Историки, коим нет нужды учитывать политические интересы современников Фридриха и Фермора, дают битве соломонову оценку: дескать, юридически победа осталась за русскими, сохранившими за собой поле боя. Но фактически – это была жуткая ничья, в стиле Бородина. Кровопролитное цорндорфское побоище 14 августа не имело тактических последствий. Обе армии разбились одна о другую. В моральном отношении Цорндорф является русской победой и жестоким ударом для Фридриха.

Общее, что фигурирует в описаниях баталии, – и с прусской, и с русской стороны она выпадает из предыдущего опыта: «Я был на такой баталии, что не только прежде не бывал, а чаю, мало вообще люди слышали». Шок. Особенно у немцев. «Мы бились с таким врагом, которого можно страшиться без стыда». У самого короля побоище тоже вызвало потрясение: «Сам король говорил, что он впервые от роду своего дерется с настоящими солдатами, и не думал никогда, что б русские солдаты были столь наполнены храбростью». Или: «Удивлялся король столь жестокой баталии, и что ни его, ни русская сторона не могла преодолеть». Или: «Скорее это была бойня, нежели битва». И еще. Стойкость русских Фридрих II поставил в пример собственным войскам, особенно пехоте: «…мое жалкое левое крыло бросило меня, бежало, как старые б…»

О русской моральной победе очень точно написал в книге «Связь времен» историк Федор Нестеров: «Дисциплина в (прусской) армии была жестокой, но дисциплина не способна подвигнуть войско на «невозможное». Русская же армия как раз совершила это «невозможное», ибо сражалась в условиях немыслимых, не предусмотренных никакими уставами… Офицеры в сумятице выпускают из-под контроля своих солдат, но отдают распоряжения первым попавшимся, и те выполняют их. Солдаты повинуются приказам незнакомых им офицеров не потому, что боятся взысканий: они ничего не боятся. А потому, что нуждаются в руководстве, в организации среди хаоса. Но вот противник отброшен… и каждый спешит к знамени своего полка. Производится вечерняя перекличка, служится панихида – и вновь перед глазами Фридриха возникает грозная боевая сила, непоколебимо стоящая, как будто не было его, Фридриха, искусного маневра, удара его конницы и натиска его пехоты». Действия русских войск в сражении – выше всякой человеческой похвалы. Ужас и восхищение объяли фридриховских ветеранов в кровавый вечер Цорндорфа при виде перебитых, но не разбитых батальонов, окровавленных, но грозных каре, стоявших, несмотря ни на что, принимавших в штыки и приклады налетавшие лавины зейдлицких центавров и добившись того, что последнее слово в тот памятный день осталось за ними.

Немцы в этом сражении, и в первую очередь пехота, были надломлены морально и в следующем (1759) году были разбиты в хлам в знаменитой битве при Кунерсдорфе. Король понимал, что в этом генеральном сражении на кон поставлена не только стратегия, тактика, планы кампании, но и, для обеспечения всего этого, – репутация русской и прусской армий. Как самых сильных, умелых и доблестных. Он об этом «говорил» еще при описании роли Куликовской битвы:

«1759 год, центр Европы, жаркий летний день 1-го августа около прусского города Франкфурта-на-Одере, знаменитое Кунерсдорфское генеральное сражение между Русской армией графа Салтыкова и Прусской армией короля Фридриха Великого. Пехота и конница сцепились в жестоком рукопашном бою, матерые воины падают от нечеловеческого напряжения сил, и король спрашивает у своих генералов: – Что делать дальше? – Ваше величество, – отвечают ему хмурые генералы с пасмурными лицами, – битву надо сворачивать. Войска уже в изнурении. Люди выбились из сил от марша, зноя и жестокого боя. – Как??? – Вот так. Если сражение затянуть хотя бы на час, весь наш первый успех полетит к черту. – Вы не понимаете, – возмущается в ответ король. – Мы должны сегодня их поколотить. А главное: мы должны сегодня уничтожить репутацию русской армии. – И продолжает гнать людей вперед, на русские штыки. А через час его армия начинает разбегаться. Через год был взят Берлин. И хотя об итогах этой доблестной для русской армии войны нам говорят и пишут что-то мутно и невнятно, себе под нос, в духе тупости Петра III (действительно имевшей место), они были. И очень важные. Да, занятые земли Восточной Пруссии и Померании Россия вернула. Екатерина II, подтвердив Петербургский мирный договор 1762 года, отказалась ратифицировать союзный договор Петра III и Фридриха II, противоречивший национальным интересам России. Но Россия без труда склонила ослабленного противника подписать другой договор, нужный нам».

Петербургский договор 31 марта (11 апреля) 1764 года – договор об оборонительном союзе между Россией и Пруссией, заключенный на восемь лет и подписанный от имени России Н.И. Паниным и вице-канцлером А.М. Голицыным, а от имени Пруссии прусским посланником в Петербурге В. Сольмсом. Договаривающиеся стороны гарантировали друг другу неприкосновенность их территорий, военную и финансовую помощь в случае нападения на одну из сторон, а также обеспечение взаимных торговых интересов. В секретных статьях договора Россия и Пруссия брали на себя обязательство не допускать изменения польской и шведской конституций. В особой секретной статье предусматривалось обязательство Пруссии поддерживать кандидата на королевский престол в Польше, предложенного Россией[1].