Уже в первые дни Февральской революции в Кронштадте матросы отказались от погон и требовали от офицеров снимать их. В середине апреля 1917 г. на собрании офицеров флота в Гельсингфорсе было принято решение снять погоны. «Этому вообще никто и не противодействовал, потому что во всех иностранных флотах офицеры носили нарукавные нашивки. Таким образом, в этом вопросе никакой офицерской чести не затрагивалось»[139], – писал морской офицер-современник. Тем не менее существуют свидетельства об эксцессах, которыми сопровождалось снятие погон[140].

По свидетельству Ф. Ф. Раскольникова, в марте 1917 г. «решением кронштадтских масс… уже были аннулированы погоны, и сухопутные офицеры отличались от солдат только лучшим качеством сукна своих гимнастерок. Более заметно выделялись морские офицеры синими кителями с шеренгой золотых пуговиц посередине»[141]. Следовательно, в Кронштадте не только морские, но и сухопутные офицеры не носили погон уже ранней весной 1917 г.

Характерно, что инициатором официальной отмены офицерских погон на флоте выступил не штатский морской министр либерал А. И. Гучков, а профессиональный военный контр-адмирал М. А. Кедров. Уже в эмиграции А. И. Гучков рассказывал: «Я расходился только с [вторым помощником морского министра] Кедровым: он стоял за уступки, я за большой отпор. У нас было раз резкое столкновение по вопросу о погонах. Что касается моряков, там резче была оппозиция против погон, и были случаи, когда команды целых судов сами сняли погоны. Кедров говорил, что нужно это узаконить, чтобы не было борьбы. Было решено упразднить погоны во флоте, причем Кедров ссылался на то, что в заграничных флотах допускается отсутствие (ошибка в стенограмме, следует читать «допускается наличие». – К. Н.) погон во флоте только в особых случаях. Разошлись мы с ним в том, что он настаивал, чтобы это была общая мера, которая распространялась бы не только во флоте, но и на армию. Это была ошибка, потому что если мы на флоте не брались сохранить [погоны] (если бы пытались сохранить, вызвали бы целую систему столкновений), то в армии этот вопрос не был такой острый, во всяком случае, такие требования были [только?] в тылу. Мы могли сохранить [погоны в армии], и мы сохранили [их]»[142].

16 апреле 1917 г. «по примеру всех свободных стран» в российском военно-морском флоте были отменены «все виды наплечных погон», а цвет кокарды изменен на красный. Вводились офицерские нарукавные знаки различия из галуна. Они были достаточно оригинальны, и комбинации узкого и широкого галуна для обозначения чина не повторяли образцы, существовавшие в других великих морских державах.

Для отличия военных моряков от торговых был введен якорь красного цвета, вышивавшийся на левом рукаве. Фактически этот якорь если и носили, то в единичных случаях. Существенные изменения претерпела фуражка. Она приобрела «американский» (как тогда говорили) покрой – с большим прямоугольным козырьком, мягкой тульей без выпушек и черной шелковой лентой вокруг околыша. Подбородный ремешок заменялся на золотой шнурок, а кокарда – на «краб» – эмблему в виде кружка с якорем, окруженную пышным венком из вышитых листьев и увенчанную золотой пятиконечной звездой. Появился новый предмет форменной одежды – двубортная черная тужурка пиджачного покроя[143].

Кокарда потеряла явные признаки национальной принадлежности и превратилась в профессиональную эмблему моряков. В начале XX в. кокарда морских офицеров во всех ведущих морских державах представляла собой якорь, окруженный полувенком и увенчанный короной или другим символом. В монархиях того времени на кокарде моряков над якорем обычно размещалась корона, которой старались придать оригинальную форму, чтобы она отличалась от корон других стран. В японском флоте вместо короны помещали изображение пятилепесткового цветка хризантемы – символа императорской власти. В США на офицерской кокарде на якорях восседал гербовый североамериканский орел. Во Франции на кокарде были только якоря. На новой кокарде российского флота над якорем вместо короны была помещена пятиконечная золотая звезда, которая таким образом заняла место национального символа. Отметим, что во время Гражданской войны золотая звезда была заменена красноармейской, и этим ограничились изменения флотской кокарды в советское время.

После Февраля сложилась новая ситуация с цензами для получения чина строевого офицера флота. 8 апреля 1917 г. по флоту было объявлено постановление Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» от 20 марта 1917 г. В частности, п. 6 ст. I данного постановления отменял ограничения для «поступления на государственную службу как гражданскую, так и военную, порядка и условий ее прохождения», п. 7 той же статьи отменял ограничения «поступления в учебные заведения всякого рода», ст. IV отменяла особые правила о призыве на военную службу для нехристиан[144]. Таким образом, отпадали вероисповедные ограничения для поступления в ОГК и в юнкера флота.

В мае 1917 г. изменился внутренний режим в военно-учебных заведениях. А. Ф. Керенский издал приказ, который начинался словами: «Я решил демократизировать офицерский состав флота и начну с корней – морских учебных заведений. Питомцы их должны не только учиться тому, что должен знать офицер. Они должны приучаться к простой трудовой жизни, близкой к жизни матроса, знать эту жизнь, понимать труд матроса. Тогда они, будучи уже офицерами, легко сольются с матросами в семью. Будущие офицеры не должны бояться физического труда […] А потому приказываю начальникам морских учебных заведений теперь же изменить распределение времени обучающихся […] так, чтобы выделить 1–2 часа в день на физический труд по приборке всех своих помещений»[145]. Напомним, что в дореволюционное время не только уборка помещений и территории военно-учебных заведений, топка печей, но чистка одежды, обуви и личного оружия воспитанников лежала на обслуживающем персонале из нижних чинов. Разумеется, что и все работы по кухне выполняли также нижние чины[146].

В июне 1917 г. было решено выпустить из Морского училища (бывший МКК) последних офицеров весной 1918 г., после чего закрыть это учебное заведение, а кадет «общих классов» зачислять в ОГК по мере окончания ими «общих классов». ОГК должны были стать единственным военно-учебным заведением, готовившим мичманов. ОГК решили перевести в Севастополь[147], а в их здание в Петрограде вселить Морское инженерное училище, переведя его из Кронштадта[148]. Буквально через месяц судьба военно-морских учебных заведений была скорректирована. Теперь «общие классы» Морского училища решили сохранить, превратив в учебное заведение наподобие реального училища, практически упразднив в нем все военные элементы[149].

В июне 1917 г. был изменен порядок приема в кадетские корпуса (а следовательно, и в «общие классы» Морского училища). Главным изменением было то, что теперь в кадетские корпуса принимались сыновья всех военнослужащих, включая солдат и матросов, военных врачей, чиновников, военного духовенства. При этом право на прием не зависело от чина и службы отца, а лишь от того, был ли абитуриент сиротой и при каких обстоятельствах лишился отца. В первую очередь принимались круглые сироты, чьи отцы погибли на фронте или на военном производстве, затем следовали «полусироты» тех же лиц, далее сыновья отцов, получивших тяжелые увечья на фронте («причисленных к первому классу Александровского комитета о раненых») и т. д. Лишь на 6-й и 7-й позициях находились сыновья лиц, получивших орден Св. Георгия или Георгиевское оружие (т. е. заведомо офицеров). Для каждого «разряда» определялось определенное число вакансий. Чтобы поступить в корпус, требовалось пройти медицинское освидетельствование и «баллотировку», т. е. экзамены. Те, кто не был принят в «казеннокоштные» воспитанники, мог поступить в «своекоштные» (с оплатой обучения родителями или опекунами). Количество «своекоштных» было ограничено.

Доступ в кадетские корпуса открывался для детей нижних чинов, что было неслыханным делом в императорской России. Практически эти нововведения означали падение сословных барьеров для поступления в кадетские корпуса. Несомненно, позднее встал бы вопрос о правах выпускников кадетских корпусов (набранных в 1917 г. по новым правилам) на поступление в военные училища, но этот вопрос не был решен в рамках дооктябрьского законодательства.

Сословия не были уравнены в правах до декрета Совета народных комиссаров от 11 ноября 1917 г., и, таким образом, ограничения для приема в ОГК сохранились, за исключением вероисповедных.

8 мая 1917 г. произошла реформа флотского чинопроизводства, которая должна была устранить влияние происхождения на производство в первый офицерский чин. Были введены чины мичмана, лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени флота и те же чины по механической части. Тем же приказом вводился чин мичмана военного времени берегового состава (но чины лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени берегового состава не упоминались)[150]. 8 сентября 1917 г. вышел приказ, дополняющий список наименований морских офицеров военного времени, – появились чины мичмана, лейтенанта и старшего лейтенанта военного времени по авиационной части[151].

Предполагалось, что офицеры военного времени должны быть демобилизованы после окончания боевых действий, они могли производиться в следующие чины только за отличия «и преимущественно за боевые». Для производства в капитаны 2 ранга или для продолжения службы в мирное время им требовалось сдать специальный экзамен, «вполне сравнивающий их как в теоретических, так и в практических познаниях с офицерами действительной службы». Все морские учебные заведения военного времени должны были именоваться «курсами и школами мичманов военного времени». Обучающиеся в них должны были получить звание «гардемарин флота» или «гардемарин флота по механической части» и иметь обмундирование, одинаковое с гардемаринами ОГК или МИУ. Все выпускаемые из этих школ и курсов получали чины мичмана военного времени флота, мичмана военного времени флота по механической части или мичмана военного времени берегового состава. Согласно примечанию, новые правила не имели обратной силы и лица, уже поступившие «на курсы для подготовки гардемарин флота по морской части и гардемарин флота по механической части, зачисленные на эти курсы до опубликования настоящего положения и закончившие вполне как теоретическую, так и практическую программу этих курсов, производятся при выпуске в мичманы флота и мичманы инженер-механики флота действительной службы»[152].

Таким образом, данный приказ предусматривал формальное уравнение в правах выпускников ОГК, МИУ, школ прапорщиков флота и по адмиралтейству – все они при выпуске должны были получить чин мичмана военного времени. Однако, поскольку образовательный уровень обучающихся в разных военно-морских учебных заведениях не был одинаков, приказ предусматривал получение новоиспеченными мичманами военного времени разного старшинства в чине «с таким расчетом, чтобы поступающие одновременно в различные учебные заведения имели одинаковое старшинство». Следует пояснить, что под старшинством понималась дата, с которой данный офицер считался произведенным в данный чин. Эта дата могла значительно отличаться от даты фактического производства. Например, окончивший учебное заведение по 1-му разряду (т. е. отличник) мог получить год старшинства по сравнению со своим одноклассником, окончившим это же заведение по 2-му разряду. От старшинства зависели: 1) срок производства в следующий чин «по линии»; 2) определение, кто из офицеров старше или младше в данной служебной ситуации (при равенстве должностей и чинов).

В приказе специально оговаривалось, что «лишние знания, которые имели одни гардемарины по отношению к другим, или при поступлении, или приобретенные ими в морских учебных заведениях военного времени» облегчат им впоследствии сдачу экзамена для переименования в чины действительной службы и будут зачитываться при этом экзамене. Все состоявшие во флоте обер-офицеры запаса по морской и механической частям и обер-офицеры по адмиралтейству могли быть переименованы в чины военного времени по персональным прошениям, в которых они были обязаны подтвердить обязательство подчиняться требованию демобилизации после окончания войны или сдачи экзамена на право продолжать действительную службу. При этом прапорщики и подпоручики переименовывались в мичманы, поручики и штабс-капитаны – в лейтенанты, а капитаны – в старшие лейтенанты. Старшинство в чине каждого при этом определялось персонально Главным морским штабом. Устанавливалось, что в военное время все моряки, имеющие звание унтер-офицера и выше, могут «за боевые отличия и особые заслуги по военному времени» производиться в первый офицерский чин. Сам производимый должен был выбрать, желает он быть произведенным в прапорщики по морской или механической части, в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству или в мичманы военного времени.

Данная реформа была вполне логичной. Она упраздняла принципиальное неравенство офицеров запаса и кадровой службы, открывая возможность для офицеров запаса или военного времени получать чины, аналогичные чинам кадровых офицеров. Единственным препятствием для продолжения службы в мирное время офицерами запаса или военного времени становился экзамен за полный курс военно-морского учебного заведения. В случае его успешной сдачи офицер военного времени вливался в ряды кадровых. Даже не сдавая этот экзамен, офицер военного времени мог достичь чина старшего лейтенанта, т. е. высшего обер-офицерского чина. Тем самым на флоте устанавливался тот же порядок, который уже существовал в сухопутной армии, где офицеры военного времени были отделены от кадровых экзаменом и где они были ограничены в служебном росте чином капитана (высший обер-офицерский чин сухопутной армии).

Вместе с тем эта реформа запутала дело, поскольку она не предусматривала механического переименования прапорщиков, подпоручиков и поручиков в мичмана и лейтенанты. Поэтому службу продолжали нести офицеры, носившие как старые, так и новые чины. Позднее, в годы Гражданской войны, в различных белых формированиях предпринимались попытки отменить или изменить порядок чинопроизводства, введенный 8 мая 1917 г., что привело к еще большей путанице.

Весной 1917 г., в условиях двоевластия, некоторые выборные органы попытались вмешаться в порядок чинопроизводства. 23 мая 1917 г. Центробалт принял постановление о том, что «воинские чины специалисты» (то есть матросы и унтер-офицеры, закончившие специальные школы), прослужившие не менее трех лет, могут быть произведены в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству в соответствии с уровнем их общего образования[153]. С одной стороны, это был ловкий ход – Центробалт не претендовал на производство матросов и унтер-офицеров в мичмана военного времени, а лишь в прапорщики или подпоручики, причем не флота, а по адмиралтейству. С другой стороны, в соответствии с приказом от 8 мая прапорщики и подпоручики по адмиралтейству имели право претендовать на переименование в мичмана военного времени. В любом случае постановление Центробалта означало вмешательство в прерогативы высшей власти. Однако отменить это постановление особым приказом руководство морского ведомства не решилось.

Данное постановление было принято в связи с упразднением категории кондукторов[154] и было направлено на защиту их прав. Бывшие кондукторы получили право на производство в подпоручики по адмиралтейству или в прапорщики флота или по механической части (в зависимости от сданных экзаменов). Санитарные кондукторы (фельдшеры) производились без экзаменов в первый классный чин (т. е. в медицинские чиновники).

14 июня 1917 г. ГМШ объявил, что представления к производству в офицеры и чиновники бывших кондукторов и матросов должны делаться обязательно в соответствии с § 16 приказа № 186 (т. е. «за боевые отличия и особые заслуги по военному времени»)[155]. 21 августа 1917 г. морской министр А. Ф. Керенский издал приказ довольно крикливого тона о том, что право на производство матросов в офицеры за боевые заслуги извращается. «Наблюдается, что представления матросов унтер-офицерского звания в офицеры часто делаются без достаточных указаний на действительные «боевые отличия или особые заслуги», причем, представляющие в таких случаях делают просто характеристику «усердной и исправной службы» представляемого, в других же случаях встречаются представления с описанием заслуг, каковые вовсе не под силу одному представляемому, а являются результатом самоотверженной деятельности целого флота в лице всех его офицеров и матросов»[156]. Впредь министр требовал делать представления более обоснованно. Вероятно, и циркуляр ГМШ, и приказ А. Ф. Керенского стали ответом на постановление Центробалта. Следовательно, летом 1917 г. пошел процесс представления к офицерским чинам унтер-офицеров флота в заметном размере, раз на это так болезненно отреагировал морской министр.

Летом 1917 г. в круг лиц, имевших право на чин зауряд-прапорщика, были включены также унтер-офицеры флота хотя и не получившие судоводительского образования, но имеющие опыт управления гражданскими судами или их механизмами, а также фактически исполняющие офицерские обязанности на вспомогательных судах[157].

К сентябрю 1917 г. на флоте числился 7151 офицер и около 300 зауряд-прапорщиков. Ожидалось, что к 1 января 1918 г. численность офицеров достигнет 8050 чел., а для полного укомплектования флота будет необходимо 8500 офицеров[158]. В действительности на 1 января 1918 г. на флоте насчитывалось 8060 офицеров (без зауряд-прапорщиков)[159].