Последнее время стало очень модно придумывать альтернативное продолжение истории, естественно не избежал этой участи и Александр Великий. Особенно его несостоявшийся поход на закатные страны. Вот где есть место разгуляться фантазии, поскольку на западе притаился ещё один величайший агрессор мировой истории – Римская республика.
А что может быть интереснее схватки двух сильнейших хищников!
Проблема заключается в том, что республика на тот момент ещё не была тем стабильным и крепким государственным образованием, которое сумело отразить вторжение Пирра и выиграть первую войну с Карфагеном. Небольшое государство, никаким образом не влияющее на ход мировой истории, увязшее в длительных войнах со своими соседями самнитами. Причём борьба эта ведётся с переменным успехом, и кто в ней победит, неясно. Поэтому не надо путать Римскую республику времён войны с Ганнибалом и времён походов Великого Македонца, это абсолютно разные и несопоставимые вещи. И как это не прискорбно прозвучит для поклонников римских доблестей и ценностей, противопоставить Александру, если бы он надумал идти на Рим, сыновьям волчицы в то время было абсолютно нечего. Но завоеватель и понятия не имел, что где-то на Тибре есть городок, способный бросить ему вызов. Если бы базилевс оказался в Италии, то явно не для того, чтобы воевать с римлянами, не подтолкни они его к войне своей наглостью и упрямством.
В книге «Македонский гамбит» К. Королев рассказывает свою оригинальную версию войны базилевса с римлянами. Начинается всё с успешного завоевания Александром Карфагена, затем он захватывает Сицилию, и только после этого втягивается в конфликт с Римом. Македонская армия высаживается в Италии и около Неаполя громит римские войска. Затем происходит решающая битва: «Не встречая сопротивления, Александр дошел до Таррацины (флот, которым командовал Птолемей, поддерживал армию с моря и проводил разведку); он заключил союз с самнитами, против которых в ту пору как раз воевали римляне. У Таррацины македонян встретило римское войско под началом консула Квинта Публилия Филона; второй консул, Луций Корнелий Лентул, продолжал воевать с самнитами. К той поре римская военная организация уже эволюционировала от классической фаланги к легиону, который строился в три линии; средняя и передняя линии, основная ударная сила легиона, делились на манипулы – тактические единицы, отличавшиеся в бою повышенной по сравнению с лохами фаланги маневренностью. Именно непривычное для македонян построение легиона и превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами решили исход битвы при Таррацине: Александру не помогли даже слоны – римляне разомкнули ряды и пропустили животных к третьей линии, где слонов приняли на копья воины-ветераны (триарии). На две трети составленная из азиатских воинов, фаланга обратилась в бегство, азиатская конница также рассыпалась. Строй сохранили только гетайры, которыми предводительствовал сам Александр. Не помог и флот, неожиданно атакованный многочисленными пиратскими кораблями. Александр был вынужден заключить перемирие, по которому обязался не нарушать границы римских владений. Он отступил на Сицилию, рассчитывая пополнить армию и вновь возвратиться в Италию, однако поражение при Таррацине обернулось для него удручающими последствиями. Сицилия восстала; во главе мятежа стоял сиракузянин Агафокл, исключительно талантливый и честолюбивый молодой военачальник. Вместо того чтобы пополнять армию, Александру пришлось взяться за усмирение Сицилии. При осаде Сиракуз он, как это уже было в Индии, первым взошел на крепостную стену – и вражеская стрела угодила ему в шею»[81].
Вот так печально, по мнению автора, должен был закончиться жизненный путь лучшего полководца эпохи. Пошёл войной на заштатный городишко – и всё, конец жизни и карьере!
Теперь посмотрим, как всё это выглядело бы в реальности. Прежде всего отметим, что Птолемей при Александре флотом никогда не командовал, всеми вопросами, связанными с морем, занимался Неарх. Рассуждения о том, что «непривычное для македонян построение легиона и превосходство метательных копий (пилумов) и обоюдоострых мечей над сариссами решили исход битвы при Таррацине» выглядят наивными и являются не более чем стремлением выдать желаемое за действительное. В армии Александра фаланга никогда не была сильна сама по себе, она была лишь одной из составляющих македонской военной организации. Сосредоточив всё внимание на фаланге, автор совершенно упускает из виду подразделения средней пехоты и мобильные войска. Хотя римский полководец Эмилий Павел признавал, что македонские легковооруженные воины на порядок превосходят своих римских коллег (Тит Ливий, XLIV,35,9). Что же касается гипаспистов и агемы, то по своим боевым качествам они ни в чем не уступали римским триариям. В Италию Александр не повел бы фалангу «из азиатских воинов». В Балканской Греции можно было навербовать огромное количество солдат удачи, не знавших иного ремесла, кроме войны, а финансовые возможности базилевса были безграничны. Отряды греческих воинов-профессионалов свели бы предполагаемое преимущество римлян в тяжелой пехоте к нолю. Да и иберийский меч Сципион Африканский введёт в легионах лишь во время войны с Ганнибалом. При равенстве в тяжеловооруженных воинах, в мобильных войсках македонцы имеют над римлянами преимущество. Но есть и такой род войск, как кавалерия…
Очень хорошо по римской коннице прошелся друг Великого Карла, Фридрих Энгельс: «Римляне никогда не были наездниками. Та немногочисленная конница, которая была в их легионах, предпочитала сражаться спешенной. Их лошади были плохой породы, а воины не умели ездить верхом…
Римская конница в позднейшие времена была немногим лучше, чем во время Пунических войн. Она включалась небольшими отрядами в состав легионов, никогда не образуя самостоятельного рода войск. Кроме этой легионной конницы, во времена Цезаря существовала еще испанская, кельтская и германская конница, более или менее иррегулярная. У римлян конница ни разу не совершила чего-нибудь заслуживающего упоминания; этот род войск находился в таком пренебрежении и был так мало боеспособен»[82]. Здесь добавить нечего.
Фессалийская и македонская конница были лучшими в Балканской Греции, это факт непреложный и оспаривать его глупо. Это раз. Вряд ли римляне сумели бы что-то противопоставить великолепной легкой пеонийской и фракийской коннице. Это два. Что же касается азиатской кавалерии, то совершенно непонятно, отчего бы она «рассыпалась». Лёгкая персидская, бактрийская, скифская и согдийская конница засыпает римскую пехоту и всадников градом стрел, сама оставаясь при этом неуязвимой. А затем в бой вступает панцирная конница мидийских и персидских аристократов, тяжеловооруженная конница саков. Если же следовать тексту Королева, то у Александра были и боевые слоны…
Никогда не поверю в то, что, увидев впервые слонов в бою, «римляне разомкнули ряды и пропустили животных к третьей линии, где слонов приняли на копья воины-ветераны (триарии)». Что-то уж больно храбрые эти ветераны для такого дела. Когда в реальной истории Пирр Эпирский впервые использует элефантерию против римлян в битве при Гераклее, итог будет совершенно иным. Это подтверждается историками античности.
Обратим внимание на флот, «неожиданно атакованный многочисленными пиратскими кораблями». Возникает простой вопрос – зачем это надо пиратам? Военный флот могущественной державы – это не купеческий караван, он запросто отправит на дно «джентельменов удачи». А какие флоты предоставили бы Александру греческие города Ионического побережья, правители Кипра и Финикии, представить не трудно. Поэтому сей пассаж выглядит явно неубедительно и притянут за уши.
Теперь главное. Во главе одной армии стоит Александр Великий, а во главе другой некто Квинт Публилий Филон. Как вы думаете, за кем будет победа?
Суммируем всё сказанное выше и делаем вывод. Он будет простым: в так называемой «битве при Таррацине» от римских легионов осталось бы мокрое место. Военная машина Александра прокатилась бы по ним катком и двинулась на Рим.
Это мы разобрали версию Королева. Может быть, найдем ещё что-то интересное? Так точно, нашли.
Но для начала зададимся вопросом – кому первому пришло в голову столкнуть на альтернативной основе Александра Великого и Римскую республику? Ответ лежит на поверхности. Если Геродота называли «отцом истории», то почетное звание «отца альтернативной истории» по праву принадлежит великому римскому писателю Титу Ливию, автору бессмертной «Истории Рима от основания города». Труд Ливия представляет огромную познавательную ценность, но при этом всегда надо делать скидку на неумеренный патриотизм автора. «Кто на свете всех храбрее, всех сильнее и умнее? Римляне!» – так можно охарактеризовать главную идею произведения Ливия. Писатель способен городить откровенную чушь, лишь бы подтвердить этот тезис. И первой его жертвой на пути прославления римских доблестей стал Великий Македонец.
Мы можем только предположить, почему такой хороший историк, как Ливий, занялся альтернативой. Вспомним, что свой труд он создавал в годы правления Октавиана Августа. К власти наследник Цезаря, ставший символом Запада, пришёл в результате победы над Марком Антонием и Клеопатрой, которые олицетворяли Восток. Самой яркой фигурой эллинистического Востока был грозный македонский царь и Тит Ливий, исходя из сугубо политических соображений, начинает со страниц своего труда, грозить пальцем на восход солнца. Тем самым подчеркивая, что Восток – это плохо, а Запад – хорошо.
Но есть и другая сторона проблемы, более мелкая, можно сказать личного характера, – за державу обидно! Македонское царство вышло на мировую арену в блеске и величии, во главе его стоит лучший полководец всех времён и народов, гром побед армии базилевса сотрясает мир. Что в это время происходит в Риме? Ничего особенного, воюет республика со своими соседями, полководцы в перерывах между боями участки земельные обрабатывают, урожай с грядок собирают. Всё спокойно, стабильно и ровно. Вот и начинает Тит Ливий придумывать альтернативные варианты развития событий, чтобы показать значимость своего родного племени в те далекие времена. И при этом всячески превозносит воинские таланты и добродетели соотечественников. Вот что он пишет про Парпирия Курсора, римского военачальника: «Достаточно сказать, что его почитали вождем, по силе духа способным противостать великому Александру, если бы тот, покорив Азию, пошел войной на Европу» (IX,17).
Что и говорить, утверждение замечательное, только кто этого Парпирия Курсора нынче помнит и знает о его «великих деяниях». Зато имя Александра Македонского по сей день на слуху. Даже в школе про него рассказывают. Римлянин был неплохим воякой, но те бои местного значения, которые он вёл с соседями, не идут ни в какое сравнение с грандиозными военными предприятиями, которые проводил базилевс Македонии. Масштабы, мягко говоря, не те.
Чтобы не быть голословным, приведу рассуждения Тита Ливия о войне Александра Великого против Римской республики. Затем устроим разбор полетов.
«Ничто, кажется, не было мне так чуждо, когда я начал этот труд, как желание отступать от изложения событий по порядку и расцвечивать свое сочинение всевозможными отступлениями, чтобы доставить приятные развлечения читателю и дать отдых своей душе; но при одном упоминании о столь великом царе и полководце во мне вновь оживают те мысли, что втайне не раз волновали мой ум, и хочется представить себе, какой исход могла бы иметь для римского государства война с Александром. Принято считать, что на войне все решает число воинов, их доблесть, искусство военачальников и судьба, которой подвластны все дела человеческие, а дела войны всего более. Рассмотрев все это и по отдельности и в совокупности, легко убедиться, что Александр, подобно другим царям и народам, тоже не смог бы сокрушить римскую мощь. Если начать со сравнения полководцев, то хотя я не отрицаю, конечно, что Александр был полководцем незаурядным, но ему прежде всего прибавило славы его положение единственного вождя и смерть в расцвете лет и на вершине успеха, когда не пришлось еще изведать превратностей судьбы. Не стану вспоминать других славных царей и полководцев, явивших миру великие примеры человеческих крушений, но что же, как не долголетие, ввергло в пучину несчастий Кира, до небес восхваляемого греками, а совсем еще недавно Помпея Великого?
Перечислять ли римских полководцев, не всех и не за все время, а тех только, с кем как с консулами или диктаторами пришлось бы сражаться Александру? Марк Валерий Корв, Гай Марций Рутул, Гай Сульпиций, Тит Манлий Торкват, Квинт Публилий Филон, Луций Папирий Курсор, Квинт Фабий Максим, два Деция, Луций Волумний, Маний Курий! А если бы до войны с Римом Александр стал воевать с Карфагеном и переправился в Италию в более зрелом возрасте, то и после тех также были мужи великие. Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах. Так вели войны цари, так вели их потом изгнавшие царей Юнии и Валерии, а еще позже – Фабии, Квинкции, Корнелии, так вел их и Фурий Камилл – старец, которого в юности знали те, кому пришлось бы сражаться с Александром. А Манлий Торкват или Валерий Корв, стяжавшие славу ратоборцев прежде славы полководцев, разве уступили бы они на поле брани бойцовской доблести Александра, ведь и она немало прибавила к его славе? Уступили бы ему Деции, обрекшие себя преисподней, бросаясь на врага? Уступил бы Папирий Курсор – муж несравненной мощи и тела и духа?! И могла ли проницательность одного юноши превзойти мудрость не какого-то одного мужа, но того самого сената, чей истинный образ постиг лишь один – тот, кто сказал, что римский сенат состоит из царей?! А может быть, в том заключалась опасность, что Александр искусней любого из названных мною и место для лагеря выберет, и обеспечит бесперебойный подвоз продовольствия, и обезопасит себя от засад, и улучит удобное время для битвы, и сумеет выстроить войска и подкрепить их резервами? Но нет, ему пришлось бы признать, что тут перед ним не Дарий! Это Дария, тащившего за собою толпы женщин и евнухов, отягощенного грузом пурпура и золота в доказательство своего благоденствия, Александр мог захватить скорее даже как добычу, а не как врага, найдя в себе только смелость презреть все это его показное величие. А в Италии, когда бы выросли перед ним апулийские леса и луканские горы и предстали бы ему свежие следы несчастья его семьи там, где недавно погиб его дядя – Эпирский царь Александр, ничто бы не напомнило ему тогда той Индии, по которой он прошел во главе хмельного и разгульного войска.
И мы говорим об Александре, еще не опьяненном счастьем, а ведь он менее всех был способен достойно нести бремя удачи. Если же, рассуждая о нем, иметь в виду удел последних лет его жизни и тот новый, с позволения сказать, образ мыслей, который он усвоил себе как победитель, то ясно, что в Италию он бы явился больше похожий на Дария, чем на Александра, и привел бы за собою войско, уже перерождавшееся, позабывшее Македонию и перенявшее персидские нравы. Горько, рассказывая о таком великом царе, вспоминать о кичливой перемене в его облачении, о требовании в знак почтения земных поклонов, непереносимых для македонян, даже когда они терпели поражения, а тем более когда чувствовали себя победителями. А ужасные казни, убийства друзей на пирах и попойках, а тщеславная ложь о своем происхождении! Что, если пристрастие к вину росло бы в нем день ото дня, а приступы ярости делались бы все свирепей и неукротимей? И я ведь говорю лишь о том, в чем никто из писателей не сомневается! Можем ли мы не видеть в этом никакого ущерба достоинствам полководца? Остается еще, однако, опасность, о которой любят твердить самые вздорные из греков, готовые из зависти к римской славе превозносить даже парфян, а именно, что римский народ не устоял бы перед величием самого имени Александра (хотя, по-моему, римляне о нем тогда слыхом не слыхали) и что среди стольких благородных римлян не нашлось бы ни одного, кто бы свободно возвысил против него свой голос. И это при том, что в Афинах, государстве, сокрушенном силой македонского оружия, несмотря на зрелище еще дымящихся развалин соседних Фив, нашлись все же люди, посмевшие свободно высказываться против него, о чем так ясно свидетельствуют их дошедшие до нас речи!
Каким бы громадным ни казалось нам величие этого человека, оно остается величием всего лишь одного человека, которому чуть больше десяти лет сопутствовала удача. Когда не могут найти счастия, равного этому, затем что даже римский народ, хотя ни в одной из войн не был побежден, все же нередко, случалось, терпел поражения, а Александр не знал военной неудачи, то не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия. Когда в одном случае больше сменилось поколений, чем в другом – минуло лет, стоит ли удивляться, что на столь долгий срок пришлось больше превратностей судьбы, чем на какие-то тринадцать лет? Почему бы не сравнивать удачу одного человека с удачей другого и одного вождя – с другим? Я стольких могу назвать римских полководцев, которым в битве всегда сопутствовало счастье! В летописях, в списках магистратов можно найти целые страницы консулов и диктаторов, мужество и счастье которых ни разу не обмануло надежды римского народа. И они заслуживают большего восхищения, чем Александр или любой другой царь, еще и потому, что иные из них диктаторами были по десять или двадцать дней, а консулом никто не был дольше года; и потому еще, что народные трибуны мешали им производить набор, и на войну они бывало отправлялись с опозданием, и еще до срока их отзывали проводить выборы, и срок их полномочий истекал порою тогда, когда дело было в самом разгаре, и товарищи по должности, случалось, чинили им препятствия или наносили урон кто трусостью, а кто безрассудством, и войну они продолжали, получив в наследство неудачи предшественников, и войско им доставалось из новобранцев или плохо обученных военной службе. А цари, клянусь Геркулесом, не только свободны ото всех этих препон, но вольны распоряжаться и временем, и обстоятельствами, подчиняя все это своему замыслу и ни к чему не применяясь. Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами и в этой игре они равно ставили бы на кон свою удачу, а может быть, и не равно, ибо над ним висела бы более страшная опасность: у македонян-то был один Александр, с которым не только могло случиться все, что угодно, но он еще и сам искал опасностей, тогда как римлян, равных Александру славой или величием подвигов, оказалось бы много, и каждый из них мог бы жить или умереть, повинуясь року, но не ставя под удар государство.
Осталось сравнить силы обеих сторон по численности и родам войск и источникам пополнения. Судя по переписям того времени, население Рима насчитывало двести пятьдесят тысяч человек. Таким образом, даже при измене всех союзников латинского племени десять легионов давал набор из одних только жителей Рима. В те годы нередко четыре или пять войск одновременно вели войны в Этрурии, в Умбрии (здесь заодно и с галлами), в Самнии и в Лукании. Кроме того, весь Лаций с сабинянами, вольсками и эквами, вся Кампания и часть Умбрии и Этрурии, а также пицены, марсы, пелигны, вестины и апулийцы вместе со всем побережьем Нижнего моря, населенным греками – от Фурий и до Неаполя и Кум, а оттуда весь промежуток от Антия и Остии, – все эти земли оказались бы либо могучими союзниками Рима, либо его наголову разбитыми противниками. Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу. Добавь к этому, что у римлян пополнение было дома, под рукой, а у Александра, ведущего войну в чужой земле, войско стало бы постепенно редеть, как то случилось впоследствии с Ганнибалом. Македоняне были вооружены круглым щитом и сарисой; у римлян щит был продолговатый, лучше защищающий тело, и дротик, с лету поражающий сильней, чем копье. Оба войска состояли из тяжеловооруженных и соблюдали ряды, но если фаланга македонян неповоротлива и однородна, то римский боевой порядок подвижен, ибо составлен из многих частей и может при необходимости без труда и разомкнуться и снова сомкнуться. Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения? Достаточно было Александру потерпеть одно поражение, и он проиграл бы всю войну. Но какая битва могла сломить римлян, не сокрушенных ни Кавдием, ни Каннами? И будь даже начало похода успешным, все равно не раз бы пришлось Александру, вспоминая персов, индийцев и смирную Азию, признать, что до сих пор ему доводилось воевать с женщинами. Именно это, говорят, промолвил эпирский царь Александр, когда, смертельно раненный, сравнил поход этого юноши в Азию со жребием, выпавшим на его долю.
Право же, если вспомнить, что в Первой Пунической войне с пунийцами дрались на море двадцать четыре года, то ведь всей Александровой жизни едва ли, думаю, хватило б на одну только эту войну. И очень возможно, что пунийское и римское государства, связанные древними узами, при равной для них опасности совместно поднялись бы против общего врага, и тогда бы на Александра разом обрушилась война с двумя самыми могущественными державами – Карфагеном и Римом. Хотя и не под Александровым началом и не в пору расцвета македонской мощи, но все-таки в войнах с Антиохом, Филиппом и Персеем римляне узнали, что за противник македонянин, и не только ни разу не потерпели поражения в этих войнах, но и опасности такой для них не возникало.
Пусть речи не будут пристрастны и забудем о войнах гражданских! Но когда же уступили мы пехоте? Когда было такое в открытом бою, когда – в равных с врагом условиях, а тем более в выгодном положенье? Конечно, конница и ее стрелы, непроходимые чащи и местность, где нельзя добыть продовольствия, страшат тяжеловооруженных бойцов. Но они прогнали и прогонят вновь тысячи войск посильней, чем войско македонян и Александра, лишь бы оставалась неизменной преданность теперешнему миру и забота о согласии граждан» (IX,18–19).
Вот такая получается песня. Только сразу замечу, что 50 % того, что написал в этом отрывке Ливий, является ура-патриотическим бредом человека, озабоченного исключительностью собственного народа. Как сказали бы некоторые товарищи, наши дни «исключительностью нации». По мнению исследователей, данный отрывок относится к раннему творчеству Ливия и впоследствии был включен писателем в «Историю Рима от основания города». Но тем не менее…
С чего начинает певец римских добродетелей рассказ о противостоянии Александра и Римской республики? С того, что перечисляет массу римских военачальников, каждый из которых, по его авторитетному мнению, был способен на равных противостоять Александру. Их военные таланты под пером Ливия становятся поистине эпическими: «Любой из них был наделен таким же мужеством и умом, как и Александр, а воинские навыки римлян со времен основания Города передавались из поколения в поколение и успели уже принять вид науки, построенной на твердых правилах».
Сколько же непризнанных военных гениев, способных изменить мир, шаталось в то время без дела по римским улицам! Из них можно было сформировать целый легион и отправить за море разносить римские ценности по всей Ойкумене. И получилось бы лучше, чем у македонского царя – Александр был один, а этих целая толпа. Хотя помощников себе подбирать базилевс умел. В македонской армии была целая плеяда блестящих военачальников, отличных тактиков и стратегов. Птолемей, Селевк, Кратер, Антигон Одноглазый, Лисимах, Эвмен… Перечислять можно долго. Вряд ли полководцы Александра в чем-то уступали римским товарищам, скорее, наоборот, превосходили их, поскольку воевали под командованием лучшего военачальника всех времен и народов. У Искандера Двурогого было чему поучиться. Поэтому скажем так – на каждого Марка Валерия Корва найдется свой Селевк.
Однако Ливий не унимается и продолжает назидательно вещать, что «не хотят взять в толк того, что сравнивают подвиг человека, да еще молодого, с деяниями народа, воюющего уже четыре столетия».
Беда для римлян в том, что этот молодой человек является военным гением. Да и македонцы воюют не одно поколение. Войны, которые в это время ведут римляне, чисто локальные, и квириты понятия не имеют о том, как сражаться против лучшей армии Средиземноморья, во главе с самым лучшим полководцем эпохи.
Что же касается науки воевать, то македонская военная доктрина была в то время самой передовой в Ойкумене, и не ополчению с берегов Тибра было что-то ей противопоставить. Но Ливий продолжает пугать читателя ужасами, с которыми встретился бы Великий Македонец: «Мы видим, стало быть, что непобедимый Александр воевал бы с непобедимыми полководцами… Да и кто мог сравниться с римским ратником в усердии, кто, как он, мог переносить лишения».
Кто-кто, да те же македонские солдаты, которые прошагали через всю Азию, замерзали в горах и умирали от жажды в пустыне, переправлялись через величайшие реки и продирались через бескрайние джунгли. Это подвиг, сам по себе достойный восхищения, не говоря уже о постоянных сражениях и боевых действиях, которые вели воины Александра. Ливий пугает македонцев апулийскими лесами и луканскими горами, но такие страшилки могут вызвать только смех у людей, перешедших через Гиндукуш и воевавших в джунглях Индии. Снова римский писатель промахнулся с аргументами.
Но Ливий и сам понимает, что неубедителен. Поэтому переводит стрелки на Александра и занимается критиканством македонского царя. Причем критикует базалевса не как военачальника, а просто как нехорошего человека. Но какое это имеет отношение к стратегии и тактике, непонятно. Впрочем, факты Титу Ливию не нужны и он продолжает заниматься пустословием, в очередной раз расхваливая римских военачальников той эпохи.
Но вскоре писателю надоело переливать из пустого в порожнее, и он решил обратиться к конкретным фактам – сравнить силы противоборствующих сторон. Стремление похвальное, другое дело, как оно было выполнено. Ливий тщательно подсчитал количество легионов и боевой состав македонской армии: «Сам Александр мог бы переправить в Италию не более тридцати тысяч македонских ветеранов и четыре тысячи всадников, в основном фессалийцев, ибо это была главная его сила. Прибавив к ним персов, индийцев и другие народы, он вел бы с собою скорее помеху, а не подмогу».
Как видим, историк действует очень хитро: он категорически отказывает народам Востока в умении воевать и из его рассуждений следует, что поход Александра в Азию был увеселительной прогулкой и сбором трофеев. Но это опять не более чем слова, потому что именно народы Азии остановили римский натиск на Восток и швырнули легионных орлов к подножию трона парфянского царя. Поэтому непонятно, почему писатель такого невысокого мнения о воинских традициях народов Востока.
Между тем азиатских воинов ценил Александр Великий. Вот что говорил завоеватель воинам из персидского корпуса, вооруженного и обученного по-македонски: «Я вижу храбрых людей, непоколебимо преданных своим царям. Я раньше думал, что все здесь утопают в роскоши и от чрезмерного благополучия предаются страстям. Но, клянусь богами, вы несете военную службу честно и ревностно, проявляя преданность духа и тела и, будучи храбрецами, верность почитаете не менее храбрости» (Курций Руф, X,3). Здесь добавить нечего, кроме одного. Македонская армия, усиленная великолепной персидской, мидийской, каппадокийской, бактрийской, согдийской и скифской кавалерией, а также отрядами индийских боевых слонов, просто смешала бы с землей римское ополчение.
Рассуждения Ливия о том, что Александр испытывал бы затруднения с пополнением армии, тоже политизированы, поскольку рядом находился неиссякаемый источник её пополнения – Греция. В распоряжении царя была вся экономическая мощь огромной империи, а финансовые возможности Александра были практически безграничны. Он мог нанять каких угодно и сколько угодно наёмников-профессионалов, чьи боевые навыки значительно превосходили римские. Двоюродный племянник Александра, царь Эпира Пирр, располагая лишь ничтожными ресурсами своего маленького царства, сумел нанести ряд мощнейших ударов по Римской республике. Лишь его непоследовательность в достижении цели и сложное финансовое положение позволили римлянам оправиться от поражений, одержав в итоге победу.
В войне с Александром ситуация была абсолютно другой! И проблема пополнения армии не стояла бы перед македонским царём: от Италии до Балкан рукой подать, пересёк Адриатическое море, и всё. Это не до Вавилона резервистам топать! Вот они подкрепления и резервы, формируй новые подразделения и отправляй на римский фронт. А в достижении своей цели Александр был последователен как никто из полководцев. Обладая такими громадными ресурсами, он наносил бы удары по Риму до тех пор, пока тот не канул в Лету. Но скорее всего, дело бы решилось одним сражением. Римская республика того времени – это не держава Ахеменидов, на бескрайних просторах которой противники македонского базилевса могли формировать одну армию за другой.
А на поле боя Великому Македонцу соперников не было: «В военных предприятиях Александру ничто помешать не могло» (Арриан, VII,15). Это мнение о македонском царе военного профессионала. И хоть бы все гениальные римские полководцы, бросив сельскохозяйственные работы на своих участках, выступили под одним знаменем против Александра, итог был бы один и для республики печальный. В том, что сразу после сражения македонская армия промарширует на Рим, сомнений быть не может. Рим IV века до н. э. это не Тир, Галикарнас и Милет. Не горные цитадели Согдианы и Индии. Поэтому можно даже не гадать, чем бы всё закончилось.
А. Джилман и Д.П. Магаффи справедливо отмечали, что «Мы, смотрящие на вещи беспристрастно, уверены, что Рим был бы покорён довольно быстро, хотя это было бы связано с кровопролитными сражениями и большими потерями»[83].
Поэтому все рассуждения о том, что отряды римской милиции во главе с полководцами-огородниками разбили бы военную машину Искандера Двурогого, можно считать откровениями из области научной фантастики, которые вслед за Титом Ливием восторженно повторяют поборники добродетелей Римской республики.