот поганец не заслуживал. Мне бы кто дал второй шанс!

Когда я закончил с ним, он неловко плюхнулся на бордюр. Из других припаркованных машин все начали расходиться, но толпа самых юных зрителей высыпала во внутренний дворик, чтобы посмотреть шоу.

Я обернулся, чтобы спросить у Каталины, что она обо всем этом думает. Но вместо ответа она издала низкое рычание и бросилась на меня с нечеловеческой скоростью. Ошалев от такого поведения и инстинктивно отступив назад, я увидел, как в свете улицы блеснули ее острые клыки, а прекрасные черты лица исказились, превратившись в гротескную маску кровожадности. Мне в любом случае стоило поскорее смотать удочки: судья Моттли не должен был узнать, что я нарушаю закон. Нападение и побои в престижном зажиточном центре города воспринимались как что-то сродни проказе.

…Нет, ну какова вампирша! Увидела первого смазливого парня и слиняла с ним! Я сам не свой сделался от горя и злости. Вернувшееся расположение судьи Моттли перестало мне казаться удачей. Вечер был совершенно испорчен! Я отправился в Восточный Пало-Верде с твердым намерением напиться.

…После восьми порций пятнадцатицентового бурбона я понял, что определенно пьян, но это не остановило меня от похода в соседнее заведение. Во всяком случае, я был пьян, когда ковылял оттуда, напевая «Лэсси, любовь моя». Чувствуя зверский голод, я отправился прямиком в заведение Майка и съел весь чили, имевшийся там. Уловив мое умонастроение, Майк достал из-под стойки бутылку «мастики» – так здесь назывался греческий бренди со вкусом полироли, пряновато-сладким – и угостил меня солидной порцией.

– А давай, забирай ее, – добавил он, поняв, что осталось не так уж и много. – Оно же лишним не будет завтра, верно?

Я вроде как согласился с ним, взял подачку, рассыпался в несвязных благодарностях и поплелся в резиденцию Хиллов, ощущая на подкорке, что дорога туда – это единственное, что я не забыл. Привычка оказалась сильнее «мастики».

Впрочем, я все равно по пути свернул к уже знакомому надгробию и неподалеку от него забылся в пьяном сне. Когда я очнулся, Каталина склонилась надо мной. Я поморщился: лежа на земле, изрядно замерз, да и горло как-то неприятно саднило с одной стороны. А она улыбалась и облизывала губы. Луна сделала ее открытые плечи белыми и прекрасными, а в глазах стояли слезы.

– Я просто дразнила тебя, – прошептала она. – Когда ты ушел, мне стало так одиноко! Но я делала вид, что мне это даже нравится. Но все равно не могла больше переносить всю эту публику, так что вернулась домой. Скажи, ты простишь меня?..

– Э-э-э. – У меня голова шла кругом, и о чем-то сейчас точно надо было волноваться – но, вот беда, я забыл, о чем именно. Видимо, о сохранности серебряных туфелек миссис Хилл?.. – Конечно. Который час?

Она пожала плечами. Время не имело значения. Теперь она знала, что я – орешек не из хлипких и мной просто так вертеть не выйдет. В конечном итоге отметелить того героя-любовника оказалось удачным решением.

– Я была так голодна, – продолжила она. – Все эти танцы…

– Забудь об этом, милая. Ох, голова моя садовая… как же болит!

Каталина нахмурилась. Она выпрямилась и попыталась улыбнуться.

– А знаешь, у меня тоже болит голова…

Да, что-то она явно выглядела нездоровой. Я потер саднящее горло. Стоило догадаться уже тогда – но я, увы, пребывал в неведении ровно до тех пор, пока Каталина не стала издавать рвотные звуки и не согнулась пополам. Затем она обняла меня обеими руками и сказала, что чувствует скорую смерть. Вот тогда-то я точно все понял.

Ничего нельзя было поделать. Кто-нибудь слышал о противоядии от чили и бурбона? Но я уже был на ногах, и меня одолевали безумные мысли о том, чтобы сбегать в аптеку. Когда Каталина закричала, я повернулся, чтобы подхватить ее и понести. Это точно сэкономило бы время – если бы я взял ее с собой.

Я был потрясен, но это ничто по сравнению с тем, что я испытал, когда увидел Каталину, скорчившуюся лицом вниз на плите. Красное платье сползало с ее тела на моих глазах – но под ним не оказалось ничего, кроме странной дымки, клубящейся, будто дым от сигары. И на этот раз дымка не впиталась в землю под надгробием, а воспарила ввысь.

Ее крик стоял у меня в ушах, пока платье и туфли не опустели. Я схватил их, скомкал, прижал к груди – и ринулся прочь…

На следующий день я пропустил и учебу, и работу. Что не давало мне покоя, так это мысли о том, что произойдет, если кто-то заинтересуется моей подругой; когда кто-нибудь проследит мои следы до могилы и решит, что это подходящее место, чтобы спрятать труп.

Миссис Хилл заподозрила, что кто-то надевал ее платье и туфли, и в следующие пару дней странно на меня поглядывала. Половина кумушек в городе судачила насчет незнакомки в красном. Ну что ж, хотя бы судья Моттли не стал о ней допытываться!..

В конце концов я вернулся к могиле и раскопал ее. Гроб не пустовал – но любой понял бы, что находящееся в нем тело пролежало там долгие годы. Кости и прах – и ничего, кроме них! Поняв, что все кончено, я сел на землю и разрыдался как ребенок. Даже когда я узнал, что эпидемия анемии кончилась, а профессор Родман вошел в число виднейших умов своего времени, мне не стало легче на душе.

Как бы то ни было, я получил работу у судьи Моттли. Иногда я сижу на надгробии, закрываю глаза и пытаюсь воскресить в памяти лицо Каталины. Думаю, там, где она теперь, бедняжка, даже профессор Родман не в силах ей помочь.

Перевод с английского Григория Шокина