1. Идея «Translatio Imperii», ставшая актуальной в момент взятия Константинополя участниками IV крестового похода на Руси, тесно сплеталась с идеей «Нового Израиля». В результате этого синтеза родилась та творческая идейная парадигма, которая предопределила культурно-исторический облик русского средневековья. Но было бы неправильно сводить особенности идейной парадигмы того периода только к вопросу духовной преемственности Руси по отношению к рухнувшей империи Ромеев. Уже в домонгольский период мы видим определенные претензии русских князей воспринимать свою великокняжескую власть равной власти, обозначенной в византийской политической номенклатуре как власть василевса. Русские книжники того периода переводили термин «василевс» неизменно как царь. Древнерусское правовое сознание, конечно, отличало власть василевса от власти автократора. Последняя принадлежала только и исключительно императорам Константинополя. Но, после того как столичный город православной империи был взят латинянами в 1204 году, претензии василевсов православной ойкумены стали распространяться и на этот титул. Претензиям положил еще болгарский царь Симеон, которого ромеи были вынуждены признать в качестве автократора Болгарии еще в X столетии. В агиографических и летописных произведениях того периода мы видим, что креститель Руси, великий князь Владимир, зовется царем. В граффити Софийского собора в Киеве XI столетия великий князь Ярослав Мудрый также назван царем. Царем называет предание о «Мономаховых дарах» и великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха. У нас нет надежных данных, чтобы решить вопрос, в качестве кого воспринимали себя великие князья Киевские. Возможно, уже в домонгольский период, помня успех болгарского царя Симеона, русские князья считали себя также не василевсами, но автократорами.

2. В период монгольского лихолетья, когда царские привилегии признаются за властителями Орды, потомки Мономаха не забывают о своем царском достоинстве. Впервые мы находим прямые свидетельства о претензии Русских князей наследовать автократической власти империи Ромеев в Галицко-Волынском княжестве времен князей Романа Мстиславича и Даниила Романовича Галицкого. Об этом красноречиво свидетельствует принятие в качестве регионального символа двуглавого орла, который уже в этот период воспринимался в Европе не только как родовой символ императорской династии Палеологов, но и как герб Священной христианской универсальной империи. Геральдические инновации галицко-волынских князей были подкреплены и иными действиями сакраментального характера, связанными как с собиранием христианских реликвий, так и с почитанием святых и святынь, неразрывно связанных в средневековом сознании с идеями единства Царства и Церкви. В этом же ряду стоят и культурные инновации в храмовом и светском зодчестве, в культурной атрибутике регалий власти и церемониала. Одним из наиболее возможных инициаторов и носителей новой идейной парадигматической конструкции был митрополит Киевский и всея Руси Кирилл, сподвижник князя Даниила Галицкого, выбравшего местом своей постоянной резиденции город Владимир-на-Клязме и ставшего сподвижником князя Александра Невского. В лице этого иерарха мы видим проводника культурно-политических и идейных импульсов, шедших опосредованно через галицко-волынских князей от Византии. Роль этого человека в становлении базовых культурно-идеологических установок средневекового русского государства остается до настоящего момента малоизученной. Но не приходится сомневаться, что она была значительной. На данном политическом фоне князем Александром Невским был совершен в действительности цивилизационный выбор, предопределивший дальнейшее развитие русской культуры и государственности. И выбор этот был прежде всего выбором веры, сделанный князем в период фатального кризиса всей православной ойкумены. Таким образом, мы можем констатировать, что цивилизационный выбор древнерусского государства в лице его великих князей и иерархов церкви совершался в момент кризиса всех традиционных институтов средневековой Руси в результате монгольского нашествия. Выбор этот, несомненно, был окрашен в эсхатологические тона. Фактически на глазах людей, совершавших этот судьбоносный выбор, пала «военная империя «ромеев под ударами латинян. В вопросах политической стратегии в условиях монгольского нашествия и складывающейся системы тяжелых даннических отношений перед русскими князьями в тот момент была определенная альтернатива. Именно в рамках этой альтернативы и были сделаны два диаметрально противоположных стратегических решения. Князь Даниил Галицкий сделал ставку на союз с латинской Европой в надежде на военно-политическую поддержку. В рамках этого выбора пришлось пойти на серьезные уступки как в вопросах государственного, так и в вопросах духовного суверенитета. Князь Александр Невский был вынужден признать себя ханским вассалом, но в вопросах веры он оказался незыблемо верен православному выбору. Это не было выбором между Западом и Востоком, как это привычно трактуется в научной и публицистической литературе. Это была альтернатива приоритетов между двумя путями цивилизационного выбора: попытаться политическими и военными средствами идти, вопреки очевидной невозможности, по пути империи. Или отстоять возможность, вопреки политическому кризису, оставаться «новым Израилем». И тот и другой князь стремились сохранить целостность и уникальность русского мира, говоря современным языком. Выбор политических решений был обусловлен не разными идейными установками этих князей. Выбор состоял в разной тактике сохранения Руси как этнополитического и культурного организма и отчасти был обусловлен разными политическими условиями, в которых находились князья, а возможно и связан с их окружением. В итоге князь Александр стал выразителем того взгляда на возможность в условиях глубочайшего политического и духовного кризиса отстоять русское будущее, с которым его разделила русская церковь в лице митрополита Кирилла и русский народ. Выбор, сделанный князем Александром Невским в пользу «Нового Израиля», дал возможность Руси в итоге вновь объединить в едином национально-государственном организме «Новый Израиль» и «Третий Рим». В период, когда этот идеал средневековой русской государственности подвергся самому суровому историческому испытанию в результате нашествия монголов, сосредоточением национального идеала, центральной фигурой духовного и государственного бытия средневекового русского общества стал князь Александр Невский. Александр Невский связал своей выдающейся личностью три периода русской истории: период домонгольский, собственно киевский, период, связанный с монгольским нашествием и крахом политических институтов предыдущего периода, и периодом, который он фактически предвосхитил в своей державной деятельности, – период становления единодержавного государства московских Рюриковичей. Мы можем утверждать, что вопрос генезиса идеократической парадигмы на Руси в переломный период монгольского нашествия, на столетия определивший этапы развития русской духовной и политической культуры, символов и структуры государственности, особенностей становления и развития светской культуры, в традициях отечественной историософской мысли далеко не случайно связаны с фигурой князя Александра Невского, его ближайшим окружением и его потомками. В определенном смысле, с долей необходимой метафоричности можно утверждать, что личность князя явилась для Руси той центральной, знаковой фигурой, в которой этот генезис фокусировался и через полученный фокус этого, по сути своей глубокого синергического процесса, возникающего на перекрестье свободной человеческой воли и объективно складывающихся предпосылок, у нас появляется возможность составить объективное и содержательное представление об уникальности данного исторического отрезка русской истории, в который фигура князя и его время явилось, по сути, осевым временем русской истории. Его время, его политический и духовный выбор предопределили вектор развития средневековой русской цивилизации.

3. В основе каждой самобытной традиционной цивилизации лежит определенная религиозная система со сложным комплексом догматических, священнодейственных и культурно-бытовых аспектов проявления религиозного чувства этноса. Данный комплекс накладывает отпечаток на всю жизнедеятельность этнической общности, обуславливая и сами границы данной общности в культурно-бытовом, политическом и этнобиологическом смысле. В итоге в X–XIII вв. сложился устойчивый идеологический комплекс представлений о Русской земле как о последнем оплоте истинной веры, который по-разному, в зависимости от исторической ситуации, актуализировался в идейном пространстве древнерусского православного этноса в кризисном для Русской государственности XIII столетии и в XV–XVI веках, в период окончательного становления единодержавного Русского царствия, когда это синкретический идейный комплекс был отчеканен в исторический девиз: «Москва – Третий Рим». «Третий Рим» в концепции русских книжников XVI столетия – это комплекс представлений, который формирует идеал православной государственности, предусматривающий единый народ, исповедующий единую истинную, в глазах православного сообщества, веру, крепкую, наследственную самодержавную власть и сильное независимое государство.

На основании анализа ряда общедоступных исторических источников мы можем утверждать, что князь Александр и его родич Даниил Галицкий должны быть признаны продолжателем той духовно-политической парадигмы русского самосознания, которая впервые нашла отражение в «Слове о законе и благодати» митрополита Иллариона и стала программным манифестом русской средневековой идеологии, на века предопределив его духовно-политический идеал, окончательно выговоренный средневековым русским сознанием в период Московского царства.