По поводу происхождения Корсунского креста в Переяславле-Залесском с давних пор существуют две точки зрения. Одна из них исходит из убеждения, что крест действительно древний и принадлежит времени Владимира Крестителя. Этой точки зрения в XIX веке придерживалось духовенство, в то время как представители позитивистской науки уже тогда не считали возможным верить в то, что в России вообще может существовать что-либо древние и ценное, особенно если речь заходила о Церкви. Другое мнение принадлежало вышеозначенному ученому миру и разделяется многими современными искусствоведами. Оно заключается в том, что крест сей не древний, а сделан в подражание древним и почитаемым образцам, в XVII веке в период духовного раскола в Русской церкви и в русском обществе в результате так называемой Никоновской реформы при царе Алексее Михайловиче.

Парадоксально, но именно эта, «научная», точка зрения вызывает много больше вопросов, чем предположение о более глубокой древности деревянной основы креста, чем период преобразований патриарха Никона.

В самом деле, если Корсунский крест создавался в рамках одной программной идеи – сделать копию с некой древней святыни, наполнив ее святыми мощами чтимых святых вселенского православия и святых, почитаемых в Ростовской земле, то становится совершенно непонятным и необъяснимым, во-первых, факт разновременности вставок ковчегов с мощами в деревянную основу креста, а во-вторых, невозможно логически объяснить, как крест, явно предназначавшийся для Ростовской епархии, вдруг оказывается в городе Переяславле-Залесском, не относившимся тогда к епархии Ростова Великого. И все это вроде бы происходит сразу после гипотетического создания этой святыни, фактически при том же патриархе – Никоне.

Мы видим, что даже из того наследия древних крестов домонгольского периода кресты Корсунской формы с расширяющимися концами и дисками, как на кресте из Никольского монастыря Переяславля-Залесского, явление уникальное. Все это заставляет нас еще и еще раз подозревать, что формой своей крест Никольского монастыря обязан первым векам христианства на Руси, и у нас нет данных, которые говорили бы о том, что эта форма была повторена в более позднее время. Впрочем, совсем отвергнуть и такую возможность мы, конечно, не можем. И как будет отмечено ниже, позволительно допустить, что в рамках борьбы с расколом при патриархе Никоне могла совершиться попытка целевого создания креста по подобию древнего и чтимого Корсунского креста из московского Успенского собора. А то, что крест этот был древним и чтимым, доказывает обращение к нему старообрядцев в полемике с «никонианами». Непонятным остается и то, почему этот гипотетический акт по копированию древней святыни носил единичный характер, хотя проблема борьбы с расколом затрагивала всю территорию Русского царства. Согласимся, что логичней было бы реализовать целую программу по копированию древней реликвии для всех епархий в тот непростой период. Но таких акций тогда не предпринималось, что доподлинно известно. И уж совсем невозможно объяснить, исходя из априорного предположения о позднем создании креста, домонгольских нательных крестиков в декоративном окладе святыни, – крестиков, более чем вероятно происходящих от более ранних декоративных украшений этой древней реликвии. Странно было бы объяснить их появление на кресте только желанием искусственно состарить новую копию древней святыни. Это предположение вообще не в духе времени. Тогда народ еще не мыслил понятиями, привнесенными веком капитализации антикварных ценностей. И крест был для него святыней в силу того, что он был Крест! Официальное копирование древних реликвий, копии с икон – все это акты вполне легитимного свойства для православного сознания наших предков. И эти действия вовсе не нуждались в необходимости искусственного «удревнения» созданных копий, которые часто становились чудотворными в силу особых благодатных даров, почивающих на них и находившихся далеко не в прямой связи с благочестивым рвением их создателей. Главный же аргумент в пользу древности Корсунского креста из Переяславля – не только его прямые аналогии с древними крестами Новгорода по форме, но и особые пазы, устроенные в деревянной основе креста по форме ковчежцев с мощами святых. Но об этом мы скажем ниже.

Говоря о традиции копирования древних утраченных реликвий, необходимо вспомнить сгоревший крест святой княгини Ольги во Пскове в XVII веке. Этот древний утраченный крест был заменен другим крестом из дерева, но выполненным уже в более поздней иконографии восьмиконечного креста с росписью по дереву. Однако для православного сознания и наших предков, и нас это все тот же святой Крест княгини Ольги! Более чем вероятно, древний крест княгини был древней четырехконечной формы. Конечно, документально это предположение мы не можем подтвердить. Но об этом говорит история развития формы креста на Руси под несомненным византийским влиянием. Воссозданный Ольгин крест – образец прикладного искусства XVII века, и в нем мы не найдем элементов древнехристианского искусства.

Эта реконструкция утраченной святыни носит для нас знаковый характер. В век религиозного раскола в России копируется древний крест, но копируется произвольно, без точного соблюдения древних форм. Прецедентов археологически точного воссоздания древних святынь у нас в русской истории не имеется. Запомним этот факт.

В этой же связи мы можем указать и на разнообразие форм афонских запрестольных крестов, известных ныне. Множество примеров развития прикладного искусства Святой Горы показывает, что при бережном сохранении традиции в монашеской жизни, литургической практики формы эти претерпевали заметные изменения, отходя от древних образцов. Важно заметить, что производство крестов «Константиновской» формы на Афоне не прослеживается по памятникам прикладного искусства с XIII века. Сам этот факт весьма красноречив для нашего исследования, связанного с Корсунским крестом из Переяславля-Залесского и с гипотезой о том, что древняя форма этого креста предположительно могла быть воспроизведена в XVII веке в России. В этом смысле Афон в то время был, вне всякого сомнения, определенным эталоном во всех областях литургической жизни для православного мира.

Вооружившись свидетельствами истории развития форм запрестольных крестов на примере достаточно богатого материала, рассмотрев древние аналогии интересующей нас святыни, мы можем преступить к реконструкции событий, связанных с историей происхождения Корсунского креста из Переяславля-Залесского, который, вне всякого сомнения, является сегодня одной из самых загадочных святынь русского православия. Интересующий нас крест долгое время хранился в фондах Переяславль-Залесского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника. Он поступил в музей в 1923 г. и в каталожный карточке значится как «крест корсунский четырехконечный, дубовый, византийской формы XVI–XVII вв.».

Крест содержит мощи святых Ростово-Ярославской земли, большинство из которых удостоились официальной канонизации только в середине XVI века, чему, однако, предшествовало их длительное местное почитание. Эти факты могут говорить только о том, что своим рождением в качестве мощевика он обязан, скорее всего, Ростовской земле. Крест этот – важнейшая святыня Ростово-Ярославской епархии.

Его появление в Никольском монастыре Переяславля-Залесского многие исследователи связывают с именем раскаявшегося старообрядца Питирима, который управлял обителью с 1704 по 1719 годы. Корсунский крест два столетия вместе с чудотворной иконой святителя Николая был главной святыней монастыря.

Сделаем одно замечание. Крест из Переяславля может быть назван Корсунским не только по его особой «иконографии», повторяя форму византийских крестов X столетия. Он мог быть назван Корсунским и по месту своего происхождения!

Ничего удивительного в этом предположении нет, если мы вспомним историю происхождения многих значимых святынь Руси, которые происходят из Византии. Сейчас крест находится в Никольском монастыре, в чьем введении находится также и храм в селе Годеново. В этом храме хранится удивительный чудотворный деревянный крест, таинственным образом явившийся в земле Ростовской в начале XV столетия, ровно за тридцать лет до падения Константинополя в 1453 году. Крест этот доныне хранит множество тайн.

Одно можно сказать точно. Судя по иконографии и надписям на греческом языке, Годеновский крест находился в древности в византийском храме и явлен чудесным образом на Руси подобно знаменитой Тихвинской иконе Богородицы. Наличие двух столь примечательных крестов, находящихся в ведении Никольского монастыря, сегодня не может быть признано лишь не связанными особым смыслом обстоятельствами, житейской случайностью, как и вообще все, что связано с христианскими святынями, тем более с крестами и чудотворными мощами, не может быть случайным! В силу того, что деревянный Годеновский крест, сделанный в своей основе из липового дерева, без серьезных усилий реставраторов дожил до наших дней, не имея оклада, то и происхождение деревянной основы Корсунского креста Переяславля из Херсонеса или его создание на Руси в первых веках после принятия христианства не может быть чем-то принципиально невозможным. Но рассмотрим все вопросы по порядку.

Почитание на Руси святых мощей привело к появлению и широкому распространению разнообразных мощевиков, среди которых преобладали двустворчатые кресты-энколпионы, носимые под одеждой или поверх нее. В основном такие кресты повторяли византийские образцы. Часто на них встречается изображение Николая Чудотворца – «всеобщего заступника рода христианского» и образы первых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба, которые почитались как защитники земли Русской.

Еще в домонгольский период, как мы видели на примере креста святой Евфросинии Полоцкой, известен обычай помещать святые мощи в наиболее чтимые кресты.

В Корсунский крест Никольского монастыря святые мощи попали не единовременно. Форма ковчежцев со святыми мощами, врезанными в деревянную основу, имеет три вида. При этом удивляет равномерная и одинаковая сохранность дерева креста, что может быть объяснено только с помощью дополнительной экспертизы. Самый древний, по всей очевидности, ковчежец имеет форму древнего «Константиновского» креста с расширяющимися краями. Но такой ковчежец только в единственном числе. Почти все остальные ковчежцы имеют вторую форму: восьмиконечной, крестообразной звездицы – квадрифолия. И наконец, тоже в единственном числе – самый поздний по времени ковчежец с мощами св. князя Феодора и его сыновей Давида и Константина. Форма его продолговатой выемки по размеру превосходит остальные. Здесь необходимо сделать важное пояснение. В 1463 году ярославское духовенство решило предать земле кости князей Феодора Ростиславича (ум. 1300) и сыновей его Давида и Константина, покоившихся с древности в одной общей гробнице. Церковного почитания князьям не воздавалось. Но при погребении в 1463 году совершились чудеса. Дали знать Ростовскому епископу. Из Ростова был прислан протопоп для расследования. Ни епископ, ни протопоп не имели веры в открывшихся чудотворцев, «мняше волшебство бытии», и были наказаны за неверие болезнями. После этого было установлено церковное празднование святым князьям, и тогда же по поручению великого князя и митрополита иеромонах Антоний составил их житие.

В свете этих данных можно было бы предположить, что все мощи помещены в крест единовременно, сразу после прославления ярославских князей, и для этого использовались мощи святых, уже помещенные в специальные ковчежцы, предназначавшиеся в таком случае для какого-либо иного мощевика. Разность форм ковчежцев может быть объяснена их разным происхождением и тем, что ковчежцы подбирались для креста по определенной программе, вероятно не из одного хранилища. Можно смело предположить, что последней по времени была вставка с мощами святых ярославских князей. И можно, в принципе, предположить, что сделано это было в именно в 1463 году или чуть позднее.

Но, исходя из того, что из сохранившихся Корсунских крестов только Переяславсий имеет столь богатый набор мощей, а остальные не имеют их вовсе, можно утверждать, что изначально и Переяславский крест не был хранилищем святых мощей. Вероятно, мощевики стали вкладываться в крест позднее, исходя из того, что сам крест уже тогда являлся особо почитаемой святыней. Определить время вложения мощей мы, как видно из приведенных фактов, с той или иной долей достоверности можем гипотетически. Во всяком случае, совершенно понятно, что их основной массив попадает в Крест до вложения туда мощей святых ярославских князей, что естественно, исходя из разных форм мощевиков. При единовременной закладке мощей можно предполагать и определенную унификацию самих ковчежцев. Хотя отметать и иной вариант развития событий мы не можем.

В связи с мощами и формой ковчежцев возникает ряд принципиальных вопросов. Известно, что в царской ризнице при первых царях из рода Романовых хранились частицы мощей многих особо чтимых святых вселенского православия, получаемые в дар из бывших православных стран, находившихся под властью турок. Но мы не знаем, где хранились мощи, вмонтированные позднее в Корсунский крест. Ведь мощи святых могли попасть на Русь из Византии и в домонгольский период. И таких мощей древних святых в кресте немало!

Как уже сказано, святые мощи могли издревле храниться в ковчежцах вышеуказанных форм, а впоследствии просто были вмонтированы в древо креста во времена патриарха Никона. Такое, в принципе, возможно. Однако странно, что мощи святых разного времени и из разных мест были вмонтированы в ковчежцы одной и достаточно древней формы за исключением двух мощевиков. Вероятно, при таком взгляде на происхождение мощей они готовились единовременно для вложения в один определенный реликварий-мощевик, и готовились в древние, «дониконовские» времена. Предположить, что мощи были изъяты из одной святыни, для того чтобы быть вложенными в другую, мы не можем за отсутствием документов о столь важном для православного государства того времени акта, но и отвергать подобную возможность нельзя.

Напрашивается мысль, что, вероятнее всего, именно для Корсунского креста и создавались ковчежцы. И разная форма ковчежцев святых мощей все же свидетельствует в пользу их разновременного вложения в крест, а не в пользу предположения их подбора для единовременно создаваемой святыни.

Исследователи XIX века рассматривали возможность происхождения данного креста из Корсуня при князе Владимире Святославиче. Современные исследователи очень скептически относятся к этой идее. Хотя их скепсис фактически ни на чем не основан. Позднее декоративное убранство креста вообще не может свидетельствовать о таком же позднем происхождении самого креста, выделанного из дуба. И форма его, и наличие в декоре домонгольских нательных «крестиков-корсунчиков», и древние формы ковчежцев для мощей – все убеждает нас в том, что за древними легендами о домонгольском происхождении самой святыни может скрываться научная истина. Единственное, что вызывает удивление – это прекрасное состояние дубовой основы креста. И здесь трудно делать какие-либо окончательные выводы без дополнительной экспертизы.

Именно форма креста, который в точности повторяет древнейшие византийские и русские образцы, задает нам главный вопрос. Еще раз зададимся вопросом: могла ли такая форма быть создана как подражание древним образцам в XIV–XVII веках? У нас нет исторических примеров такой археологически точной реплики на древний крест в русской истории. Сгоревшие святыни действительно часто восстанавливали, но чаще всего в традиции иконографии уже того периода, в котором подобная работа проводилась. О кресте святой Ольги из Пскова мы писали выше.

Особым интересом для исследователя Корсунского креста должны по справедливости стать именно формы ковчежцев для мощей в деревянной основе креста. А формы эти, – речь идет о форме в виде звездицы – квадрифолия, – в точности повторяют форму знаменитого мощевика – реликвария епископа Дионисия Суздальского 1383 года; энколпион четырнадцатого века из собраний Московского Кремля, который экспонировался на выставке «Святая Русь» в Париже, в Лувре, весной 2010 года; крест-мощевик из собраний Московского Кремля, наперсный, из ризницы Благовещенского собора, того же XIV века. Известна точно такой же формы древняя рипида XIV века из Новгорода, хранящаяся ныне в Новгородском государственном объединенном музее-заповеднике. Такая форма для мощевиков не встречается позднее самого начала XV века в Московской Руси.

Но самой большой загадкой является ковчежец для мощей святого Василия Анкирского, выполненный в форме древнего «корсунского» или «Константиновского» креста. Эти мощи должны быть наиболее древними в составе креста и относится к периоду домонгольской Руси!

Учитывая, что состав мощей всегда подчинялся определенной идеологической программе, мы можем попытаться в самых общих чертах ее реконструировать. Программа может быть «прочитана» с помощью сведений из житий святых угодников. В этой связи наш особый интерес должен быть прикован именно к святому Василию Анкирскому, чей ковчежец для мощей нами определен как самый древний.

Житие святого Василия Анкирского, день памяти которого празднуется Церковью 22 марта по старому стилю, мы процитируем в изложении святителя Димитрия Ростовского.

«Святой Василий, пресвитер церкви в Анкире, городе в Галатии, прилежно старался учить людей истине христианской и отвращать их от пути диавольского и от всех его злых дел; он постоянно проповедовал, что наступило страшное время, явились князья адских полчищ; ибо у сатаны есть слуги, одетые в овечьи одежды, а внутри они хищные волки; они являются людям на пути этой кратковременной жизни, чтоб уловлять их души в погибель, и коварные козни их проявляются в настоящее время.

Потому, – говорил святой, – я указываю всем путь, ведущий к спасению Христом Богом, и обличаю заблуждение нечестивых: если кто, оставив Живого и во веки пребывающего Бога, обратится к идолам, слепым, глухим и немым, тот наследует происходящее от богов его пламя неугасимого огня; поэтому мы все, любящие Христа и усердно почитающие Его, как Вождя нашей веры, желая сохранить в наших неоскверненных душевных хранилищах неотъемлемое сокровище, станем попирать ногами прельщение дьявола и идольские веселые праздники, избежим мерзостных врагов, подкрепленные Помощником нашим Христом, подающим вечное возмездие.

Так делал постоянно святой, обходя весь город и убеждая каждого хранить истинную веру и избавиться от будущих вечных мук. Жил же святой Василий пресвитер при патриархе Константинопольском Евдоксии арианине и от него за свое благочестие во время арианского собора в Константинополе получил запрещение священнодействовать; но потом собором двухсот тридцати епископов в Палестине ему было повелено совершать святые таинства. Исповедуя правую веру и живя богоугодно, он разъяснял истины веры и многих отвращал от заблуждения. Поэтому в те времена, когда всякий благочестивый христианин подвергался гонению, его оклеветали перед царем Констанцием, сыном Константина Великого, будто он смущает народ; будучи мучим за истину, он многих научил правильно веровать, потому что сам был постоянен и тверд в вере и отеческом предании, ничуть не уклоняясь от благочестивого исповедания. Когда вступил на престол Юлиан Отступник и стал губить души людские, издав безумные законы о скверных идольских жертвах, тогда и в Галатийской стране по его повелению люди кланялись идолам целый год и три месяца. Святой же Василий, видя погибель для душ человеческих, молился Богу о своем городе Анкире, говоря:

– О, Спаситель мира, Христе, Свет непомеркающий, сокровище вечных хранилищ, волею Отчею прогоняющий тьму и Его Духом все составляющий! Призри святым и страшным Твоим оком и разрушь скверное волшебство противящихся Твоей святой воле; пусть будет рассеян слабый замысел их и не будет препятствовать душе, во веки пребывающей в Тебе Боге!»

Итак, святой прославился во времена царя Юлиана Отступника как борец с арианской ересью и как молитвенник за заблудших и отпавших в язычество соотечественников. Могла ли быть борьба против арианской ереси актуальной для Русского государства в период его крещения? Безусловно, актуальности в противостоянии арианству в только что крещеной Руси быть не могло. Но вот вопрос, связанный с языческой реакцией на крещение славянского народа его князьями, был весьма животрепещущим.

Это может говорить о том, что появление мощей святого Василия Анкирского в Корсунском кресте неслучайно. Если же говорить о молитвенной помощи святителя в деле укрепления в вере недавних язычников, то нам трудно представить более «актуального» святого для новокрещеной Руси. И факты эти в своей совокупности могут также свидетельствовать в пользу и самой древности деревянной основы Корсунского креста!

Действительно, немало косвенных доказательств говорит в пользу того, что данный крест действительно мог относиться ко времени князя Владимира и крещения Руси.

Летопись сохранила нам скупые строки о посещении князем Александром Невским Ростова Великого в 1259 г. после возвращения из Новгорода, де князь склонял непокорных новгородцев принять татарских численников и не провоцировать нового нашествия на Русь. В тексте летописи сказано, что князь приложился к чудотворному кресту, с которым его встретил владыка Кирилл. Безусловно, из этих летописных строк мы не вправе делать далеко идущих выводов, но информацией этой нельзя пренебрегать ввиду будущих исследований. Тем более что из текста летописи можно заключить, что речь действительно идет о каком-то совершенно определенном кресте, а не просто о кресте как главной христианской святыни.

При исследовании христианских святынь мы должны учитывать одну очень серьезную проблему. Мы не можем игнорировать того факта, что оставляемые, по сути, за рамками формального метода исследования значительную роль в истории этих святынь играют иррациональные факты, которые не могут быть уложены в прокрустово ложе позитивистских научных определений. И учитывая это, мы должны согласовывать подбор гипотез и их теоретических интерпретаций. В любой научной теории или гипотетическом построении всегда сохраняется таинственная подоснова, о которой человек чистой позитивной науки не имеет представления. Ученый остается пассивным по отношению к ней и неосознанно поддается ее прямому или косвенному влиянию, которое отчасти зависит от сил и идей, формирующих общество. Критика позитивистской науки заключается в том, что учитывающим эту таинственную подоснову предъявляется обвинение в «фактическом предрассудке», что свидетельствует о том, что для позитивистов сам факт как таковой мало что значит и основным фактором для них является система, в которой он находит свое место и на основании которой он только и может получить правильную интерпретацию.

Но для православного исследователя необходимо осознавать важность подосновы священного, важность системы духовных ценностей, вне которых феномен реликвий непознаваем инструментами чистой науки, тем более когда речь идет о Кресте! По этой причине, даже не связанный логической цепочкой с умозрительной системой, для нас важное значение приобретает и единичный факт, тем более если он сопряжен с чудесным.

Каталожная карточка, составленная на крест в Переяславском музее, стала в определенном смысле «визитной» для того специфического подхода к древним православным святыням, который был характерен для раннего периода советской власти с ее особым отношением к ценностям церкви с единственной точки зрения ее ликвидности и рыночной стоимости утвари. Этот подход отразился и на искусствоведческих изысканиях того периода. Для нашего исследования достаточно отметить факт. В карточке возраст креста определен совершенно произвольно. Ни форма креста, ни его декоративное убранство нисколько не подходят под указанный в карточке период. Хотя именно форма предмета является главным фактором датировки и атрибуции.

В то же время среди служителей Церкви традиционно, как мы уже говорили, с давних пор устоялось мнение, что данный памятник является одной из древнейших святынь Ростово-Ярославской епархии, связанной своим происхождением с первыми веками введения христианства на Руси равноапостольным святым князем Владимиром. Крест этот почитался в дореволюционной России подлинно «корсунского дела».

Ответ на этот вопрос могло дать серьезное исследование креста. И такой шанс представился при его реставрации, состоявшейся сравнительно недавно, перед передачей креста из музея в Никольскую обитель.

Перед последней реставрацией считалось, что еще до поступления креста в музей дробницы на металлической обкладке были грубо вскрыты и находившиеся в ковчежцах мощи святых утрачены. При этом часть дробниц была серьезно повреждена.

Но случилось подлинное чудо! Все мощи оказались на месте совершенно нетронутыми. Очень трудно объяснить, как такое вообще могло произойти в Советской России, где святым мощам была объявлена война на уничтожение. Сохранность святых мощей в кресте действительно иначе как чудом назвать невозможно. Именно наличие мощей, а также специально вырезанные в основу креста ковчежцы дают нам важный ключ к отгадке времени происхождения данного креста. Мы уже определили, что ковчежцы имеют характерную форму, которая бытовала на Руси в XIV столетии.

Но когда и где мог быть создан дубовый четырехконечный крест столь древней формы?

Этот вопрос все еще остается без ответа, и мы дерзаем только приблизиться к отгадке его таинственной истории происхождения. Нужны конкретные, специализированные дендрологические экспертизы. И вовсе не радиоуглеродные, которые не дадут ясной картины, поскольку Святыня обкуривалась ладаном и впитывала восковые испарения на протяжении XVII–XIX веков, а эти следы «свежего» С14 дадут искаженную картину.

Еще раз вынужденно напомним читателю, что сохранившиеся до нашего времени документы не дают никаких сведений о происхождении Корсунского креста и подлинных обстоятельствах его появления в Никольской обители. Сторонники древности этого памятника традиционно апеллируют к мнению историка церкви и исследователя старины протоиерея А.И. Свирелина, посвятившего кресту отдельную работу, о которой мы упоминали и к которой мы и должны обратиться.

Сразу же оговоримся: многие из выводов протоиерея Александра Ивановича Свирелина нашли свое подтверждение в ходе недавней реставрации креста, хотя в момент публикации работы, в начале XX столетия, они встретили полное непонимание у научной общественности. Например, Владимирская ученая архивная комиссия не находила для себя возможным согласиться с выводами автора работы о запрестольном кресте Никольской обители. Прежде всего, подвергалось нападкам мнение автора о возможности датировать крест по внешней форме X веком. Но ведь именно иконография креста является его главным, а часто и единственным датирующим признаком, о чем мы уже говорили.

Следует еще раз напомнить читателю, что в иконографии такой тип креста мы на Руси не встречаем позднее времени монгольского нашествия фактически вовсе. Нет икон или предметов декоративного искусства, где подобный крест был бы изображен. В московском частном музее Русской иконы есть удивительное собрание древних запрестольных металлических византийских крестов. Все они по форме весьма близки Корсунскому кресту Никольского монастыря, но в точности его форму не воспроизводят.

Комиссия, о которой мы упомянули выше, сомневалась и в датировке А.И. Свирелиным наружных украшений креста XIV–XVI веками. Безусловно, большая часть декоративного убранства креста принадлежит концу XVII века – нач. XVIII. Но именно в ходе реставрации выяснилось, что ковчежцы для мощей, вырезанные в деревянной основе, сделаны не позднее XIV века, а в убранстве использованы нательные крестики, которые бытовали на Руси до монгольского нашествия. Некоторые из них датированы очень ранним временем. К примеру, один маленький нательный крест, «корсунчик», создан в XI веке и 10 крестов из яшмы и лазурита тоже древнего периода.

Это камни происходят из святой земли Палестины. Им предавали форму креста в Византии, а также в Киевской Руси, то есть в домонгольское время – в XI–XII вв.

Смущало Комиссию и противоречие о первоначальном местонахождении реликвии, которое допустил автор в своей статье.

Мы же со вниманием отметим мысль автора о том, что со времен Владимира Святого крест находился в Суздале и был передан в Никольский монастырь Переславля-Залесского только в самом конце XVII века. Мы можем предположительно связать происхождение креста с городом Суздалем, как местом жития первого епископа Ростово-Суздальского края епископа Феодора. Но это допущение не решает вопроса о святых мощах, которые, как отмечалось, «привязывают» крест именно к Ростову.

Изыскания, проведенные А.И. Свирелиным, помогают нам понять логику перемещения святынь такого рода по древним религиозным центрам северной России.

Попытка реконструировать историю данной святыни – один из возможных ключей к ее верной датировке.

Прот. А.И. Свирелин совершенно верно указывает аналогию Переяславскому кресту в одном из запрестольных крестов Успенского собора Московского кремля и по внешней форме, и по клеймам с изображением праздников Господних. Переяславский крест оказался сходен с Московским как по длине и широте, так и по круглым клеймам с изображением праздников. Отличается он от креста в Кремле обилием мощей святых угодников.

Вообще, если мы допустим, что кресты эти, по крайней мере их деревянная основа, были созданы не ранее XVII века, то встает вопрос об отсутствии аналогичных крестов или подражания им в других храмах эпохи царей Романовых. А подражания должны и могли быть, учитывая статус кремлевского Корсунского креста как величайшей православной святыни государства.

Если подобные кресты создавались в рамках реформаторской программы патриарха Никона, как считают некоторые специалисты, а программа заключалась в идее копирования главных христианских святынь, в подражании архитектурным особенностям, формам и декоративному убранству церковной утвари, в копировании тех предметов, которые в то время считали византийскими, то все равно остается непонятным создание всего двух крестов, которые напоминают крест из Лавры святого Афанасия на Афоне и древние Корсунские кресты из Новгорода Великого. И если все же в результате исследования будет признано, что кресты действительно делались в эпоху реформ патриарха Никона, то встает вопрос: для какого храма предназначался второй Корсунский крест, который стоит ныне в Никольском монастыре Переяславля-Залесского.

По идее, если первый крест украсил главный храм Русского царствия – Успенский собор Московского Кремля, то второй крест должен был предназначаться гипотетически второму по значимости храму царства. А таковым мог быть Успенский собор Владимира-на-Клязьме, который в глазах русских людей того времени считался все еще равнозначной святыней Успенскому собору Московского Кремля, для которого он являлся прообразом.

Крест мог также быть предназначенным для древнейшего храма Московской Руси – Софии Новгородской! Но мы знаем, что в Софийском храме долгое время хранились свои древние Корсунские кресты, один из которых каждый желающий может видеть в экспозиции Владычных палат Новгородского детинца. Интересующий нас Корсунский крест явно связан с Ростовской епархией. Попадание креста из этой епархии в Переяславль-Залесский, который издревле принадлежал епархии Владимирской, – вот загадка истории.

Несомненной заслугой А.И. Свирелина можно считать его историческую реконструкцию, каким образом крест из Херсонеса мог оказаться в ростовской Руси. Нельзя не согласиться с мыслью о том, что кресты такого типа и формы, аналогией которым является знаменитый запрестольный крест из Афонского монастыря Дохиар и крест из Афонской лавры святого Афанасия, принадлежащие к временам императора Никифора Фоки, могли быть привезены на Русь князем Владимиром из его знаменитого Корсунского похода, из которого в качестве военных трофеев он вывез большое количество святынь, не только для Киева, но и для других городов своей державы. Мы неоднократно ссылаемся на этот факт. Рассмотрим же теперь, какие сведения об этом мы можем почерпнуть из отечественного летописания.

Говоря о крестителе Руси князе Владимире, один из самых интересных древних источников сообщает: «Он крестил всю Русскую землю из конца в конец… и потом всю землю Русскую и города все украсил святыми церквами… И услышал Бог молитву его, и взял он город Корсунь, и сосуды церковные, и иконы, и мощи священномученика Климента и других святых. Иаков Мних». (Память и похвала князю русскому Владимиру // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. XI–XII вв. СПб., 2000. С. 316–325.)

Начальная русская летопись свидетельствует: «После этого Владимир взял царицу, и Анастаса, и священников корунских с мощами святого Климента, и Фива, ученика его, взял и сосуды церковные, и иконы на благословение себе. Поставил и церковь в Корсуне на горе, которую насыпали посреди города, выкрадывая землю из насыпи; стоит церковь та и доныне. Отправляясь, захватил он и двух медных идолов и четырех медных коней, что и сейчас стоят за церковью святой Богородицы и про которые невежды думают, что они мраморные (…) Приказал рубить церкви и ставить их по тем местам, где прежде стояли кумиры. И поставив церковь во имя святого Василия на холме, где стоял идол Перуна и другие и где творил им требы князь и люди. И по другим городам стали ставить церкви и определять в них попов (…) В год 989. После этого жил Владимир в христианском законе, и задумал создать церковь пресвятой Богородице, и послал привести мастеров из греческой земли. И начал ее строить и, когда кончил строить, украсил ее иконами, и поручил ее Анастасу Корсунянину, и поставил служить в ней корсунских священников, дав ей все, что взял перед этим в Корсуни: иконы, сосуды, кресты». (Повесть временных лет / Под ред. В.П. Андриановой-Перетц. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1996.)

Попутно отметим, что неслучайно в программу Владимира входили именно каменные храмы, которые ставили, а не рубили. Этим он, безусловно, достигал впечатляющего эффекта на русских людей, привыкших к деревянному зодчеству и должных восхищаться новой каменной архитектурой храмов! Мы можем предположить, что и утвари этих храмов князь придавал огромное идеологическое значение.

Одним из главных деяний крещеного князя Владимира стало учреждение епископских кафедр в главных городах Руси. Одной из главных по старшинству после Киева и Новгорода стала Ростовская кафедра. Более чем вероятно, что из Киева в Ростов по распоряжению князя были перенесены священные сосуды, иконы и один из запрестольных крестов, взятых в Корсуне. Нет ничего удивительного, что и интересующая нас святыня могла сохраняться с далеких «былинных» времен. Ведь сохранились же кресты первого века христианства на Руси в Новгороде!

Напомним, что первым епископом города Ростова был посланный Владимиром Крестителем Феодор. Протоиерей Михаил Херасков, благочинный города Суздаля в конце XIX века, назвал святителя Феодора «апостолом Суздальской страны». Святитель Феодор – греческий священник, прибыл на Русь из Константинополя в свите духовных лиц, сопровождавших святителя Михаила, митрополита Киевского, который крестил великого князя Владимира.

Вот что говорится в «Копии с донесения, поданного 1749 г., ноября, 1 числа, Преосвященному Порфирию Суздальскому и Юрьевскому», в ответ на требование последнего предоставить исторические сведения о святителях Феодоре и Иоанне: «Святитель Феодор имелся первый епископ во граде Суждале, по крещении святого равноапостольного князя Владимира Киевского и всея России… о чем свидетельствуют различные летописцы… К тому ж и у раки мощей его на стене подписание древнее, в котором значит тако: “В лето 6498, первый Благоверный и великий князь Владимир просветил Суждальскую землю святым крещением, и паству вручи Епископу Феодору”, – от того времени доселе прейде 759 лет». Год появления св. Феодора в качестве Епископа на Суздальской земле – 990. Из краткого рукописного сказания о святителе Феодоре, хранившегося в ризнице Суздальской соборной церкви и ныне утерянного, известно, что он начал и продолжал в «Суздальской стране» пастырское свое дело. Многоплодная миссионерская деятельность святителя Феодора во Владимиро-Суздальской земле была на время прервана при его переводе в Ростов. В 991 году была учреждена великим князем Владимиром Ростовская епархия, куда вошла и Суздальская земля. Первым епископом Ростова святой князь Владимир поставил Феодора. В городе был создан прекрасный дубовый собор Успения Пресвятой Богородицы – первый храм на Руси, посвященный этому празднику! Ростов стал домом Пресвятой Богородицы. Храм простоял в Ростове до 1160 года. В Ростов князем Владимиром был послан княжить любимый сын Борис – будущий святой. Мы можем смело предполагать, что князь Борис и епископ Феодор могли получить от князя Владимира для Ростовской кафедры исключительные святыни.

Епископ Феодор не смог найти общий язык с языческой боярской верхушкой Ростова и вынужден был удалиться обратно в Суздаль, где его святые мощи почивают и поныне. Дата кончины святителя точно не известна. Иногда ее относят к 993 году. Однако по некоторым данным можно утверждать, что кончина его последовала между 1014 и 1024 годами. Похоронен был святитель Феодор в Рождественском соборе Суздальского детинца, внутри южной стены. В 1794 году стараниями архиепископа Владимирского и Суздальского Виктора нетленные мощи святителя Феодора были положены в раку из позлащенного серебра и помещены по левую сторону от иконостаса в Суздальском Рождественском соборе. В 1998 году нетленные мощи святителя были перенесены в церковь во имя иконы Казанской Божией Матери, что на торговой площади города Суздаля. Память святителя Феодора празднуется 8 июня по старому стилю и 21 июня – по новому.

То, что из Киева князь Борис и епископ Феодор пришли с реликвиями в Ростов, свидетельствуют и факты его изгнания ростовцами в Суздаль. По свидетельству источников, которыми пользовался протоиерей Свирелин, епископ Феодор по прибытии в Суздаль пожертвовал в соборную церковь принесенные святым Владимиром из Херсонеса образ Нерукотворного Спаса и кипарисовый крест, на одной стороне которого вырезаны праздники Господские, а на другой стороне – страсти Господни. Согласимся, что подобные свидетельства трудно переоценить. Современные исследователи сомневаются в наличии столь сложного декоративного убранства креста, обращая внимание, что такие кресты стали появляться значительно позднее. Но для нас принципиальное значение играет сам факт переноса и пожертвования креста.

Необходимо сказать несколько слов про древнейшую на территории современной России Ростовскую епархию, для того чтобы правильно представлять исторический контекст, в котором мы пытаемся обрести исток, начало интересующей нас святыни.

Возникновение и первые годы становления епархии окутаны тайной. Лаврентьевская летопись, писавшаяся в Ростовской Руси, и Ипатьевская, принадлежащая территориально Руси Киевской, согласно сообщают, что в 1160 году в Ростове сгорела деревянная церковь Успения Богородицы, названная «дивной и великой». В Ростовском своде 1532 года, сохранившемся в составе Тверского сборника, сказано, что она простояла 168 лет, следовательно, была возведена в 992 году. Прямых указаний в текстах летописей об основании в Ростове епархии в этот период у нас нет, но нет и весомых оснований отвергать наличие таковой ввиду построенного соборного храма Успения Богородицы, одного из первых на Руси, посвященного этому празднику. В послании Владимирского епископа Симона (1214–1226) монаху Поликарпу мы обретаем ценнейшие сведения. Симон был настолован после разделения в 1214 году надвое прежде единой древней Ростово-Суздальской епархии. Поликарп добивался рукоположения на одну из свободных в 1224 году епископских кафедр. В переписке с Поликарпом Симон называет святителя Леонтия Ростовским мучеником, третьим по счету на Руси после варягов отца и сына, убитых в языческом Киеве при князе Владимире, после удачного похода языческой Руси на ятвягов. В качестве источника этих сведений Симон называет «Житие святого Антония Печерского»: «От того, брате, Печерьскаго монастыря пречистыа Богоматере мнози епископы поставлена быша, якоже от самого Христа… Первый – Леонтий, епископ Ростовский, великий святитель, его же Бог прославил нетлениемь. И се бысть первый престольник, его же невернии много мучившее и бившее, и се третий гражанинъ бысть Рускаго мира, съ онема варягома венчася от Христа, его же ради пострада. Илариона же митрополита, и самъ челъ еси в «Житии святаго Антониа», яко от того постриженъ бысть, тако священства сподобленъ».

Обращает на себя внимания удивительный факт. Епископ Симон совершенно уверен, что третьим гражданином Русского неба стал владыка Леонтий, предварив на «Русском небе» святых Бориса и Глеба. То есть мы должны признать, что если и не мученическая кончина, то святые деяния его по распространению христианства на северо-востоке Руси должны быть отнесены на самый конец X – первое десятилетие XI века. Необходимо отметить, что само «Житие св. Антония» до нашего времени не сохранилось и известно только по многочисленным ссылкам на него в Киево-Печерском Патерике.

Не может не удивлять своей поэтической красотой и концептуальной продуманностью понимание подвига первых русских святых как приобщение к небесному гражданству, сохраняющее, однако, этнические и государственные характеристики. Эта мысль удивительно перекликается со знаменитым «Словом о законе и благодати» митрополита русского Илариона и служит свидетельством высокой государственной мысли древней Руси, имеющей уже глубокие традиции и освященной благодатью христианской веры.

Мы неслучайно чуть выше оговорились по поводу мученической кончины св. Леонтия. Дело в том, что в житии его ничего не говорится о мученичестве. В «Слове об обретении» мощей святителя из Пролога 2-й редакции рассказывается о его победе над язычниками. В Прологе нет указаний на время свидетельства св. Леонтия. Зато указаны два его предшественника на Ростовской кафедре, изгнанные ростовцами. Речь идет о Феодоре и Иларионе. Эта редакция Пролога возникла еще во времена св. князя Андрея Боголюбского, т. е. до 1174 года. Окончательно она сложилась при предшественнике владыки Симона на еще единой к тому времени Ростово-Суздальской кафедре – епископе Иоанне (1190–1213). Упомянутые в Прологе епископы Феодор и Иларион – личности для науки загадочные. Ряд ученых не желают видеть в них предшественников св. Леонтия на кафедре, отвергая их персоны как вымышленные. Однако святые мощи епископа Феодора почивают и поныне в Суздале, и нам невозможно сомневаться в его реальности. В редакции жития св. Леонтия, появившегося в XIV веке, рассказывается подробно о жизни святого в Константинополе и о его служении в Ростове. Феодор Ростовский назван первым епископом Ростова при князе Владимире. Далее, в житии дается интересное описание рукоположения в Константинополе святого Леонтия на Ростовскую кафедру, после изгнания с нее Илариона, которое было совершено над ним самим патриархом Фотием.

Это, конечно, анахронизм, но анахронизм по-своему замечательный. Патриарх Фотий жил в середине IX века и не мог быть современником князя Владимира, как и святого Леонтия. Но на Руси жива была память о Фотиевом крещении Руси при князьях Оскольде и Дире. Авторитет патриарха и самого события был столь высок, что во многих источниках домонгольской Руси мы можем видеть ошибочное свидетельство, что и сам князь Владимир был крещен при патриархе Фотии. Сам этот анахронизм в отношении святого Леонтия только убеждает нас в древности его рукоположении на Ростовскую кафедру и может свидетельствовать в пользу того, что это рукоположение состоялось еще при жизни святого Владимира до 1015 года. О поставлении епископа Феодора на Ростовскую кафедру говорится в статье, датируемой 992 годом, в Никоновской летописи. Таким образом, история Ростовской епархии и отрывочные сведения о ее первых святынях свидетельствуют в пользу предположения, что в Ростов уже при крестителе Руси, князе Владимире, могли быть посланы исключительные христианские реликвии, которые бережно должны были быть охраняемы потомками. Важно отметить, что связь Корсунского креста из Переяславля-Залесского с древним епископом Федором может быть косвенно подтверждена нахождением в нем мощей двух святых Феодоров: святого Федора Стратилата и святого Феодора Тирона. Позднее в Крест вставлены мощи князя Феодора с чадами Давидом и Константином. Итого мы находим среди мощей креста три святых Феодора!

Итак, еще раз подчеркнем, что отнесение креста из Переяславля-Залесского к Корсунским древностям протоиерей Свирелин аргументирует его схожестью со знаменитым запрестольным крестом из Успенского собора Московского Кремля: «Если Московский крест считается Корсунским крестом, то и Переяславский крест должен быть отнесен к типу Корсунских крестов». Из этого сравнения и ряда отвлеченных рассуждений исследователь сделал неожиданные, ничем более не аргументированные выводы: 1) крест, находящийся в Переяславском Никольском монастыре, есть Корсунский, принесенный из Киева в Ростово-Суздальскую землю в конце X или в начале XI в.; 2) Московский Корсунский крест принесен в Москву из Ростова во второй половине XV в.; 3) украшения на Переяславском Корсунском кресте выполнены в северной Руси попечением князя Дмитрия Донского и царя Ивана Грозного с супругами; 4) Корсунский крест принесен в Никольский монастырь из Суздаля во второй половине XVII в. некими почитателями старины. Последнее утверждение вообще вызывает удивление. Как такая исключительная святыня могла находиться на частном попечении «почитателя старины» или «почитателей». Не будем спешить с опровержениями постулируемых выше выводов. Обратимся еще раз к истории.

Вообще, интерес к форме большого запрестольного креста возродился на русской почве в середине XVII в. Исследователь Н.Ф. Каптерев связывал его с деятельностью патриарха Никона. В 1656 г. для только что построенного Кийского Крестного монастыря Никон заказал точную копию креста Господня, для чего даже посылал в Иерусалим иеромонаха. На кресте были устроены мощевики с тремя сотнями частиц различных святынь. По мысли Никона, поклонение новому кресту должно было заменить путешествие в Святую землю: «Аще кто с верою восхощет к тому Животворящему Кресту на поклонение приити, да не менее тому силою того святого Животворящего Креста благодать дается, якоже путешествующим в святые палестинские места».

Давайте сравним знаменитейший Кийский крест, программное творение царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, с нашим Корсунским крестом и посмотрим, что у этих святынь общего.

XVII век – это эпоха появления в России множества чудотворных святынь и особенно крестов. При царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне впервые стали изготавливать кресты «мерою и подобием Креста Христова». Именно в это время патриарх Никон заказывает в Палестине несколько подобных крестов из кипариса для Голгофского придела Воскресенского собора Нового Иерусалима, для теремных церквей Московского кремля и для Крестного монастыря на Кий-острове в Белом море. Кийский крест, грандиозный мощевик, содержащий около трехсот святынь, был из них наиболее прославлен и изображался как особая реликвия на иконах XVII века с коленопреклоненным царем Алексеем Михайловичем, царицей и патриархом Никоном. Но ни по форме, ни по содержанию мощей, ни по деревянной основе указанные кресты не схожи. Из этих данных мы вообще можем заключить только одно. Дубовый крест Переяславского Никольского монастыря не может быть частью вышеуказанной программы по созданию крестов-мощевиков для храмов и обителей Руси, предпринятой в рамках грандиозной церковной реформы.

Деяние патриарха вызвало подражание в среде ревнителей древнего благочестия. Известно, что подобные кресты появились в это время не только в Московском Кремле, но и в Ярославле, Дмитрове и других городах. Вероятно, эти новые святыни использовались в борьбе с расколом и влиянием идей протестантизма. Но ни один из них не был той формы, в которой нам предстают древние Корсунские кресты!

Протоиерей Свирелин делает в своей работе очень верное замечание. Отвечая на возражение, что древнюю форму Корсунскому кресту могли придать в подражание какой-то очень известной святыни, например находившейся в Москве, он замечает, что Ростов долгое время являлся третьим по значимости городом Руси, когда о Москве никто на Руси ничего еще не слышал. Более того, как мы уже писали выше, нам неизвестны примеры подобного рода реплик на исторические святыни, когда в точности соблюдались древние формы с абсолютной научной достоверностью. Напротив, нам известны примеры, когда утраченные древние кресты восстанавливались, но в иконографических традициях уже иного времени, о чем писалось выше.

Мы уже приводили этот яркий пример: знаменитый крест княгини Ольги во Пскове, хранившийся в Троицком соборе и утраченный во время пожара, восстановили в традициях семнадцатого века, и нам остается только гадать, как выглядел древний Ольгин крест.

Вернемся немного назад и еще раз отметим ряд промежуточных выводов, которые вытекают из нашего исследования. В 1479 году был заново отстроен и освящен Успенский собор Московского кремля. Мы уже говорили, что в этот собор стали собираться важнейшие православные святыни Руси из других городов. Из Великого Новгорода были перенесены – Корсунская икона Всемилостивого Спаса, икона святого Георгия из Свято-Юрьева монастыря, из Владимира – чудотворная икона Богоматери Владимирской. Нахождение в Успенском соборе Московского Кремля Корсунского креста, который отчасти повторяет пропорции креста из Переяславля-Залесского, наводит нас на очень важные размышления об этих двух святынях. Отметим здесь принципиальный факт, что хотя два Корсунских креста и похожи, речь не идет о двух копиях. Переяславский крест немного отличается от Московского именно по пропорциональным соотношениям деталей. Иными словами, мы не можем здесь говорить о прямом копировании одного креста другим. Здесь также необходимо отметить определенную тождественность в пропорциях всех рассматриваемых нами Корсунских крестов из Москвы, Новгорода и Переславля.

Нахождение Корсунского креста в Московском Кремле уже говорит о том, что перед нами величайшая святыня русского православия. Нам не остается ничего другого, как предположить и подобную же историческую значимость креста-близнеца из Переяславля-Залесского.

Совокупность этих фактов вполне достаточна для предположения, что оба креста имеют отношение к самым ранним векам русского православия, и их связь с городом Херсонесом перестает казаться только гипотетической.

Протоиерей Свирелин считал, что крест Московского Кремля мог происходить из Киева, вопреки известной о нем легенде, которая связывала его с Новгородом, но попал в Москву из какого-нибудь северного русского религиозно-политического центра, например из древнего Ростова. Он также полагал, что интересующий нас Корсунский крест из храма Рождества Богородицы в Суздале был во второй половине XVII века перенесен в Никольский монастырь в Переяславле-Залесском.

Но для нас совершенно очевидно, что крест происходит из Ростовской земли, о чем говорят мощи ростовских святых. Для чего бы понадобилось в XVII веке копировать одну из самых известных святынь Русского государства для Рождественского собора в Суздале, да еще наполнять его святыни не только вселенской церкви, но и русскими святыми, принадлежавших исключительно Ростовской земле? Странно, но протоиерей А.И. Свирелин перед собой этот вопрос не ставил.

Но он приводит один любопытный факт, способный пролить свет на происхождение нашей Переяславского креста: «В историко-статистическом описании церквей и приходов Владимирской епархии, в книге о Суздальском уезде, в описании Суздальского собора мы находим очень важное известие, относящееся очень близко к рассматриваемому нами предмету. Так, на странице 39-й читаем: «По свидетельству протопопа Иоанна Виноградова, долгое время служившего при соборе и жившего до 1741 года, из Суздальского собора увезены в Москву в Успенский собор третьи входные двери Корсунские и животворящий крест Господень Корсунский, «пребогато украшенный камением и жемчугом драгоценным». А так как по другому свидетельству… входные двери взяты в Московский Успенский собор в 1401 году, то и Корсунский крест мог быть взят или в то же время, или около того. Речь могла бы идти о кресте из Успенского собора Московского Кремля.

Но Московский крест не имеет жемчуга; каков он есть, таким и значится по описям Успенского Московского собора от начала XVII века по 1701 год. Да и ко времени перемещения суздальского креста он давно находился в Успенском соборе Московского Кремля. Куда же поступил Суздальский крест? Не он ли оказывается теперь в Переяславле?

Этот след Корсунского креста, ведущий нас в Суздаль, в один из древнейших религиозных центров Северо-Восточной Руси, наряду с Ростовом, кажется не бесперспективным в свете вышеперечисленных фактов, связанных с жизнью и деятельностью епископа Феодора.

В этой связи представляется, что мысли по поводу украшений Корсунского креста и состава мощей, приведенные протоиереем Свирелиным, заслуживают самого серьезного внимания. Мы помним, что первый Ростовский епископ Феодор был изгнан ростовцами и нашел себе приют в Суздале, где его мощи покоятся и доныне. Теоретически можно предположить, что изгнанник увез с собой из Ростова и крест. Но тогда сам крест должен был с тех самых пор пребывать в Суздале и вопрос попадания в XV столетии мощей ростовских святых князей весьма трудно объяснить.

А.И. Свирелин пишет: «Имел ли Переславский Корсунский крест какие украшения на себе (…) не известно. Но то несомненно, что нынешнее украшение креста, состоящее в ковчежцах с мощами святых угодников и разноцветных крестиках из камней, сделано усердием благоверных князей и княгинь северной России. Об этом свидетельствуют, во-первых, царские короны на ковчежцах с мощами и русские надписи над изображениями праздников и святых угодников, во-вторых, ковчежцы с мощами русских святых Ростовской земли. Что же касается времени, когда сделаны украшения креста, то принимая во внимание, что в кресте нет ковчежцев с изображениями и мощами святителей Московских (…) а есть ковчежцы с изображениями и мощами святых князей Феодора Смоленского (коего мощи открыты в 1463 году) и Василия Ярославского (мощи открыты в 1501 году) и, останавливаясь на том, что ковчежцы с мощами русских святых стоят на линии креста последними, а ковчежец в форме креста с мощами святого князя Феодора Смоленского не походит на другие изящные ковчежцы, нельзя не прийти к заключению, что ковчежцы с мощами вселенских святых и разноцветные крестики были устроены ранее ковчежцев с мощами русских святых, именно до 1472 года – до открытия мощей святителя Московского Ионы, и что полное завершение украшений креста с ковчежцами мощей русских святых последовало не позднее времени царствования Иоанна Грозного (1533–1584)».

Очевидно, что эти доводы протоиерея мы должны каким-то образом соотнести с тем фактом, что большинство ковчежцев имеют форму, которая бытовала на Руси в XIV столетии, а ковчежец для частицы мощей св. Василия Анкирского сделан в форме древнего византийского креста, близкого по форме к кресту святого императора Константина с известных византийских изображений.

В решении вопроса, когда Корсунский крест мог появиться в Переяславле, пожалуй, можно осторожно согласиться с А.И. Свирелиным, который связывает его перемещение в Никольский монастырь с деятельностью в обители раскаявшегося старообрядца Питирима, который с 1704 г. был здесь строителем, а с 1713 г. – игуменом.

В начале XVIII в. Питирим выступает уже в роли яростного борца со старообрядчеством и в 1719 г. поставляется во епископы Нижегородские.

А.И. Свирелин обращает наше внимание на свидетельство Суздальского соборного протопопа Иоанна Виноградова, проживавшего до 1741 года, что из Суздальского собора увезен в Москву в Успенский собор животворящий Корсунский крест Господень, «пребогато украшенный камением и жемчугом драгоценным», который в Москве, в Успенском соборе, в период с конца XVII века по 1701 год по описям не значился. Но если бы он действительно попал в Москву, то это отразилось бы в соборных описях, сохранившихся со времен царей Романовых. Следовательно, суздальский крест в Москву не попадал.

Анализируя вышеуказанные известия, Свирелин считает, что из Суздаля крест мог попасть в Никольскую обитель, минуя Москву, стараниями двух священников-суздальцев – Феоктиста и Никиты, сочувствовавших старообрядчеству и по этой же причине якобы выбравших Никольский монастырь для хранения древней святыни.

Известно, что ряд старообрядцев довольно нервно относились к четырехконечным крестам, считая их исключительно католическими. Зато в «Поморских ответах» Корсунскому кресту из Москвы уделяется исключительное внимание и засвидетельствовано особое почитание. Здесь нельзя не вспомнить, что менее образованный срез старообрядчества и тогда, и поныне отстаивал за восьмиконечным крестом единственно возможную древнюю каноническую форму для «Орудия нашего спасения». Любые попытки указать на четырехконечную форму креста как наиболее древнюю воспринималось этим срезом старообрядчества в штыки.

Борцы же со старообрядчеством пытались с помощью древних памятников доказать, что исконная, домонгольская Русь почитала все виды крестов, причем четырехконечные – преимущественно.

Именно в целях борьбы со старообрядчеством и мог быть прислан в Никольский монастырь во время игуменства в Никольской обители ее благоустроителя Питирима с 1713 по 1719. Но для этого крест категорически нельзя было создавать заново. Он мог иметь силу убеждения, если за ним однозначно признавалось древнее происхождение. Никакого эффекта крест иметь не мог, если бы в нем видели только очередное реформаторское деяние патриарха Никона или царя Алексея Михайловича.

Как мы уже говорили, будучи убежденным старообрядцем, Питирим с 1713 становится его ярым противником и поставляется императором Петром Великим во епископа Нижегородского в 1719 году. Для успешной борьбы с расколом он, конечно, мог привезти в Переяславский Никольский монастырь древний византийский четырехконечный крест. Это тем более вероятно, если допустить, что крест был связан со временем крестителя Руси святого князя Владимира или почитался столь древним, как и его собрат из Успенского собора Московского Кремля.

Борьба со старообрядчеством могла быть выражена именно в том, что крест уже тогда признавался древней и авторитетной святыней. Учитывая все вышеприведенные факты, мы вынуждены признать, что точка зрения на то, что Корсунский крест Никольского монастыря мог быть создан во времена патриарха Никона и его реформ, несостоятельна. Крест мог являться серьезным аргументом в споре со старообрядцами, только если за ним уже в XVII веке признавались безусловная древность и авторитет исключительной святыни. Упоминание кремлевского Корсунского креста в «Поморских ответах» как древней и авторитетной святыни в споре старообрядцев и никониан – лишний аргумент в пользу древности двух Корсунских крестов.

Есть еще один важный момент. Крест таких размеров, заметно выделяющийся среди сохранившихся до наших дней запрестольных крестов и имеющий «собрата» в Московском Кремле, конечно, был создан для большого соборного храма.

Нам пока невозможно однозначно ответить, был ли крест действительно в Суздале. Но тот факт, что он оказался в Переяславле-Залесском, во граде, исстари принадлежавшем Владимиро-Суздальской земле, как мы уже отмечали, о чем свидетельствует и сам герб города, говорит отчасти в пользу этой гипотезы.

Большое значение приобретает будущее исследование деревянной основы креста, которое и может дать ответ об истинной древности святыни.

Безусловно, на протяжении своей длительной истории Корсунский крест постоянно поновлялся. Это касается и его декоративного убранства. Это касается и святых мощей. Иными словами, святыни уделяли пристальное внимание. Она не была забыта. Святость и почитание креста в древности только подтверждается этим вниманием к украшению реликвии святыми мощами и драгоценными камнями.

При Питириме на средства «московского гражданина» Герасима Яковлева Обухова в Переяславском Никольском монастыре строился новый каменный Никольский собор, для которого и могла предназначаться перенесенная или благоприобретенная древняя святыня Корсунского креста. Храм был завершен в 1721 г. Более чем вероятно, что именно к этому моменту могло быть приурочено и обновление декоративного убранства реликвии.

Несколько простоватая техника исполнения гравировок и чеканки, а также отсутствие пробирных и авторских клейм на деталях декора, выполненных из серебра, могут свидетельствовать о провинциальном происхождении памятника. А это тоже серьезная зацепка для нашего исследования. Фигуры людей гравированы контурно, без теней, что было особенно характерно для ярославских ювелиров второй половины XVII столетия.

На данном этапе наших знаний о кресте при современной информативной базе мы можем принять как рабочую гипотезу мнение А.И. Свирелина об изначально Суздальском адресе Корсунской святыни, учитывая то, что Переяславль-Залесская епархия вместе с Владимирской в 1788 году были включены в состав Суздальской епархии. Сам город с давних пор входил в состав Владимирской губернии до 1929 года, когда был включен в Ивановский промышленный район, а затем оказался в составе Ярославской области. Переславль всегда был связан тесными узами с Суздальской землей. По самой этой причине мы должны внимательно отнестись к догадке А.И. Свирелина о том, что непосредственно в Переяславский Никольский монастырь крест мог попасть из Рождественского собора Суздаля. А вот каким образом Ростовская святыня оказалась в Суздале – этот вопрос на данном этапе наших знаний решить невозможно. Впрочем, невозможно и определенно настаивать на Суздале как месте изначального бытования креста, как на твердо установленном факте.

Еще раз скажем о важности будущего анализа деревянной основы креста. Визуальный анализ дерева позволяет нам заключить, что крест сделан из дуба и дубовая основа Корсунской святыни находится в достаточно хорошем состоянии. Возможно, порода дуба могла бы отчасти пролить свет на загадку происхождения креста.

Важно еще раз подчеркнуть, что крест из Никольского монастыря сделан из дуба, как и аналогичные древние «Корсунские» кресты из Новгорода, о которых мы писали выше. Можно предположить, что для деревянной основы выносных крестов было бы естественней сделать крест из легкого дерева, например из липы. Но древние мастера упорно используют долговечный, но достаточно тяжелый дуб. Не могло ли это быть связано с тем, что в качестве материала использовалась древесина срубленных при крещении и почитаемых священными дубов на древних племенных капищах славян? Такое предположение не противоречит тем фактам нашей истории, когда на месте наиболее чтимых языческих капищ возводились христианские храмы. Но сам по себе этот факт еще не свидетельствует в пользу более поздней датировки реликвии. Конечно, в результате анализа дерева крест может оказаться датированным XVII столетием. Но именно здесь мы должны учитывать то, о чем говорили с самого начала. Когда речь идет о таких реликвиях, как святой Крест, то сохранность дерева представляется лишь ничтожно малым чудом по сравнению с иными, благодатно источаемыми подобными святынями чудесами, обусловленными «особыми факторами».

Выражаясь современным языком, священные предметы, как носители особой благодати, не подвержены тлению, наделенные энергиями священного порядка, которые заключены в данной святыне.

Мы знаем примеры чудотворных икон, написанных на досках, зачастую более древних, чем изображение, но находящихся в хорошем состоянии. А что значит сохранность чудом явленного деревянного креста в Годеново под Ростовом, сделанного из липы и долгое время хранившегося в далеко не музейных условиях? Или знаменитого Дмитровского креста конца тринадцатого века, чудесным образом обретенного в воде! Сама сохранность дерева не может еще говорить о молодости креста. Крест несколько раз менял декоративную обивку и, судя по всему, на протяжении всей своей истории тщательно хранился в помещениях.

Таким образом, подводя определенные итоги нашему историческому изысканию, можно отнести Корсунский крест из Никольского монастыря Переяславля-Залесского к памятнику сложному, чья художественная ценность складывалась в течение нескольких столетий, но которая совершенно не определяет его подлинной ценности для русского православия и русской истории. По типологической принадлежности мы можем отметить, что форма креста и его размеры представляют собой нечто исключительное для русской иконографии крестов вообще. Этот памятник по той же типологической принадлежности его древних форм, без сомнения, должен быть отнесен к кругу крестов, бытовавших на территории византийской империи и древней Руси с древности до XI столетия. Датировать этот памятник концом XVII – началом XVIII в., как это делают некоторые специалисты, можно только в отношении его позднего декоративного убранства. Незнание состояния деревянной основы креста и невнимательность к его святым мощам, которые скрываются под металлическими пластинами, приводило искусствоведов к поверхностным и ничем не обоснованным выводам о позднем происхождении самой деревянной основы Корсунской святыни. Более того, датировка его внешнего декора более чем некорректна и произвольно отнесена исключительно к вышеуказанным столетиям. При такой датировке совершенно не учитывается древность маленьких крестиков, украшающих Корсунскую святыню, многие из которых принадлежат домонгольскому времени, не учитывается древность святых мощей и древность многих ковчежцев, сделанных в деревянной основе креста!

Вышеперечисленные факты ярко и убедительно говорят нам о том, что перед нами древняя святыня, чье происхождение до времени и, возможно, провиденциально скрыто от нас во глубине прошедших веков.