– Не так малость, смотри, как я, – повернув коня, Муратко толкнул пятками.

Умный конь с места прыгнул в галоп. Есаул вскинул саблю над головой. Десяток саженей до выстроенных рядком лозин конь не проскакал – пролетел. С легким свистом, провернувшись в полете, грозное оружие рухнуло на тонкий прут. Взгляд не уловил – попал или нет, блеснувшая голомля слилась со слепящей небесной синью. Прут даже не вздрогнул. Прошли секунды, Муратко, окоротив коня, уже разворачивался. Парни дружно в голос успели досчитать до пятнадцати. И только тут верхняя часть лозины плавно поползла по ровному срезу, а есаул, не глядя на дело рук своих, улыбаясь, направил коня шагом обратно. Валуй почесал затылок:

– Как же это у тебя получается?

– Дай-ка я ишшо разок, – Борзята объехал задумавшегося брата. Покрутил саблей, разминая плечо.

– Эх! – пегий жеребец поднялся на дыбы и, опустившись, рванул галопом.

Парень вскинул саблю. Вжикнуло гибкое железо, и кончик лозины, задержавшись до счета четыре, укоротился еще на вершок. Дождавшись, пока младший Лукин возвратится на исходную, есаул одобрительно кивнул сдерживающему довольную улыбку Борзяте:

– То добре, хлопец. Видно, что уменье есть. Только подправить надоть. Глянь ишшо разок. И все тоже гляньте. Вот так, вот так… резче. С проворотом, – есаул уже который раз показывал выстроившимся перед ним всадникам приемы сабельной атаки.

Особым шиком считалось у казаков, если срубленная лозина не сразу сползет по срезу, а, словно не веря известию о своей смерти, задержится как можно дольше. Умелая рука могла так направить саблю, что тонкую камышинку даже ветром не качнет. А бывали, говорят, такие мастера, у которых срубленные лозины вовсе не падали, и срез снова затягивался. Может, сказки…

С конем Борзате повезло. Пегий быстро сообразил, что хозяин требует от него полного подчинения, и в каждой ситуации старался демонстрировать почти собачью преданность. Однако у него был пунктик: жеребец никого из станичников к себе не подпускал. Конь видный, многим казакам хотелось подойти поближе, рассмотреть его, а то и пощупать. Но, угадав желание человека приблизиться, конь зло скалился, прижимая уши. Охота погладить жеребца у постороннего казака сразу пропадала. И только при появлении младшего Лукина жеребец как по мановению волшебной палочки преображался в смирного и послушного коня. Борзята нарадоваться не мог на четвероного друга.

Сотня Муратки Рынгача, входившая в тысячу Ивана Косого, набранная в большинстве из молодых ребят, многие из которых, как братья-близнецы, уже успели побывать в плену, тренировалась в Монастырском урочище. В эту же тысячу зачислены были и другие знакомцы ребят, сейчас занимающиеся где-то на другом конце огромного поля, раскинувшегося меж двух донских проток. Семка Загоруй, Ратка Иванеев, коваль Гарх Половин… Правда, опытные бойцы не столько сами оттачивали навыки владения саблей, тут им равных особо и не находилось, сколько молодежь подтягивали.

Тренировки продолжались вторую неделю. Есаул Рынгач и старшина Фроська Головатый гоняли народ с утра до вечера. К освобожденным гребцам с каторги Кудей-паши старые казаки относились снисходительно. Частенько, вместо того, чтобы отправлять парней на стрельбы из самопалов, возвращали к котлу – за внеочередной порцией каши. Ребята, под беззлобные смешки товарищей, охотно направляли коней к едальне. Поесть лишний раз завсегда на пользу, да и понимали – без силы много не навоюешь.

К исходу второй недели бывшие пленники начали понемногу округляться. Уже не так выпирали ключицы, не вострились подбородки с первыми кудряшками вновь наметившихся бород (старые, неухоженные все посбривали), и ребра на голых торсах уже не все можно было сосчитать с первого взгляда. Да и уставать стали значительно меньше.

Продвигалось и обучение ратному делу. Почти все парни, натасканные в семьях отцами и дедами, неплохо владели саблями и ножами. Опытным наставникам оставалось только малое: кому-то подсказать новый прием, где-то отработать не очень четкое движение. Сложней всех ученье давалось Дароне. Парень из мужицкой семьи, предки из оружия только вилы знали да цеп. Вруну пришлось познавать сабельную науку с нуля. К исходу десяти дней у настырного парня кое-что начало получаться, но все понимали: идти с такими знаниями на татар – чистое смертоубийство.

Прознав про его уменье заговорить кровь, залечить рану, лихоманку какую одолеть, ведун Гераська предложил парню перейти в обоз, где организовывалась лекарня. Но Дароня категорически отказался.

«Все воевать, а я болячки врачевать? – объяснял он товарищам. – Нетушки. Ежели чего, и так помогу, чем смогу. Но с лошади не сойду».

Атаманы уважили решение парня. На смерть идет, не в кустах отсидеться, тут не запретишь. И оставили в покое. Фроська, видя, что с саблей у того дружба не очень ладится, предложил вооружить парня кистенем. Силушка в руках имелась, с головой дружил. А техника у кистеня проще, за пару недель можно главные приемы освоить. Так и вышло. Дароня целыми днями вертел ядро, прилаженное прочным кожаным ремнем к кистенищу. Бился с чеканом и с коня, и пешим, и вскоре наладился сшибать головки камыша, почти не целясь и времени не теряя. В целом атаманы были довольны пополнением.

В этот раз сотню поделили на полусотни. Первые пятьдесят бойцов вместе с есаулом отрабатывали конную атаку, остальные под руководством старшины на другом конце широкой поляны, где когда-то стоял казачий городок, разоренный татарами, рубились между собой деревянными, а кто поумелей, и настоящими саблями, разбившись на пары.

В эти дни все Монастырское урочище на правом берегу Дона напоминало огромный тренировочный лагерь. Рядом тренировались другие сотни воинов. Всего к середине апреля лета 7145 от Сотворения Мира, или в 1637 году, как будут считать спустя более чем 60 лет, после петровской реформы, атаманы собрали около 6 тысяч казаков – огромная сила по тем временам. Последний раз такую ораву сабельников казаки видали лет десять назад, когда собирали объединенное с запорожцами войско против турок. Тогда удачно сходили. И крымские работорговые города, и предместья Стамбула надолго запомнили опустошительный набег. Одних только славянских рабов освободили более пяти тысяч.

Но чаще в походы уходили по полусотне, редко когда в ватагу сбивалось триста-четыреста бойцов. А тысячи две-три – это вообще раз в год-два на особо крупные дела, когда казакам противостояли многочисленные, в три-пять раз превышающие казачьи формирования армии ногаев или крымчаков. А то и тех и других вместе. Да еще и черкесами приправленные. И такие относительно небольшие отряды бивали врагов в девяти случаев из десяти. Успехи татар обычно случались, когда они нападали внезапно, вероломно, а казаки не готовились к обороне. А теперь-то, с такой силищей, сам Бог велел наказать нерусь за все их прегрешения, коих накопилось изрядно.

Крепость Азов давно уже костью сидела в казачьих глотках. Нашкодив в станичных городках, турки, татары, ногайцы, черкесы – желающих наловить казачьих да русских людей хватало с избытком – прятались за высокими крепостными стенами. Поди выкури их оттуда. Казаки так врагов и называли – людоловы.

Почти треть казачьих сил составили запорожцы, несколько недель назад внезапно появившиеся на берегах Дона. Днепровцы планировали добраться морем до Персии, чтобы предложить свои услуги персидскому шаху, воевавшему в это время с Турцией. У себя на Днепре слишком много атаманов появилось, всем места и власти не хватало, вот и собрались казаки в чужие земли. Как раньше говорили – других посмотреть да себя показать. Донцы, выслушав товарищей, сделали им встречное предложение – поучаствовать в походе на Азов и, после взятия крепости, остаться в ней жить навсегда. Донцы и днепровцы со стародавних времен почитали друг друга как братья и в случае чего всегда приходили на помощь. И тут запорожцы не долго колебались. Между чужими персами и своими казаками и выбирать нечего. Тем более что воевать так и так с турками пришлось бы. Так хоть на своей, русской земле. А Азов, как убежище для турских войск, и запорожцам немало обид причинил. В общем, подумали для форсу более и… согласились.

К землякам с Окраины, разместившимся на другом берегу узкой здесь протоки, на второй же день ушел Серафим Иващенко и не вернулся. Видно, нашел знакомцев.

После занятий ребята собрались у шалашей, выстроенных кругом, на небольшом майдане перед костром. Борзята и еще несколько казаков поджаривали на прутах кусочки разломанной лепешки, для экономии припаса состряпанной пополам с рыбной мукой. Ее только что приволок от котла Пешка-татарчонок. Михась Колочко – опытный казак, один из немногих женатых, – натирал саблю войлоком, чтобы если не острием, так блеском своим врагу урон нанесла. «В солнечную погоду зайчик, вовремя попавший в глаз турку, может жизнь спасти, – учил Михась. – Оно вроде чепуха, а в бою иной раз и соломинка оружием покажется. Нет там неважных мелочей». Парни слушали и тоже войлоком запасались. Тут же чинил порванную у ворота рубаху старшина Фроська Головатый.

– Ждем станицу из Москвы, – не отрываясь от занятия, тихо отвечал на вопрос Фроська. – Каторжный должен подвести боеприпасы и продукты. Своих маловато, особливо пороха и селитры. А на такую громадину идти с голыми руками – смысла нет.

– Когда же он вернется? – высокий и чубатый Дароня Врун пододвинул сапогом отлетевшую головешку. – Скоко еще тут сидеть будем, до лета, што ли?

Старшина перекусил дерюжную нитку, оставившую на тонкотканой рубахе грубый шов:

– Сказывают, на подходе атаман Каторжный. Идет стругами, потому медленно. И вроде как царь казаков уважил – припасу боевого выдал, и жалованье, и тканей, и муки, и сухарей три воза. Как придет, так, атаманы говорят, и двинем.

– Та, когда же? – Борзята вытянул губы к поджаристому куску лепешки и, обжигаясь, надкусил. – Невтерпеж ужо. Сидим тут, сидим, и все без толку.

– А куда вы торопитесь-то? – вскинул брови Михась. – Ты вообще, Лукин, только недавно толще тени стал, саблю выше головы поднимать начал. А туда же: «Сидим-сидим».

Казаки тихо захмыкали. Пешка хихикнул громче всех. Валуй покосился на него неодобрительно. Татарчонок, не заметив взгляда Валуя, прищурил хитрые округлые глаза. Надув щеки, он с притворной натугой поднял саблю в ножнах на уровень плеча. И тут же вскочил, возмущенно втягивая воздух через зубы. Смачная затрещина Валуя чуть не скинула Пешку с бревна.

– Ты чего, э… дересси?

Казаки сдержанно засмеялись, и даже Михась Колочко хмыкнул, оставив ненадолго и так уже блестящую саблю в покое.

– А смешками не бросайси.

– Так я же не на тебя, а на Борзяту.

– Мы с братцем завсегда заодно. Правда, младшой? – он приобнял брата.

Борзята смущенно опустил голову:

– А то. Но тут ты зря вмешался, – он мягко высвободился и, пригнувшись, дернулся к татарчонку, хватая его шею в замок. – Я бы и сам справился.

Татарчонок тоненько заверещал, притворяясь, будто очень больно. Казаки грохнули смехом. Космята серьезно прокомментировал, мол, все, лабец татарчонку, Лукины его зараз заставят Спасу молиться. Фроська обеспокоенно поднял голову. Увидев, что парни дуркуют, промолчал, улыбнувшись в усы.

– Будешь ишшо над казаком хихикать? – не замечая притворных воплей Пешки, Борзята еще крепче сжал шею.

– Не, не, не буду… че ты, шутков не понимаешь? – он вцепился в крепкую руку Борзяты.

– He-а, не понимаю.

– Не буду, честно, честно, клянуси…

– Спасом клянись.

Пешка дернулся, пытаясь вырваться. Но не тут-то было. Борзята держал крепко.

– Ну так че? Бошку отломать тебе, че ли?

– Не, все, все… сдаюся. Клянусь Спасом, истинный крест, – он попытался перекреститься, но зажатым и завернутым набок получилось плохо.

– Ну вот, чего я говорил, – Космята снова не улыбнулся, зато казаки рассмеялись. – Еще малость, и он по-нашему молиться начнет, бусурманин-то.

Борзята отпустил татарчонка, и тот, потирая шею и морщась, неторопливо уселся:

– У, бугай здоровый. Ниче, я тебе отомщу. Как ты без брата будешь. Это ты с Валуем такой смелый…

Борзята дернулся в сторону татарчонка, и тот подхватился, отбегая на несколько шагов.

Дружный гогот перекрыл удовлетворенное «То-то!» Борзяты.

– Ну, а все-таки, – Валуй, дождавшись, пока отсмеются, вернулся к прерванному разговору. – Когда атаманы станицу ждут? Завтра, через неделю?.. Хуть так-то скажи.

– Скоро, – отрезал Фроська, надевая через голову зашитую рубаху. – Вам ишшо знать рано. Молоко на губах не обсохло.

Борзята вздохнул, принимая от брата разломанный кусочек лепешки.

– Мужик врага ждет, казак врага ищет.

Фроська вскинул подбородок:

– Ищет-то ищет, да и головой думать надо. Силу сначала собрать, оружие, подготовиться. А как казаки все подъедут, так собором и черта поборем. А вам еще тренироваться и тренироваться.

– Так уже ж получается. И неплохо.

– До «неплохо» тебе, як до Индии пешим, – поддержал товарища Михась Колочко. – Вот у меня – неплохо, у Фроськи тоже. У атаманов – хорошо. У Косого, к примеру, Михайлы Татаринова, Васильева Наума, Каторжного Ивана. Так на то они и атаманы. Казаки многие, что постарше, тоже науку сабельную туго знают. А вам, желторотикам, еще расти и расти.

Поднявшись, старшина кинул саблю в ножны.

– Верно Михась говорит. И на сегодня все. Доедайте лепеху, и на боковую. Завтра раненько подниму – скоро в бой, а вы, – он поискал слово, – про глупости спрашиваете.

Казаки проводили глазами удаляющуюся спину старшины и, дожевывая хрустящие скибы, тоже начали подниматься.

Космята, порывшись в дорожной суме, извлек из нее кинжал в простых кожаных ножнах. Повертев в руках, бережно приладил его на пояс рядом с еще одним, упрятанным в деревянный чехол.

Валуй, заметив движения друга, остановился:

– На кой тебе второй?

В него уткнулся Борзята. И тоже заинтересованно замер.

Степанков поднял голову:

– Запас завсегда не лишний. А вдруг один потеряю али сломается? Чаво тогда?

– Ага, как ты без ножа станешь турку-то бить? – Борзята ехидно улыбнулся. – Его же одной саблей не возьмешь.

Старший Лукин хмыкнул:

– Неудобно же. И так на поясе всего навешано: и лядунка, и пульница, и кошель. А ишшо два ножа. Куда все?

– Вы за меня не переживайте. Мой пояс, мне удобно, – Космята резко поднялся, всем видом показывая, что ему здесь больше нечего обсуждать.

– Ты глянь на него, – младший Лукин дурашливо покачал головой. – И спросить ничего нельзя.

– Что вы до меня докопались? – Космята обернулся, уже уходя. – Вообще, спать команда дадена. А не… балаболить.

Степанков спешно нырнул в шалаш.

Лукины дружно усмехнулись, полезли следом.

Ночь опустилась прохладой, зазвенели первые комары, путаясь в камышах. Парням не спалось. Борзята махнул рукой. Долгоносик, возмущенно зазвенев, увернулся.

– Вот кровопивцы, шиш уснешь.

Дароня, поерзав, пододвинул голову к его уху:

– Слышь, Борзя. Не спишь ведь?

– С этими комарами поспишь.

Дароня Врун вздохнул:

– А я все о той дивчине думаю.

– Какой дивчине? – не понял Борзята.

– Ну, той, что тогда в Черкасске видали, с коромыслом.

– А… помню. А че думаешь?

– Да вот это. В душу запала. Думаю, как Азов возьмем, поеду – найду ее. Поможешь посватать.

– Эге! – Борзята даже привстал на локте. Ну ты, Врун, даешь. Какой из меня сват? Старшину попроси, али есаула. Им можно – они старые.

Дароня, почмокав в темноте губами, тоже уперся локтем:

– А не откажут?

– А это как себя на штурме покажешь.

– Да… – протянул Дароня. – Показать себя – то не сложно, сложно, чтобы атаманы заметили. Ну не тереться же мне подле них все время? Че это будет? Черт-те что это будет.

– За это не переживай, – Борзята опустился на солому. – Ежели они не увидят, мы подскажем. На что друзья?

Врун, опустившись на спину, твердо сказал:

– Точно, вот совершу подвиг какой-нибудь и попрошу казаков посватать. Родители мои под Валуйками пропали. Земля у нас там. Всей семьей гурты ставили, да все безоружные. И тут татарва налетела. Всех побили. А меня да сестренку малую в плен утащили. Мне тогда шестнадцать всего было. Эх, жаль, далеко от города землю работали. Так бы из крепости помощь могла успеть. Там же казаки. Они бы уж с татарвой справились. Кроме как атаманов да вас, никого у меня нет нынче.

– Слышь, Врун, все спросить хочу. Ты где шептати выучился? Да так складно.

– У меня дед колдун. Был. Тогда и его порубали. – Дароня вздохнул и помолчал. – Он и научил.

– Так ты эту дивчину приворожи. Умеешь, поди.

– Не-е, – Дароня закинул руку за голову. – Этому дед не учил. Да если бы и учил. Тут надоть по-настоящему, чтобы и она на меня запала. А то что это за семья будет, если сразу с колдовства и с хитрости. Нет, так не годится.

Валуй приподнял голову:

– Хорош, что ли? Спать охота.

– Все, все, – прошептал Дароня, – спим.

Казаки еще немного поворочались, и в шалаше затихло. Борзята вскоре засопел. Валуй, уткнувшись носом в прелую солому, чуток похрапывал. Космята толкнул его в плечо, и тот замолчал.

Дароня не спал. Мечтал о дивчине с синими глазами. Вспоминал ее звонкий смешок, свою неловкость, как запнулся на тропке. И в смущенной душе распускались синие цветы, первоцветы. Этой ночью он поверил, что обязательно найдет девушку. И посватает. А там уж, как Бог положит. О том, что у нее уже может быть жених, и она не захочет пойти за него, да и его могут убить при штурме крепости, он даже не думал. Парень, не переставая улыбаться светлым мыслям, уснул почти под утро, когда рассвет еще не разливался в безоблачном небе, но первые признаки светлеющего востока уже зарождались в его глубине.

На следующий день есаул Рынгач выстроил сотню сразу после завтрака и легкой разминки. Ее казаки делали самостоятельно. Братья Лукины и Пешка тепло относились друг к другу еще в плену, а здесь, несмотря на частые перепалки, по-настоящему подружились. В строю они обычно становились гуртом, старясь пристроиться под боком у Михася – умного и опытного казака. Рядом с ними чаще всего пристраивались Дароня Врун и Космята Степанков. Как-то так получилось, что Михась более всего выделял эту дружную пятерку. Но и более других гонял, стараясь научить всему, что знал сам. Парни перенимали быстро, учились охотно, как и остальные молодые ребята. Старые казаки меж собой тихо похваливали молодежь, теребя длинные усы. Но вслух об этом не говорили и даже виду не показывали. Не зачем молодняку ведать, что хороши. Нехай считают, что еще много не знают, – для дела больше пользы будет.