Окончание гражданской и советско-польской войн поставило перед Советской Россией вопрос о переходе вооруженных сил к существованию в условиях мира. Правда мир этот в начале 20-х годов был достаточно зыбким, продолжались боевые действия против вооруженных формирований различного происхождения, обычно называвшихся бандами. Эти вооруженные формирования зачастую получали поддержку от властей сопредельных государств, что делало их еще опаснее. С другой стороны, оставалась надежда на скорый революционный взрыв в развитых странах Европы, который прорвет кольцо международной блокады советских республик. Только с середины 20-х годов можно говорить о наступлении более-менее полноценного мирного периода, и то не на всей территории страны, неспокойно оставалось в Средней Азии и на Северном Кавказе. Поворот от политики военного коммунизма к нэпу поставил вопрос об источниках снабжения вооруженных сил и о порядке такого снабжения.
Переход флота на мирное положение осложнялся вопросом о его дальнейшей судьбе. В очередной раз, в эпоху экономической разрухи, появлялось сомнение в необходимости существования полноценных морских сил нашей страны. Основная сложность заключалась в вопросе об источниках финансирования флота и о распределении скудных бюджетных средств между флотом и сухопутной армией[958].
Надо учитывать то обстоятельство, что вопрос о возрождении флота не сводился к технической проблеме изыскания средств на строительство и ремонт кораблей и на содержание личного состава. Расходы на полноценный флот должны были составить такую астрономическую сумму, что для ее оправдания требовались особые политические соображения. Действительно, если бы руководство СССР поставило на повестку дня вопрос об экспорте революции путем военного похода в Европу или другие сопредельные страны, флот должен был бы сыграть в этих условиях существенную роль. Достаточно вспомнить, что основной объем военных грузов во время советско-польской войны Польша получала по морю через Данциг, так как Германия отказывалась пропускать в Польшу военные грузы. Если бы Балтийский флот был достаточно силен для организации блокады этого единственного польского порта, победа Красной Армии под Варшавой стала бы очень вероятной.
С другой стороны, специфика военно-морских сил состоит в достаточно большой свободе маневра ими. Это приводит к тому, что не только слабый, но даже средней силы флот, как правило, не соответствует задачам, стоящим перед великой державой. Другая великая держава, обладающая более сильным флотом, при определенных условиях может перебросить его в любой уголок мирового океана и захватить господство на море даже у берегов другого континента. В конкретной ситуации 20-х годов это означало, что Великобритания и Франция могут ввести свои корабли в Балтийское и Черное моря и, базируясь на хорошо оборудованные порты зависимых от них государств Прибалтики и Финляндии, делать здесь едва ли не все, что угодно. Слабые советские военно-морские силы не смогли бы дать им достойный отпор. Японский флот на Дальнем Востоке находился в еще более благоприятных условиях – ведь красные военно-морские силы на Тихом океане полностью отсутствовали. Для оказания эффективного противодействия английскому, французскому или японскому флотам требовалось иметь флот, по меньшей мере, сравнимый с флотами этих сильных морских держав, причем на каждом из изолированных морских театров. Единственной альтернативой строительству мощного (и фантастически дорогого) флота было создание «москитных» сил – подводных лодок, торпедных катеров, минных заградителей, которые во взаимодействии с береговой артиллерией и авиацией, при наличии подготовленного личного состава и оборудованных баз, могли оказать противнику сильное сопротивление и прикрыть побережье, но, конечно, не смогли бы разгромить морские силы врага. Впрочем, о дискуссиях сторонников «океанского» и «москитного» флотов можно написать не одно исследование.
После окончания Гражданской войны у многих руководителей советского морского ведомства возникла иллюзия, что руководство страны, движимое идеей мировой революции, пойдет на строительство сильного линейного флота. В принципе, политическое руководство СССР могло выбрать курс на непосредственное военное вмешательство в дела соседних государств. В историографии принято связывать такой курс с именем Л. Д. Троцкого. На наш взгляд, весьма важно, что как раз глава советских вооруженных сил и стал, вольно или невольно, главным трубадуром «экспорта революции». Однако комплекс многообразных причин, не последнее место среди которых занимала экономическая разруха в Советской России, привел к отказу от активной внешней политики. Следовательно, отпадал вариант немедленного усиления военного флота[959]. Это не означало, что для военных специалистов терялась возможность влияния на высшее руководство страны. Как отмечал О.Н. Кен, «в новых политических условиях молодая военная стратегия обладала двойными притязаниями – претензией на воплощение важнейших традиционных интересов государства и на определение практических приготовлений к “новому туру войн и революций”»[960].
В конкретных исторических условиях перед советским руководством снова встал вопрос о принципах военного строительства, который в определенной степени имеет характер общий для государств с любым социально-политическим строем. Вопрос об устройстве вооруженных сил Советской России вновь начал активно дебатироваться, когда Гражданская война стала близиться к завершению[961]. Специфика этого спора состояла в том, что кроме традиционных антагонистов – профессиональных военных и чиновников финансового ведомства, в нем принимали участие видные деятели РКП(б), опиравшиеся в своих проектах на идеи, заложенные в программе большевистской партии. Вопрос о замене регулярной армии всеобщим вооружением народа поднимался в программах почти всех европейских социал-демократических партий начала XX в. В программе-минимум РСДРП 1903 г. также содержался пункт о необходимости замены «постоянного войска всеобщим вооружением народа»[962].
VII Съезд РКП(б) в марте 1918 г. в резолюции «О войне и мире» указал на необходимость «всестороннего, систематического, всеобщего обучения взрослого населения без различия пола военным знаниям и военным операциям»[963]. 22 апреля 1918 г. был издан декрет ВЦИК о всеобщем военном обучении, который стал первым шагом по организации армии на милиционных началах. Через два дня в составе Управления военно-учебных заведений был создан Центральный отдел всеобщего военного обучения. В январе 1919 г. этот отдел был преобразован в Главное управление всеобщего военного обучения и формирования Красных резервных частей (ГУВВО). Летом-осенью того же года была развернута сеть территориальных кадров Всевобуча[964].
В резолюции VIII Съезда РКП(б) по военному вопросу (март 1919 г.) проблема перехода к всеобщему вооружению народа была скорректирована, но осталась руководящей идеей военного строительства: «Отбрасывая на ближайший исторический период так называемый всенародный (выделено в документе. – К.Н.) характер милиции, как он значился в нашей старой программе, мы отнюдь не порываем с программой милиции как таковой. […] Милицию мы переносим на классовые основы и превращаем ее в советскую милицию. Очередная программа работы состоит, следовательно, в создании армии рабочих и крестьянской бедноты на основе обязательного обучения военному делу внеказарменным, по возможности, путем, т. е. в условиях, близких к трудовой обстановке рабочего класса. […] Можно считать теоретически неопровержимым, что самую лучшую армию мы получили бы, создавая ее на основе обязательного обучения рабочих и трудовых крестьян в условиях, близких к их повседневному труду […] К такой именно армии мы идем, и раньше или позже мы к ней придем»[965].
IX Съезд РКП(б) (март-апрель 1920 г.) вынес специальную резолюцию «О переходе к милиционной системе», где разъяснялись и конкретизировались положения, принятые на предыдущем съезде, подчеркивалась необходимость тесной привязки организации армии к производственным районам (см. Приложение 28)[966]. Практически к проведению милиционного принципа в РККА удалось приступить только с августа 1923 г., когда десять стрелковых дивизий были переведены на милиционные начала[967].
Среди большевиков, стоявших в годы Гражданской войны у руководства вооруженными силами было много убежденных сторонников милиционной системы. Одним из самых преданных паладинов милиционной армии был Н.И. Подвойский, безуспешно отстаивавший эту идею весной 1918 г. и впоследствии не изменивший своих взглядов. Характерно его выступление на Втором Всероссийском съезде политработников в декабре 1920 г., где Н.И. Подвойский оппонировал главному докладчику И.Т. Смилге.
По наблюдению последнего, «комплектованные из “земляков” части хорошо дрались на чужой стороне. Но на родине они никуда не годились. Солдата тянуло к хате, и он дезертировал и во время наступления, и во время отхода, не желая расставаться с домом»[968]. И.Т. Смилга выступал не только против милиционной армии, но и против территориального принципа укомплектования, который может существовать и в кадровой армии (например, территориальный принцип комплектования существовал в германской и австро-венгерской, французской, итальянской армиях в XIX – первой половине XX в.). Н.И. Подвойский возражал И.Т. Смилге, оперируя умозрительными построениями. Он полагал, что подготовленную армию может дать «только милиционная система», при которой «совершенно отсутствует муштра, а происходит нормальное воспитание – и физическое, и культурное, и техническое – юношей от 16 до 18 лет и притом не в одиночку, а массовое» и без отрыва от производительного труда. «Наше военное строительство должно быть построено на массовом вовлечении в работу всех трудящихся при помощи наших партийных и профсоюзных организаций»[969], – отмечал Н.И. Подвойский.
Ф. Энгельс в одном из писем К. Марксу еще в 1868 г. пришел к отрицанию чисто-милиционной армии как практического мероприятия. Он писал: «Американская война (Гражданская война в США. – К.Н.), где милиция была у обеих сторон, доказывает только, что милиционная система требует совершенно неслыханных жертв деньгами и людьми именно потому, что организация существует только на бумаге. Каково пришлось бы янки, если бы вместо южной милиции им противостояла бы постоянная армия в несколько сот тысяч человек? Прежде чем Север успел сорганизоваться, они оказались бы уже в Нью-Йорке и Бостоне и […] продиктовали бы мир […] самое главное – это хорошие офицеры и доверие людей к офицерам, – то и другое при милиционной системе совершенно недостижимо! […] Только со времени введения оружия, заряжающегося с казенной части, с чистой милицией по-настоящему покончено. Это значит, что любая рациональная военная организация не может не представлять собой нечто среднее между прусской и швейцарской системой, – но что именно? Это зависит в каждом отдельном случае от обстоятельств. Только коммунистически устроенное и воспитанное (курсив Ф. Энгельса. – К.Н.) общество может очень близко подойти к милиционной системе, но и то полностью не достигнет ее»[970]. Говоря о «швейцарской» системе, Ф. Энгельс имел в виду чисто-милиционную армию, кадры которой в мирное время ничтожны, а военнообязанные призываются лишь на короткие сборы, а под «прусской» он имел ввиду кадровую регулярную армию, со сравнительно длинными (2-3 года) сроками действительной службы.
Однако, какие бы споры ни вызывал милиционный принцип построения армии, проблема применимости милиционных начал к флоту в любом случае следовало решать отдельно. Если вопрос о переводе сухопутной армии на милиционные начала после окончания гражданской войны в России был сравнительно ясен – здесь требовалось быстрое и радикальное сокращение числа военнослужащих, то с флотом ясности было значительно меньше. Нетрудно заметить, что о военно-морских силах в резолюциях партийных съездов практически ничего не говорилось, поскольку все внимание было приковано к сухопутной армии, а принципы, предложенные для строительства сухопутных сил, считались применимыми для флота. С одной стороны, флот был значительно малочисленнее армии, составляя менее 2% численности вооруженных сил. Казалось бы, что это обстоятельство делало не столь актуальным его быстрое сокращение. С другой стороны, корабельный состав флота за годы Гражданской войны резко уменьшился, что требовало соответствующего сокращения личного состава, особенно после ликвидации большинства речных и озерных флотилий. Кроме того, Кронштадтское восстание 1921 г. заставило задуматься о политической благонадежности моряков, а тяжелое состояние экономики поставило вопрос о возможности поддержания хотя бы минимального состава флота. Проблема перехода морского ведомства на милиционную систему комплектования осложнялась планами объединения Военного и Морского комиссариатов в единый наркомат. Хотя Реввоенсовет и объединял формально оба ведомства, но фактически их аппараты были самостоятельны.
К весне 1921 г. РККФ насчитывал свыше 96 тысяч человек[971], тогда как перед началом Первой мировой войны на флоте служило 35 тысяч человек, а летом 1917 г. флот насчитывал более 150 тысяч матросов и офицеров[972] (увеличение в 4,3 раза, сокращение к 1921 г. в 1,6 раза). Примерно та же тенденция наблюдалась и в армии – до мобилизации она состояла из 1423 тысяч солдат и офицеров[973], к лету 1917 г. армия увеличилась до 7400 тысяч человек[974], весной 1921 г. численность РККА составляла на бумаге 5500 тысяч человек[975] (сначала увеличение в 5,2 раза, затем сокращение в 1,3 раза).
Осенью 1920 – весной 1921 г. в морском ведомстве действовал целый ряд комиссий и совещаний, которые вырабатывали основы перехода флота на мирное положение. В центре их внимания стояли вопросы о применимости милиционной системы к флоту и о противодействии идеям поглощения морского комиссариата военным ведомством. Несмотря на изменение названий комиссий и корректировку их состава, они работали приблизительно в одном направлении, и у руля их стояли одни и те же люди.
Осенью 1920 г. начала работу «Комиссия по выработке оснований при переходе Морского комиссариата на мирное положение» под председательством известного военно-морского теоретика, автора ряда печатных работ М.А. Петрова (бывший капитан 1 ранга, начальник Оперативного управления Морского штаба Республики, многолетний сотрудник Морского Генерального штаба). В комиссии работали авторитетнейшие руководители морского ведомства. Среди них – опытные сотрудники МГШ: Б. И. Доливо-Добровольский (бывший капитан 1 ранга и начальник морской разведки), Л. Г. Гончаров (бывший капитан 1 ранга и начальник Оперативного отдела МГШ), Е.Н. Смирнов (бывший мичман, начальник Мобилизационно-экономического отдела МГШ), начальник Главного управления кораблестроения бывший генерал-майор С.О. Барановский, его заместитель Д.Н. Уайт, опытные командиры кораблей бывшие капитаны 2 ранга М.П. Арцыбушев и С. А. Паскин, бывший старший лейтенант П. А. Подобед. В комиссию входил также бывший начальник ОГК бывший контр-адмирал С.И. Фролов.
В комиссию входил также старый большевик К. А. Гайлис, комиссар Морского штаба Республики – после смерти И.Д. Сладкова в апреле 1921 г. он станет комиссаром при командующем всеми морскими силами Республики, а также М.К. Сафронов, Д. Нечаев, К. Кросавский и П.Я. Жабарин. В ряде заседаний участвовал бывший капитан 2 ранга Е.Е. Меньшов[976] и бывший генерал-майор, профессор Военно-юридической академии А.М. Добровольский, поступивший в МГШ после демобилизации русской армии в начале 1918 г.[977]
О роли, которую играли в морском ведомстве в 20-е годы М.А. Петров и Б.Б. Жерве (о нем речь впереди), хорошо сказал командующий Черноморским флотом И. К. Кожанов на заседании Военного совета при наркоме обороны СССР 1 июня 1937 г. Он вспомнил, как в свое время считали, что «лучшими людьми, которые могут возродить флот и управлять флотом, являются Петров, Тошаков, Жерве»[978]. Правда, в контексте 1937 г. это воспоминание носило негативный смысл, тем не менее оно характерно.
18 октября 1920 г. состоялось первое заседание комиссии под председательством М.А. Петрова[979]. Перед ней была поставлена задача разработать «проект перехода флота на мирное положение в связи с введением в армии милиционной системы»[980]. В основу работы комиссии была положена «записка с основными тезисами», автором которой, вероятно, был М.А. Петров, но в руководстве Морского комиссариата не было ясности в определении задач данной комиссии. М.А. Петров сразу же заявил коллегам, что он переговорил с начальником Штаба командующего Морскими силами Республики Б. С. Радзиевским, «чтобы выяснить, что конкретно требуется от комиссии, но не получил достаточно определенных указаний и вопрос, по видимому сводится практически к тому, чтобы подвести его к какой-то идейной основе…»[981]. Другими словами, комиссию выпустили в «свободное плавание», надеясь, что она представит какие-нибудь соображения относительно милиционной системы.
М.А. Петров считал, что необходимо, разработать принципиальную программу строительства флота и морского ведомства, и подвести «идейное обоснование под существующий наш Морской комиссариат»[982], поскольку ему грозило присоединение к военно-сухопутному ведомству.
Б.И. Доливо-Добровольский оказался морским начальником, наиболее осведомленным о намерениях сухопутного командования, поэтому несколько раз на различных заседаниях информировал своих коллег о положении «на сухопутном фронте». Незадолго до описываемых событий он случайно узнал о подготовке в сухопутном ведомстве проекта милиционной системы и слияния военного и морского ведомств. Б. И. Доливо-Добровольский донес об этом по начальству и «оказался» членом «тамошней комиссии» по разработке этого вопроса. Одновременно была создана и «наша комиссия», то есть комиссия под председательством М.А. Петрова. Б.И. Доливо-Добровольский рассказал сослуживцам о том, что в Главном управлении военно-учебных заведений были созданы две комиссии под председательством А. А. Брусилова. «В этих комиссиях огромное большинство офицеров бывшего Генерального штаба высказалось, что они не понимают, что такое милиционная система, и на последнем заседании договорились о том, что не могут выработать милиционной системы»[983]. Вместе с тем была высказана просьба, чтобы «Правительство»[984] создало эту комиссию в качестве самостоятельного подразделения, а не при Всевобуче. На заседании прозвучали слова: «Мы, как военные специалисты, компетентно отвечаем, что такое армия, но не компетентны ответить, что такое милиционная армия. Это вызвало страшное волнение, и в следующее заседание явился Подвойский и указал, что эта комиссия компетентна решить этот вопрос, что они сами не могут дать ответа – что такое милиционная армия, а мы – военные специалисты, не только компетентны ответить, что такое армия, но и что такое милиционная армия, вместе с тем он ответил, почему нас собрал Всевобуч – что Ленин дал это указание и рассчитывал, что это будет проведено при Всевобуче. Этим вопрос, конечно, был исчерпан»[985].
Н.И. Подвойский был горячим сторонником милиционной армии и весной-летом 1918 г. даже пытался провести решение об организации особой «тер-армии» (то есть территориальной армии) в противовес «генеральской» Красной Армии, которая начала перестраиваться на регулярных началах. Вполне естественно, что именно Н.И. Подвойский осенью 1920 г. организовал проработку проектов милиционной армии при Всевобуче. Вместе с тем характерно и то, что наученный опытом Гражданской войны Николай Ильич уже не брался сам определять, как надо строить милиционную армию. Военные специалисты были настроены против милиционного принципа вообще, считая, что таким путем сильную армию построить невозможно. Однако ссылка Н.И. Подвойского на авторитет В.И. Ленина оказалась решающей, хотя остается не до конца понятным, в какой форме и почему В.И. Ленин отдал такое распоряжение и отдал ли он его вообще? Право сомневаться в том, что Н.И. Подвойский получил в данном случае категорическое указание В.И. Ленина, нам дает эпизод из его воспоминаний, который рисует Николая Ильича как ненадежного мемуариста. По словам Н.И. Подвойского, В.И. Ленин 27 октября 1917 г. единоличным решением назначил его четвертым комиссаром по военным и морским делам в дополнение к избранным Вторым Съездом советов П.Е. Дыбенко, Н.В. Крыленко и В. А. Антонову-Овсеенко[986]. В действительности это событие не имело места, и Николай Ильич действовал в ранге заместителя народного комиссара по военным делам[987].
В военном ведомстве, кроме комиссий, вырабатывавших проекты перехода на милиционную организацию армии в апреле 1920 – феврале 1921 г. существовала еще и редакционная коллегия по созданию сборника «Два года Красной Армии», в состав которой были включены крупные военные работники, в том числе и Б.И. Доливо-Добровольский, высказавшийся в январе 1921 г., например, так: «интернациональным стремлениям должно предшествовать развитие национального патриотизма»; пока еще «идеалы интернационализма мертвы для масс. Поэтому, прибегая при организации армии РСФСР к принуждению, […] воодушевляющую идею приходится заменять воздействием РКП»[988].
Таким образом, у Б.И. Доливо-Добровольского было много возможностей для обсуждения с видными деятелями военного наркомата волновавших их вопросов, как в официальной, так и в неформальной обстановке. Он побывал на совещании у начальника Главного управления всеобщего военного обучения и формирования Красных резервных частей Н.И. Подвойского, где присутствовали «военные ученые и деятели Москвы»[989], включая бывшего начальника штаба «Командующего армиями» (видимо, имеется в виду М.Д. Бонч-Бруевич, который летом 1919 г. занимал пост начальника ПШ РВСР, либо его предшественник на этом посту Ф.В. Костяев)[990]. Один из участников совещания, бывший генерал-майор А.М. Валуев, «в специальной комиссии под его председательством разработал схему управления Военным комиссариатом на милиционной основе»[991]. Эта схема предусматривала объединение военного и морского ведомств, создание единого Генерального и Главного штабов и единого Главного управления снабжения армии и флота. Б.И. Доливо-Добровольский решительно возражал против подобной идеи, ссылаясь на «авторитеты». Он заявлял, что «моряки будут против этой схемы бороться самым категорическим образом»[992]. Ему ответили, что желательно было бы, чтобы «мор[ское] ведомство] обосновал[о] свое существование в связи с новым государственным устройством, чтобы слить воедино военные операции страны с трудовыми процессами, разработал бы схему своей организации в соображении с новыми идеями устройства вооруженных сил Республики»[993]. Кроме того, на совещании сам Н.И. Подвойский высоко оценил будущую роль флота, заявив, что «в настоящее время РСФСР представляет кадр для всемирной революции, что эпоха войн не кончилась, и что мы должны перейти на вопрос подготовки у себя кадра для войн рабочего класса (вместо замененного слова «продкласса». – К Я.), (далее зачеркнуто до конца цитаты. – К.Н.) и должны иметь очень большой кадр, потом этот кадр инструкторов должен быть переброшен за пределы РСФСР, и только всеобъемлющий флот даст нам [возможность?] этот кадр [перебросить?]»[994]. При правке заключительная часть фразы была вычеркнута, видимо из-за нежелания отрываться от прозаической почвы, на которой стояла комиссия под председательством М. А. Петрова.
В военном ведомстве обсуждалось несколько проектов, созданных в Полевом штабе РВСР, во Всевобуче и «еще несколько», «но ни один из этих проектов не был одобрен, потому что относительно милиционной системы в настоящее время нет сложившегося твердого определенного мнения»[995]. В основу всех проектов были положены тезисы IX Съезда РКП(б). «Сегодня выяснилось, что о переходе к чисто милиционной системе не может быть и речи, будет смешанная [система], потому что по пространству нашего государства невозможно на [милиционной] армии остановиться, нужны какие-то прикрывающие части, возможно, построенные на каких-то особых началах. Флот, несомненно, является такой прикрывающей частью, потому комплектование флота должно быть совершенно особенным, должно как-то связываться с милиционной системой, как и будут связываться с ней те части, которые будут стоять на границе»[996].
В сущности говоря, позиция, о которой рассказывал своим коллегам Б. И. Доливо-Добровольский, была в развернутом виде сформулирована Л. Д. Троцким несколько недель спустя на VIII Съезде Советов 29 декабря 1920 г. Председатель РВСР тогда четко выразил взгляды, к которым пришло военное ведомство в результате дискуссии осенью 1920 г. «Нам необходимо, – говорил Л.Д. Троцкий, – сокращая армию, переходить к созданию новой системы построения армии (здесь и далее выделение в оригинале. – К.Н.). Мы будем к ней переходить, товарищи, со всей осторожностью, опираясь на тот опыт, который мы накопили за три года жестоких боев, неудач и побед. Мы не имеем возможности уже сегодня, уже сейчас демобилизовать всю армию. Мы должны иметь страховку против возможных врагов. И эта страховка должна быть достаточно сильна, для того чтобы выдержать первый удар, который нам попытались бы нанести внезапно, чтобы нас застигнуть врасплох. Эта страховка должна быть достаточно сильна, чтобы мы успели в случае опасности поднять тяжелые резервы из среды рабочих и крестьян, прошедших необходимую милиционную выучку. Чем будет определяться соотношение и какова будет пропорция между нашими полевыми частями и между нашими будущими молодыми милиционными частями? Это понятно каждому из нас. Пропорция эта будет определяться тем, в какой мере мы будем ограждены от наших врагов, от угрозы прямого вероломного и хищного удара. И чем более мировое положение Советской Республики и международного рабочего класса будет крепнуть, тем меньше нам понадобится страховка в виде полевых частей, и тем смелее и тверже мы придем к демобилизации наших возрастов. Мы говорим об этом условно. Мы говорим, что, если обстановка позволит, мы это сделаем. Здесь есть элемент неопределенности, которая вызвана не нашей нерешительностью, а неопределенностью мировой обстановки, – и наш долг, если вы подтвердите это, и особенно ваш долг, делегаты флота и армии, разъяснить каждому отсталому солдату-красноармейцу, что означает наше заявление о том, что мы не сможем демобилизоваться, если будет в неблагоприятную сторону изменяться мировая обстановка»[997]. В своем выступлении Л.Д. Троцкий сформулировал идею сочетания кадровых («полевых») и территориально-милиционных частей. При этом он считал возможным, по мере разрядки международной напряженности, увеличение числа милиционных и сокращение числа кадровых частей, но о чисто-милиционной армии речи не было.
На очередном заседании комиссии М. А. Петрова, 15 ноября 1920 г., Б.И. Доливо-Добровольский поведал о том, как он протестовал и вел частные разговоры с руководителями сухопутной армии, в частности с А. А. Брусиловым и Н.М. Потаповым. Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов (1853-1926) достаточно известен, в Первую мировую войну он командовал армией, Юго-Западным фронтом. Мировую известность ему принесло летнее наступление Юго-Западного фронта в 1916 г., вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв». Весной 1917 г. он был верховным главнокомандующим, а в 1923-1924 гг. занимал пост инспектора кавалерии РККА. Генерал-лейтенант царской армии Николай Михайлович Потапов (1871-1946) около пятнадцати лет был военным атташе в Австро-Венгии и Черногории, затем служил в ГУГШ, в 1917 г. был генерал-квартирмейстером (по современной терминологии – начальником оперативного управления), а затем исполнял обязанности начальника ГУГШ. Будучи много лет связан с военной разведкой как военный агент за рубежом, Н.М. Потапов, видимо, быстрее своих коллег ориентировался в политической ситуации. По свидетельству видного деятеля ВЧК М.С. Кедрова, Н.М. Потапов по собственной инициативе вступил в контакт с большевиками еще летом 1917 г.[998] После Октября Н.М. Потапов занимал должность управляющего делами Наркомвоена, сотрудника военно-исторической комиссии, председателя Военного законодательного совета (с июня 1920 г.), помощника главного инспектора Всевобуча (с ноября 1921 г.), помощника главного начальника Всевобуча (с июля 1922 г.)[999]. Затем Н.М. Потапов находился на преподавательской работе, в 1936 г. получил звание комбриг и умер своей смертью[1000].
А.А. Брусилов и Н.М. Потапов говорили в частных беседах Б. И. Доливо-Добровольскому: «Дайте нам такой клин, который мы могли бы вогнать в нашу систему, если Вы нам ничего не дадите, тогда конечно, пройдет созданная нами система, которая нам представляется нужной; кроме того, выясняется второе обстоятельство, что большинство из политических деятелей – сам Подвойский и большинство офицеров Генштаба вполне охотно присоединились ко мнению о том, что милиционная система для флота вовсе неприменима; мы это понимаем, говорили они. Я же это (так в тексте. Неясно, идет речь о А. А. Брусилове или о Н. М. Потапове. – К.Н.)» делал провокационно, хотя уже имел выработанный принцип, что она (милиционная система. – К.Н.) у нас принимается условно»[1001]. Отсюда, по мнению Б.И. Доливо-Добровольского, вытекают два варианта поведения руководства флотом. Первый вариант – флот полностью отказывается от милиционной системы и участия в трудовом процессе, следовательно сохраняет независимость от армии. Второй – милиционная
система принимается морским ведомством условно, то есть «мы вливаем в себя всю народно-хозяйственную отрасль морского дела – рыболовство, промыслы и торговый флот, но, конечно, не Внешторг, как это я слышал здесь на днях, что совершенно невозможно по политическим условиям»[1002]. В итоге, создается «всеобщее Адмиралтейство» и флот опять-таки освобождается от угрозы слияния с армией.
Участник совещания К.А. Гайлис заявил, что вопрос о судьбе флота не стоит, он должен существовать, даже если Советская Россия откажется от регулярной армии. Он пояснил, что IX Съезд партии ставил вопрос не о флоте, а об армии, и что этот съезд происходил в момент «увлечения трудовыми армиями»[1003], и именно в этом духе надо понимать его резолюцию. Он полагал, что милиционная система совершенно неприменима к флоту. Это заявление имело особый вес, если учесть, что К.А. Гайлис был членом РСДРП(б) с 1906 г., а в 1920 г. совмещал работу в морском ведомстве с членством во ВЦИК, а также в Кассационном и Верховном трибуналах ВЦИК[1004]. Естественно, что К.А. Гайлис не мог не рассматриваться присутствующими как представитель верховной власти.
Уже на первом заседании комиссии М. А. Петрова выяснилось мнение ее участников по обсуждаемым вопросам (приводится в окончательной редакции):
– «Флот должен существовать даже в том случае, если правительство откажется от создания регулярной армии;
– Флот не может ни разоружаться, ни оставаться в том состоянии, в каком он пребывает в настоящее время: флот должен быть воссоздан;
– Флоту должна быть предоставлена самостоятельность в пределах его создания и обучения;
– Морской комиссариат должен раздвинуть рамки своей деятельности путем привлечения в экономический оборот страны;
– В России все морские ресурсы ограничены средствами военно-морскими, почему надлежит пересмотреть перечень тех потребностей и деятельности, которые надлежит взять и ввести в Морской комиссариат;
– Трудовая задача для боевых судов флота будет задачей второстепенной и экономическая отрасль должна выявиться на них как побочная деятельность;
– Милиционная система, как система комплектования флота, к каковому не применима полностью, однако необходимо выработать правила прохождения службы некомсоставом флота, гарантирующую отличную подготовку военморов и совмещающую в себе условие всемерного сокращения срока службы;
– Что окончательная задача комиссии – схема конструкции Морского комиссариата»[1005].
Позднее, 19 ноября, на четвертом заседании комиссии М.А. Петрова, происходила правка стенограмм предыдущих заседаний. В частности, были отредактированы пункты 3,4 и 5 решений, принятых на первом заседании. Пункт третий: «Флоту должна быть предоставлена самостоятельность в пределах его создания и обучения» был перередактирован по предложению Б.И. Доливо-Добро-вольского и приобрел существующий вид. Ранее в этом пункте, видимо, перечислялись конкретные боевые и трудовые задачи флота. Пункт 4-й было решено вычеркнуть, а 5-й, ставший теперь 4-м, изложить в редакции, предложенной И.Е. Хвойником: «Морской комиссариат должен раздвинуть рамки своей деятельности путем привлечения в экономический оборот страны», причем М.А. Петров предлагал другой вариант: «Необходимо аппарат Морского Комиссариата приспособить к выполнению задач, упомянутых в пункте третьем, то есть не только военных, но и трудовых», но его предложение не прошло[1006].
Самой интересной на данном этапе обсуждения была идея подчинения торгового судоходства Морскому комиссариату. Эта идея была вполне естественна и опиралась на мировой опыт. Так, в Италии торговое судоходство контролировало одно из подразделений Морского министерства, в Германии во время Первой мировой войны была организована ловля рыбы в Северном море силами тральщиков военного флота и т. д. После доклада Д.Н. Уайта о применении «трудового начала» на флоте, было решено создать подкомиссию для разработки этого вопроса под председательством С.О. Барановского[1007].
После доклада начались прения, которые М.А. Петров пытался удержать в рамках повестки дня – вопрос о милиционной системе вообще и вопрос о принципах комплектования флота[1008]. Участники заседания все время сбивались на обсуждение конкретных условий прохождения службы, из-за чего С.И. Фролов предложил этот вопрос «сталкивать» в специальную подкомиссию, образованную тут же во главе с М.П. Арцыбушевым[1009]. С.И. Фролов несколько дополнил основного докладчика, пояснив, что по мысли Всевобуча «в будущем конечная цель – вооруженный народ». Идея сторонников милиционной армии состоит в том, чтобы разделить территориальные округа на призывные округа и тем самым прийти к территориальному комплектованию каждого подразделения. «Эта работа еще не закончена, они еще не знают по каким признакам делить: по заводским, фабричным, земельным… Тут вместе [с тем] появляется трудармия лиц до сорокадевятилетнего возраста»[1010]. С.И. Фролов отмечал, что идея трудового использования флота может быть реализована в торговом флоте и на технически сложных предприятиях.
В ходе обмена мнениями выяснилось, что у С.И. Фролова более оптимистическая точка зрения на прилив добровольцев на флот, чем у М.П. Арцыбушева. В связи с проблемой поиска кадров для флота М.А. Петров поставил вопрос о возможности использовать «идею морской записи, которая существует три столетия»[1011]. Речь шла о созданной во Франции в XVII в. системе, при которой население приморских местностей или связанное с морем по своей хозяйственной деятельности освобождалось от призыва в сухопутную армию, но должно было служить на флоте. В XIX в., когда в сухопутной французской армии срок службы был 5-7 лет, в «морскую запись» стремились попасть многие, так как срок основной службы на флоте был всего 3 года, а на дополнительную трехлетнюю службу практически не призывали. Такие короткие по меркам XIX в. сроки службы были возможны, ибо предполагалось, что матросы придут на боевые корабли, уже умея обращаться с парусами и веслами. К началу XX в. специфика «морской записи» практически исчезла, просто французский флот продолжал комплектоваться по традиции призывниками, жившими у моря[1012].
Возражая М.А. Петрову, Б.И. Доливо-Добровольский предполагал, что скорее всего флоту откажут в создании целого приморского округа комплектования с многочисленными заводами, «потому что они сами в основу милиционной системы кладут именно заводы, где они будут приготовлять инструкторов, которые будут идти в губернии земледельческие»[1013]. «Я знаю, что они (руководители сухопутной армии. – К.Я.) хотят все заводы взять себе именно в качестве инструкторов с точки зрения политической»[1014]. С. А. Паскин предложил именовать призываемых на службу «старым словом “ратник”», а добровольцев – «волонтерами». М.А. Петров возразил: «Нет, это веет очень старым режимом, но сейчас мы не настаиваем на терминах. Что же касается волонтера – это флотское название»[1015]. Вопрос об источниках комплектования, судя по всему, повис в воздухе.
В заключение М.А. Петров предложил Оперативному управлению Морского Генерального штаба разработать некоторые вопросы и подготовить их к следующему заседанию.
Второе заседание комиссии М.А. Петрова произошло 27 октября в 16 часов[1016]. М.А. Петров доложил о милиционной системе во флоте. Он указывал на невозможность применения ее в морском ведомстве в полном объеме, в силу того, что здесь должны служить специалисты, знакомые со всеми техническими новинками. Подготовка флотских специалистов занимает длительное время, при коротких сроках службы будет невозможно их использовать в практической деятельности. На флоте существуют специальности, «для которых нужны выборные люди, обладающие определенными талантами (наводчик, дальномерец, рулевой)».[1017] М.А. Петров считал необходимым положить в основу комплектования флота некомсоставом принципы сокращения срока службы и подбора призывников с подходящими гражданскими специальностями. Личный состав должен быть разделен на два «разряда»: кадровый («специалисты-профессионалы, инструкторы-руководители») и переменный. Минимально допустимым сроком действительной службы докладчик считал полутора-двухгодичный, который позволял затратить на обучение до одного года и от полугода до года еще оставалось на «применение знаний на практике». По прошествии полутора-двух лет военмор должен был три-три с половиной года состоять в резерве, проходя ежегодно в течение семи месяцев, с 1 марта по 1 октября, «повторный курс» на том же корабле, на котором он служил. Затем военнообязанный на три года переходил в резерв 1 разряда, а на следующие три года – в резерв 2 разряда. Общий срок пребывания на действительной службе составлял бы от трех с половиной до четырех лет, что было лишь немногим меньше дореволюционного срока службы, срок пребывания в запасе составил бы 6 лет, и общий срок службы равнялся бы 10 годам – ровно столько же, сколько и в дореволюционное время. Разделение действительной службы на два периода (собственно действительная и резерв), такое же, как было принято позднее в милиционных частях РККА, наводит на мысль о том, что М.А. Петров был в курсе разработок своих сухопутных коллег. Отличие состояло лишь в значительно более длинных по сравнению с сухопутной армией сроках как первоначальной службы (периода обучения), так и «повторного курса». Источниками комплектования кадрового состава флота, по мысли М. А. Петрова, должны были служить «добровольцы по всеобщей морской записи», а для переменного состава, в первую очередь, «точно и поименно названные заводы», во-вторых, морские и рыболовные промыслы, в третьих – торговые моряки и, в последнюю очередь, определенные территории[1018]. В данном случае налицо попытка совместить зарубежную и русскую дореволюционную практику.
В конце октября – первой половине ноября 1920 г. в морском ведомстве сформировалось представление о дальнейшей тактике поведения, для отстаивания своей ведомственной независимости. Появляется идея создания «Всеобщего Адмиралтейства», которое должно включать в себя руководство военным, торговым, рыболовным флотом, пограничной охраной, гидрографической, маячной, лоцмейстерской службами, словом, полностью охватывать все виды деятельности, связанные с морем и мореплаванием. В такой форме надеялись привить флоту «трудовое начало». Идея включения определенных промышленных предприятий в военное ведомство приобрело реальные очертания несколько позднее, летом 1921 г., когда было создано «кустовое комбинированное хозяйство Московской губернии»[1019], однако это мероприятие проводилось исключительно в рамках военно-сухопутного ведомства.
Симптоматично, что третье заседание комиссии М.А. Петрова состоялось 15 ноября 1920 г. в кабинете коморси А.В. Нёмитца. Логично предположить присутствие командующего на этом совещании, хотя ни одной реплики А. В. Нёмитца в стенограмме и не зафиксировано. В повестку были вынесены вопросы[1020]:
– «о создании всеобщего Адмиралтейства;
– о включении экономической деятельности во флот (морской транспорт, пассажирское сообщение, эксплуатация морских кадров (недр[ов]? – К.Н.), правильное морское рыболовство, птицеводство (так в документе. М.б. имеется в виду птицеловство? – К.Н.), китовый, тюлений и др. промыслы;
– об обширном развитии морского научного естествознания;
– об организации охраны и контроля (таможенно-пограничной службы);
– об организации заводской деятельности, могущей обслужить Адмиралтейство».
На этом заседании председательствовал С.И. Фролов, хотя он и заявил, что «я председатель случайный»[1021]. Была избрана подкомиссия в составе М.П. Арцыбушева, И.Е. Хвойника, Б. И. Смирнова для разработки к следующему заседанию основных тезисов о введении милиционной системы на флоте и «по вопросу слияния аппарата управления флота с таковым аппаратом армии»[1022].
Пораженный планами военных, П.Я. Жабарин сказал, что «если это [поглощение морского ведомства военным] произойдет, наш морской комиссариат должен погибнуть»[1023]. Надо срочно искать выход, так как если предложения комиссии Всевобуча «пойдут вверх», «то впоследствии будет трудно, а возможно и поздно»[1024] что-либо менять. В комиссии Всевобуча, заявил П.Я. Жабарин, «оборудовано поглощение нашего комиссариата», а значит, надо обосновать его самостоятельность[1025]. С.И. Фролов пояснил, что происходит борьба Всевобуча и ГУВУЗа из-за различных проектов. «Мы видим, – говорил он, – что все гражданские организации весьма несимпатично относятся к милитаризации промышленности – Промвоенсовет говорит, что мы Вам будем поставлять людей – специалистов, говорит, что забота Моркома является только промышленность использ[овать], а не то что постройка судов, эллингов, портов – это не военное дело, этим ведают гражданские учреждения»[1026]. Б.И. Доливо-Добровольский вновь указал, что «они», то есть высшие руководители военного ведомства, собираются не всю армию переводить на милиционную основу, «они имеют в виду и создание регулярной армии на окраинах государства, а море есть тоже окраина государства»[1027]. Он присоединился к мнению С.И. Фролова, который считал, что «из соображений чисто канцелярской политики нам необходимо иметь два варианта»[1028]. И.Е. Хвойник заявил: нельзя будет предложить два взаимоисключающих варианта, надо составить один, причем он полагал, что «мы не сможем отстоять чисто регулярный флот»[1029]. Б.И. Доливо-Добровольский возражал ему, предлагая представить два варианта, причем второй, предусматривающий элементы милиционной системы на флоте, можно будет представить как жертву со стороны морского ведомства[1030].
П.Я. Жабарин задал вполне риторический вопрос: «Что думают сухопутные о флоте?»[1031], на который С.И. Фролов ответил, что они думают заполнить пропасть между флотом и армией. «Люди не понимают значения флота и просто рубили с плеча – подчинить и все кончено, тогда будет все соединено… Я думаю, что рисуют они это невозможным карикатурным способом»[1032].
Следующее, четвертое заседание комиссии было назначено на четверг, 18 ноября, но затем было перенесено на 19 ноября. Перенос вызван тем, что 18 ноября произошло согласительное заседание представителей Морского комиссариата и Главода о трудовом использовании Онежской флотилии. Представитель морского ведомства на этом заседании, Е.Е. Меньшов, сообщил, что было принято решение о том, что тральщики морского ведомства на Онежском озере будут в навигацию 1921 г. переданы Главоду на месяц, ибо на Свири навигация начинается на месяц раньше, чем на «Онозере» и таким образом тральщики успеют поработать на реке в системе Главода. М. А. Петров высказался, что «это образцовое решение»[1033]. Е.Е. Меньшов указал собравшимся на то, что «в директиве Главкома была разрешена Мордивизия»[1034], как на пример расширения функций морского ведомства. Действительно, Морская экспедиционная дивизия морских сил Черного и Азовского морей была сформирована по приказу командующего морскими силами Республики 12 августа 1920 г. в составе четырех морских полков двухбатальонного состава, одного кавалерийского полка, артиллерийской бригады и инженерного батальона. В боях за Мариуполь 27-29 сентября дивизия понесла большие потери и в начале ноября была расформирована[1035]. Некоторое время дивизией командовал И. К. Кожанов, командующий Черноморским флотом в 30-е годы. Каких-либо директив Главкома о Морской дивизии, относящихся к ноябрю 1920 г., нами не обнаружено[1036], поэтому полагаем, что Е.Е. Меньшов просто сослался на опыт существования такого соединения.
Вопрос о трудовом использовании флотилий обсуждался еще 1 февраля 1920 г. на заседании РВСР, причем командующему Морскими силами Е.А. Беренсу было поручено «разработать по этому поводу конкретные предложения»[1037]. На том же заседании РВСР предполагалось рассмотреть вопрос «о трудовом использовании 7-й армии», действовавшей против Юденича под Петроградом, но по невыясненным причинам этот вопрос был вычеркнут из повестки дня[1038].
На заседании 19 ноября, где вновь председательствовал М.А. Петров, Д.Н. Уайт (представлявший морское ведомство на совместном совещании с Главодом) должен был сделать доклад «Применение трудового начала на флоте»[1039]. Стенограмма этого заседания сохранилась не полностью[1040].
В своем докладе 19 ноября Д.Н. Уайт цитировал Л.Д. Троцкого и говорил: «Значит здесь он отчетливо и резко высказал мысль о морском транспорте, организации которого совершенно другие, и потому эксплуатация их должна быть особенной от эксплуатации других орудий транспорта»[1041]. Вывод, однако, был безрадостным для моряков: «Вряд ли удастся забрать мортранспорт из НКПС», с другой стороны, рыболовство уже находится в руках Главрыбы, только на гидрографию никто не претендует, хотя и в этой области есть конкуренты в лице некого «Плавучего института» и «Комитета Северных путей» (имелся в виду возникший весной 1920 г. в Омске Комитет Северного морского пути[1042]). В промышленности есть главки, которым подчинены заводы, но они бездеятельны. «Здесь поле деятельности [для изъятия предприятий в подчинение морского ведомства] очень широко»[1043]. Кроме того, у морского ведомства есть такое преимущество, как мастерские мореходных инструментов, которых нет у НКПС. Д. Н. Уайт предвидел «атаки» со стороны других ведомств на людей, имущество и материальные ценности морского ведомства.
Специфика положения морского транспортного флота в составе НКПС состояла в том, что Л.Д. Троцкий с 20 марта по 10 декабря 1920 г. был исполняющим обязанности наркома путей сообщения. С одной стороны, это облегчало проведение в жизнь идеи «забрать» морской транспорт из НКПС, но с другой Л.Д. Троцкий мог быть и не заинтересован в «растаскивании» Наркомата путей сообщения.
При обсуждении доклада И.Е. Хвойник занял традиционно пессимистическую позицию, считая, что все трудовые функции у Морского комиссариата заберут другие ведомства, и он останется ни с чем. М. А. Петров высказывался более оптимистично: прежде всего, у морского ведомства уже есть Байкальский «флот» и Западно-Двинская флотилия,
которые возят грузы и пассажиров. Это дает возможность «поплавать всем», следует брать сразу целые отрасли промышленности, чтобы не распылять силы. С.А. Паскин поделился воспоминаниями о деятельности Флотилии Северного Ледовитого океана в конце 1917 – начале 1918 г., когда два тральщика ежедневно ловили рыбу, а команда линкора «Чесма» исполняла «целый ряд работ по ремонту тральщиков и других судов, по проводке электричества, плетение сетей»[1044].
Ознакомившись с докладом Д.Н. Уайта о применении «трудового начала» на флоте, по предложению М. А. Петрова, было решено создать подкомиссию для разработки этого вопроса с задачей завершить работу в течение двух недель. М. А. Петров предложил включить в состав комиссии трех человек —Л. Г. Гончарова, Е.Е. Меньшова, И.Е. Хвойника, затем ее дополнили С.О. Барановским (председатель) и П.А. Подобедом. Комиссии вменялась в обязанность «разработка степени применимости трудового начала к флоту», причем «в виде конкретных указаний»[1045]. Результатом работы комиссии должна была стать записка, с которой предполагалось ознакомить Л.Д. Троцкого и Э.М. Склянского. Особое совещание (возможно, имеется в виду «Особое совещание для выработки схемы управления при переходе Морского комиссариата на мирное положение») и зачитать ее «у С.И. [Фролова] в академическом совете [Морской Академии]»[1046].
Затем был заслушан доклад М. П. Арцыбушева о работе подкомиссии по разработке «Основных тезисов по вопросам, связанным с введением милиционной системы в Армии, и по вопросу слияния аппарата управления Флота с таковой же в Армии»[1047]. Подкомиссия М.П. Арцыбушева предложила следующие тезисы:
1) флот находится на окраине государства, следовательно он наиболее уязвим;
2) трудовая задача армии – сельское хозяйство и промышленность, а флота – морские перевозки и судостроение;
3) по живой силе армия превалирует;
4) техники больше на флоте;
5) флот целиком является «прикрывающей частью». Быстрота мобилизации имеет неодинаковые последствия для флота и армии;
6) «действующий флот должен быть в постоянной боевой готовности», в соответствии с предыдущим пунктом;
7) на флоте необходима «непрерывная тренировка его личного состава в военно-морском искусстве»;
8) флоту необходимы кадры специалистов для обслуживания сложной техники;
9) для флота характерна длительность подготовки специалистов;
10) личному составу флота нужна «постоянная тренировка и выделение] талантов»;
11) основная масса кораблей должна иметь полный личный состав (что вытекало из пунктов 5 и 6);
12) флот должен остаться регулярным и в полной боевой готовности и после сокращения армии. Сверхсрочная служба должна быть добровольной и «должна быть обставлена целым рядом бытовых удобств»;
13) система управления флотом должна быть самостоятельной и обладать внутренним единством, «не допуская амальгамирования (искусственного слияния разнородных частей. – К.Н.) его органов управления с другими ведомствами»;
14) необходимо не подчинение или слияние армии и флота, а «синтез их в высшем органе, руководящем всеми Вооруженными Силами Республики».
М.А. Петров оценил доводы подкомиссии М.П. Арцыбушева как очень веские. Он заявил, что надо ругать «ошибочную экономию и принцип самого взгляда» на флот как на нечто второстепенное по сравнению с армией, «тем более, за большинством из нас в этом отношении богатейший опыт»[1048]. Полагаем, что М.А. Петров здесь намекал на споры руководителей армии и флота перед Первой мировой войной, когда на воссоздание погибшего в войне с Японией флота отпускались огромные средства, в то время как сухопутные вооруженные силы финансировались сравнительно скромно. Тогда появилась целая библиотека публикаций, в которых отстаивалась жизненная необходимость для России иметь сильный флот, что якобы значительно поднимет ценность нашей страны как союзника в надвигавшемся мировом конфликте. Естественно, что такая ситуация очень устраивала руководство морского ведомства. В то же время очевидно, что в обороне России армия играла и играет главную роль, а флот – второстепенную. Именно против такого взгляда и была направлена реплика М. А. Петрова и его единомышленников. Признать их правоту вряд ли возможно – складывается впечатление, что флотский патриотизм для них в значительной мере затмевал реальность.
И.Е. Хвойник все же высказался за то, чтобы «армия и флот [были] соединены в одном боевом органе»[1049], имея в виду, видимо, РВСР. Мысль И.Е. Хвойника поддержал Б.И. Доливо-Добровольский. К середине ноября 1920 г. в военном ведомстве уже определились основные подходы к реформе армии. Б. И. Доливо-Добровольский сообщил своим коллегам 19 ноября, что, по словам А. А. Брусилова, Э.М. Склянский поручил Особому совещанию выработать схему управления Военного ведомства, причем сам Б. И. Доливо-Добровольский стал членом этого совещания. «Будет единый комплекс Армии и Флота, но во главе будет стоять политик, назывался именно Троцкий»[1050], – рассказывал он коллегам. Этому политику должны быть подчинены, по словам Б.И. Доливо-Добровольского: Главное управление по военным делам, Всероссийское главное управление по морским делам и Высший военный совет, в состав которого входят:
– начальник;
– помощник морского комиссара по военным делам (видимо, в стенограмме опечатка и следует читать: «помощник военного комиссара по морским делам»);
– представитель народного хозяйства;
– представитель Наркомата иностранных дел;
– два-три сухопутных и морских специалиста.
Б.И. Доливо-Добровольский заявил: «Мне сказали: если вы ничего не имеете [против того,] что у вас будет единый комиссар, а вам желательно лишь иметь отдельный Генеральный] штаб, и особенно, если вы еще дадите нам свои соображения, что милиционная система не годится во флоте в таком виде, то шансы на вашу свободу довольно велики»[1051]. Другими словами, сами сухопутные военные специалисты не слишком претендовали на подчинение флота армии.
Далее на заседании комиссии М.А. Петрова 19 ноября 1920 г. рассматривался вопрос о схеме управления морского ведомства в новых условиях. Б.И. Доливо-Добровольский составил схему организации центральных учреждений морского ведомства в связи с новыми идеями (см. Приложение 29). Во время заседания в схему была внесена правка. Прежде всего была проделана большая работа по конкретизации структуры морского ведомства. Подробно определили структуру управлений (отделов) МГШ, ГМХУ, Главного управления снабжений и Счетно-финансового управления и структур, подчиненных Морской академии. В то же время члены совещания отказались от конкретизации подразделений, подчиненных командующим флотами. На совещании в схему было внесено больше элементов единоначалия. Так, вместо «Совета Всероссийского Генерального штаба» значился «Председатель [Революционного Военного] Совета», вместо «Конференции Морской академии» – «начальник Морской академии». Схема, предложенная Б.И. Доливо-Добровольским и переработанная на совещании, была вполне стройной и логичной, удивляет только странное положение наркома по морским делам, который выглядит простым передаточным звеном между председателем РВСР и начальником Всероссийского Адмиралтейства. Если бы, скажем, командующие флотами и МГШ подчинялись наркому, а прочие подразделения – начальнику Адмиралтейства, структура была бы более логичной. Представляется, что причиной такой странности в схеме было априорное предположение, что посты наркома по военным и по морским делам, а также председателя РВСР будет совмещать одно и то же лицо, как это было в годы Гражданской войны. Тогда за этим лицом останется общее руководство, а непосредственным начальником морского ведомства станет начальник Всероссийского Адмиралтейства.
К схеме прилагалась объяснительная записка, в которой описывалась предлагаемая схема учреждений. В записке упоминаются не отраженные на схеме «Комиссия по изучению и использованию опыта войны 1914-1918 гг.», морской музей и библиотека Морского комиссариата, которые находятся в ведении начальника Морской академии, а сама академия, согласно записке, подчиняется начальнику ГУВА, тогда как на схеме Академия подчинена непосредственно начальнику Всероссийского Адмиралтейства. Скорее всего, в данном случае дело не в разночтении, а в опечатке, так как очень легко было перепутать начальника Всероссийского Адмиралтейства (аналог дореволюционного морского министра) и начальника ГУВА (аналог товарища морского министра). Существенно уточнение в записке, что при всеобщей мобилизации начальник Всероссийского Адмиралтейства становится командующим Морскими силами, а МГШ разделяется на штаб коморси и военно-морское управление полевого штаба главнокомандующего. Флоты и флотилии переходят в оперативное подчинение главкому, в прочих отношениях – остаются подчинены коморси. При частичной мобилизации из МГШ выделяется морской отдел полевого штаба главнокомандующего, а остальные органы морского управления продолжают функционировать как и в мирное время. В записке указывалось, что в компетенцию ГУВА входят также «сношения по санитарной части», а самостоятельный санитарный орган в морском ведомстве не предусматривается, как и орган управления морской авиацией, ввиду того что к осени 1920 г. и авиация, и санитарная часть были выведены из подчинения центральных органов управления флотом.
Записка Б.И. Доливо-Добровольского была дополнена выводами, сформулированными «Комиссией для выработки проекта положения о порядке и условиях прохождения службы во флоте», которая была создана 11 октября 1920 г. по приказу коморси и упморкома[1052]. В делопроизводстве этот совещательный орган называется также подкомиссией. 9 ноября в эту комиссию был включен М.П. Арцыбушев в качестве представителя Оперативного управления Штаба Морских сил[1053]. Активная работа комиссии, видимо, началась только после появления на заседаниях М.П. Арцыбушева, ее председателя. В документах комиссии есть указание, что 20 ноября с 11 до 12 часов состоялось заседание подкомиссии, во время которого были разработаны положения, позднее внесенные в пункты 27-31 «Положения о Всероссийском Адмиралтействе»[1054]. Однако, согласно стенограмме, рассмотрение «Положения о Всероссийском Адмиралтействе» происходило в комиссии М.А. Петрова 19 ноября. Следовательно, либо та, либо другая дата является неверной, но определить, какая именно, представляется затруднительным.
«Комиссия для выработки проекта положения о порядке и условиях прохождения службы во флоте» (под председательством М.П. Арцыбушева) пришла к выводу, что «служба военморов во флоте должна принять постепенно добровольный характер», для этого следует выделить кадровый состав, служащий минимум 6 лет и состоящий из добровольцев, и переменный состав, служащий по системе, разработанной М.П. Арцыбушевым (служба —отпуск—повторительные сборы), согласно проекта, оглашенного на втором заседании «Комиссии по выработке оснований при переходе Морского комиссариата на мирное положение» 27 октября 1920 г. Источником комплектования кадрового состава должны были служить школы юнг, добровольцы по всеобщей морской записи и сверхсрочнослужащие, а источником комплектования переменного состава – «точно и поименно названные заводы», морские и рыболовные промыслы, торговые моряки и определенные территории[1055].
Вернемся к заседанию комиссии М.А. Петрова 19 ноября 1920 г. Когда специалисты начали редактировать схему центральных учреждений, предложенную Б. И. Доливо-Добровольским, С.И. Фролов потребовал указать, что снабжение армии и флота должно быть организовано как раздельное. И.Е. Хвойник предупредил, что борьба за раздельное снабжение «может быть чревата обратным действием». Поддержав С.И. Фролова, Б.И. Доливо-Добро-вольский приводит такой аргумент: «Если бы подготовительные стратегические операции были бы одинаковы или схожи, они могли бы быть совместны, но материальная часть армии отличается качеством, а не количеством от подготовительной части флота»[1056].
М. А. Петров не случайно в 20-е годы занял место одного из ведущих советских морских теоретиков. Вступив в спор С.И. Фролова и И.Е. Хвойника, он высказал оригинальный для моряка своего времени взгляд о том, что «в самом плане подготовки государства к войне может быть только один план и для армии и для флота. Мы сейчас заняты [тем, чтобы] выяснить аргументы [в пользу раздельного существования сухопутного и морского ведомства], чтобы обосновать [их раздельное существование]. Я хочу указать, что неосторожно было бы ссылаться на стратегию мирного времени, на план войны, потому что, если смотреть так, то уж не так много доводов, чтобы [организационно] разделять [армию и флот]. Если речь идет о большой стратегической операции, то здесь большая почва для объединения [руководства армией и флотом]. Я согласен по существу, что это не было бы безграмотно (объединение стратегического планирования для армии и флота. – К.Н.), но если надо подчеркнуть разницу [между армией и флотом], то советовал бы уклониться [от обсуждения вопросов стратегического руководства]»[1057].
Б.И. Доливо-Добровольский не согласился со своим коллегой: «Я говорил о стратегической подготовке операции – это есть план войны, но мы, кажется, в этом отношении разно понимаем, но по существу дела это неважно»[1058]. Видимо, эту реплику надо понимать так, что Б.И. Доливо-Добровольский не был готов принять идею о необходимости единого плана войны для армии и флота, понимая под планом войны оперативный план действий флота. М.А. Петров завершил обсуждение вопроса о стратегическом планировании: «Коли мы будем искать доводов, чтобы иметь свою самостоятельность, то как раз план подготовки государства к войне будет для нас иметь отрицательное значение, если мы им воспользуемся, как доводом. План войны как таковой должен обязательно в одном органе вывариваться»[1059]. Затем М.А. Петров зачитал телеграммы, в которых «указывалось на злободневность вопроса, о котором мы сегодня будем говорить», и что «идут конкретные распоряжения о привлечении армии для использования ее в смысле труда»[1060]. Текст этих телеграмм отсутствует в стенограмме, но возможно, имеются в виду распоряжения, вытекавшие из решения РВСР, принятого 6 ноября о временной передаче войсковых частей для трудового использования гражданским ведомствам. Данное решение было доведено до исполнителей телеграммой от 8 ноября[1061]. Несмотря на слова М.А. Петрова о том, что еще предстоит разговор о трудовом использовании флота, судя по стенограмме, заседание на этом заявлении и закончилось.
Пятое заседание комиссии проходило 22 ноября, уже под председательством Б.И. Доливо-Добровольского. Он ознакомил присутствующих со схемой управления вооруженными силами, «которая (насколько можно думать из частных разговоров) намечается в военных кругах»[1062]. Согласно этой схеме, предполагалось иметь в подчинении наркома по военным и морским делам («политика», т. е. не профессионального военного): Военный совет (в составе: начальники Главных управлений армии, флота, воздухоплавания, нарком иностранных дел, председатель ВСНХ и специально назначенные военные специалисты); Главное управление армии; Главное управление флота, Главное управление воздухоплавания. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что фактически речь здесь идет о создании органа, аналогичного Совету государственной обороны, с включением в него представителей ведомства иностранных дел и руководства промышленностью, а центральные органы управления вооруженными силами дополняются военно-авиационным ведомством, равноправным с военно-сухопутным и военно-морским. Эта схема ни в чем не противоречила идеям, которые ранее обсуждали моряки.
Исходя из принятой схемы, Б.И. Доливо-Добровольский предложил два варианта названия органа центрального морского управления: Всероссийское главное управление флота или Всероссийское Адмиралтейство, «склоняясь больше ко второму»[1063]. Было решено разрабатывать схему, «придерживаясь принципа простоты и строгой экономии в личном составе» – быть может, предыдущая схема не устроила именно из-за отсутствия «экономии в личном составе»? Действительно, схема, разработанная 22 ноября (см. Приложение 30), носит явные следы сокращения и упрощения структуры учреждений, по сравнению со схемой, разработанной 19 ноября. Из позднейшей схемы был исключен начальник Главного управления адмиралтейства (аналог дореволюционного товарища морского министра), а ГГУ и ГМХУ подчинены непосредственно начальнику Всероссийского адмиралтейства. При этом, видимо, ГМХУ представляло собой аналог Главного управления снабжений из предыдущей схемы. Счетно-финансовое управление было подчинено начальнику ГМХУ. Однако в схеме 22 ноября не нашло отражения Главное морское техническое управление, что представляется существенным упущением.
В результате деятельности комиссии М.А. Петрова появился доклад на имя заместителя председателя РВСР Э.М. Склянского. В нем говорилось: «Принципы трудармии в целом не могут [быть] перенесены на военный флот, ибо по существу флот является аппаратом техническим по преимуществу и должен быть всегда в полной боевой готовности, укомплектованный в действующей своей части полным числом команды […] Военная неудача в сухопутной части поправляется вливанием в нее свежего человеческого материала, неудача в бою морской единицы влечет за собою окончательную невосстановимую потерю ее»[1064]. Отсюда, по мнению авторов доклада, вытекала полная неприменимость милиционной системы к флоту. Кроме того, военный флот может оказаться полезным для решения транспортных задач, рыболовства, научных экспедиций, ремонта. Так, «Германия во время Европейской войны дала блестящий пример организации морской рыбной ловли в огромном масштабе при помощи тральщиков»[1065]. В Советской России «наш революционный флот» уже использовался для мирной работы – в мае 1920 г. была организована транспортировка дров по Волге силами военных моряков Северного отряда Волжско-Каспийской флотилии, мирной деятельностью флот занимался на Байкальском и Онежском озерах[1066].
Таким образом, была реализована самая серьезная попытка «защитить» морское ведомство от поглощения сухопутным. Даже видные сухопутные военачальники, такие как А. А. Брусилов, поддерживали моряков в данном вопросе. Комиссары из числа матросов, входившие в состав этих комиссий, полностью солидаризовались со «старыми» специалистами по вопросу о самостоятельном существовании флота. Для того чтобы защитить организационную самостоятельность, изобретались различные варианты «трудового использования» морского ведомства, прежде всего, передачи ему морского транспорта, рыболовства и пр. Эти идеи лежали в русле взглядов Л.Д. Троцкого на «милитаризацию труда», которые как раз поздней осенью 1920 г. он высказывал в рамках «дискуссии о профсоюзах». В это время вновь всплыла идея копирования британских органов управления флотом, вплоть до названия-кальки – Главное управление Всероссийского Адмиралтейства.
Вопрос о новой структуре управления флотом перешел на новый уровень. Если раньше структура обсуждалась «в рабочем порядке», то теперь к ее рассмотрению подключилось высшее руководство морского ведомства. 25 ноября 1920 г. происходило совещание, на котором «горячо дебатировался» вопрос об органах центрального морского управления. О ходе этого заседания рассказывал командующий Морскими силами А.В. Нёмитц на следующий день, на совещании с руководителями центральных учреждений и специалистами[1067]. Видимо, 25 ноября состоялось какое-то совещание в узком кругу, не оставившее никаких следов в делопроизводстве. По словам А.В. Нёмитца, на этом совещании было выделено три главнейших центральных органа, которые должны были бы быть в морском ведомстве: оперативный – МГШ, статистический (т. е. разведывательный) и научно-технический (Главное морское техническое управление – Гламортех). Затем была предпринята попытка «сделать из трех два» органа. В силу того, что снабжающие функции отошли к Чусоснабфлоту, то Гламортех остался лишь научным органом, что, по мнению участников совещания, позволяло даже объединить МГШ и Морской технический комитет.
Напомним, что Чусоснабфлот – это управление чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны (Совета труда и обороны) по снабжению Красной Армии и Флота (9 июля 1919 – 16 августа 1921 г.); орган, созданный для снабжения вооруженных сил, кроме продовольствия и предметов первой необходимости, которые заготовлял Наркомпрод. Уполномоченным был А. И. Рыков.
Возник спор – какому органу должны быть переданы функции научного сопровождения – Морскому Генеральному штабу или Главному морскому хозяйственному управлению? А.В. Нёмитц был сторонником слияния Гламортеха с МГШ. Следует отметить, что суть спора на совещании 25 ноября, так же как и состав участников, не до конца понятны. Почему возникла необходимость такого резкого упрощения структуры управления флотом, фактически сводящейся к одному МГШ? Возможно, что А. В. Нёмитцу были даны какие-то устные указания Л. Д. Троцким. Это подтверждается тем обстоятельством, что в итоге реорганизации от центральных органов руководства морским ведомством действительно остался один Морской штаб Республики, наследник Морского Генерального штаба.
Под председательством коморси А.В. Нёмитца 26 ноября 1920 г. открылось заседание «Комиссии по вопросу о введении милиционной системы в армии и на флоте». К счастью, на этом совещании велась стенограмма, что случалось нечасто[1068]. Открывая заседание, коморси заявил, что РВСР поручил комиссии под председательством А. А. Брусилова выработать проект «Закона об управлении армией и флотом в мирное время», в которой представителем флота является Б.И. Доливо-Добровольский. «Положение флота и положение [флотского] командования в Гражданской войне было далеко не достаточно прочно, – говорил А.В. Нёмитц. – Я просил собраться наиболее крупных по стажу и по положению во флоте лиц для того, чтобы сообща наметить одну схему какой-нибудь организации, относительно которой сговориться так, чтобы жертвуя взаимными противоречиями, мы уже во всех других сношениях внешнего характера будем дружно отстаивать тот взгляд, ту схему, которую мы здесь выработаем, для того, чтобы при переходе на мирное положение хотя бы в принципиальных вопросах отстаивать интересы флота»[1069].
Б.И. Доливо-Добровольский вновь повторил историю о том, что полевой штаб РВСР и Всевобуч разработали еще весной проект организации вооруженных сил Республики. Главная идея проекта – соединенный комиссариат армии и флота с тремя главными управлениями – Генеральный штаб армии и флота, Главное управление армии и флота, Главное управление снабжения армии и флота. Сам Борис Иосифович в комиссии А.А. Брусилова доказывал «полную невозможность» такой схемы управления. Отсюда вытекал вопрос – что могут предложить моряки взамен? Предложение было сформулировано так – во главе объединенного комиссариата стоит нарком-«политик», а комиссариат делится на управления – армии, флота и, возможно, авиации. За выделение авиации в самостоятельный вид вооруженных сил выступали военные специалисты А.И. Верховский и Н.М. Потапов. «Разбирая это, для нас очень важно, – заявил Б.И. Доливо-Добровольский, – как назвать это учреждение и лицо, его возглавляющее, ибо в проекте название это играет огромную роль и принципиально мы постановили, по возможности, избегать тех названий, которые встречаются в армии. Там есть слово “инспекция”, которое мы у себя вычеркиваем, так как иначе соблазн слить их воедино будет очень велик, и предложил (так в тексте. – К.Н.) назвать – начальник Всероссийского Адмиралтейства. Это название уже существует в Англии, и таким образом оригинальность этого названия ничего нового не вызывает»[1070]. Начальник МГШ должен был являться одновременно заместителем начальника Адмиралтейства.
Затем рассматривали схему, разработанную в комиссии М.А. Петрова. С.И. Фролов напомнил о том, что «мы предполагаем еще иметь» военный совет с участием представителей от армии и флота.
А.В. Нёмитц подвел итог – «получается приблизительно то же, что и сейчас, так как Троцкий сейчас объединяет, но только это еще не окончательно выкристаллизовано»[1071]. Затем он рассказал о выводах, к которым пришли на совещании 25 ноября. Профессор Морской академии Б.Б. Жерве тут же стал спорить с командующим, утверждая, что нельзя ставить на один уровень МГШ и прочие органы управления морским ведомством, которые будут подчиняться МГШ. Службу связи не следует включать в Морской Генеральный штаб, Тактическую и Организационную части штаба нужно объединить, а статистический орган отделить от органа оперативного управления. Мобилизационный орган штаба становится самостоятельным. В общем, по Б.Б. Жерве, МГШ должен был иметь отделы: Оперативный, Статистический (в свою очередь, подразделявшийся на части, ведавшие русской и иностранной статистикой), Организационно-тактический, Мобилизационный и Исторический. Техническое управление Б. Б. Жерве предполагал разделить на три отдела, а Главное хозяйственное управление на два – Главное управление снабжения и Счетно-финансовый отдел. «Совершенно не вижу надобности, чтобы штаты проходили через Управление делами. Все должно проходить в сметном порядке через счетную часть», – говорил Б. Б. Жерве. Канцелярия должна состоять при начальнике Всероссийского Адмиралтейства, «как это носит название в Английском адмиралтействе». Гидрографию Б.Б. Жерве предлагал ввести в состав ГМХУ в виде четвертого управления, а Управление безопасности кораблевождения (Убеко) распределить по морям[1072].
Б.Б. Жерве подверг критике схему, только что предложенную командующим Морскими силами А. В. Нёмитцем. Реакция коморси была неожиданной – он начал рассуждать о том, как лучше оформить схему, предложенную Б. Б. Жерве, а не о том, как отстоять собственную. А. В. Нёмитц задался вопросом – как юридически оформить главенство МГШ? Быть может, не следует ставить его формально выше других органов, полагал коморси, так как «все задания, вырабатываемые МГШ, являются обязательными для остальных учреждений постольку, поскольку они утверждены»[1073]. Он также полагал, что лучше пока не трогать гидрографию, так как «можно убить это учреждение». «Повторяю еще раз, что [во] внутреннем строении Генерального штаба нам надо стремиться к Вашему замечанию». Финансовый отдел обязательно должен быть самостоятельным, а не в составе Гламортеха, «хотя это принципиально неправильно»[1074].
Кем же был Б.Б. Жерве, пользовавшийся таким авторитетом в глазах А. В. Нёмитца и присутствующих? Борис Борисович Жерве (1878-1934) участвовал в Русско-японской войне на крейсере «Громобой», был награжден тремя боевыми орденами, служил на Балтике минным офицером, старшим офицером крейсера «Россия», командиром эсминца. Окончил Николаевскую морскую академию, причем дополнительный курс – с золотой медалью. После того как в начале Первой мировой войны он покомандовал эсминцем на Черном море, попал в штаб приморской крепости императора Петра Великого (Ревеля) и в 1917 г. оказался начальником обороны Приморского фронта этой крепости, с октября – начальником Береговой обороны Финского залива. Борис Борисович хорошо проявил себя при эвакуации флота из Ревеля в Гельсингфорс в феврале 1918 г. За Первую мировую войну он заслужил две боевых награды и чин капитана 1 ранга. Еще до войны Б. Б. Жерве начал заниматься литературным трудом, участвовал в составлении «Военной энциклопедии» издательства И.Д. Сытина, активно выступал на страницах журнала «Морской сборник». Отдельным изданием вышла его работа «Германия и ее морская сила»[1075]. После Октябрьской революции он ушел на преподавательскую работу в Морскую академию, некоторое время был начальником Училища командного состава флота, в 1923 г. возглавил Военно-морскую академию РККФ и Морскую историческую комиссию по изучению опыта войны 1914-1918 гг. на море, издал несколько научных и научно-популярных работ по морской стратегии[1076]. Б.Б. Жерве считался одним из ведущих специалистов в мире по вопросам морской политики и стратегического применения флота. В 1930 г. был арестован, но вскоре освобожден. Правда в Морскую академию уже не вернулся, а возглавлял кафедры теории и истории военно-морского искусства в Военно-политической и Военно-инженерной академиях.
В отличие от М.А. Петрова, Б.Б. Жерве никогда не служил в Морском Генеральном штабе, но можно смело утверждать, что он был проникнут духом этого штаба ничуть не меньше, чем люди, проведшие там долгие годы. Об этом свидетельствует его стремление установить главенствующее положение МГШ в системе управления морским ведомством – идея, которую отстаивали представители МГШ. Обращает на себя внимание и неприкрытое обращение Б.Б. Жерве к английскому опыту. Если до Первой мировой войны эталоном для «младотурок Генерального штаба» был германский флот, не только количественно сильный, но и производящий впечатление хорошо организованного и технически оснащенного, то теперь эталонным стал английский, который победой в войне доказал свое превосходство над немецким. В данном случае, конечно, речь идет не о действительно сильных или слабых сторонах военно-морской организации Германии и Великобритании, а о том впечатлении, которые они производили на офицеров русского флота.
После выступления Б.Б. Жерве на совещании 26 ноября 1920 г. появился Ф.Ф. Раскольников, командующий Балтийским флотом с июня 1920 г. (после успешной Энзелийской десантной операции на Каспийском море и в предвидении возможного нападения со стороны английского флота на Балтике в ходе советско-польской войны)[1077]. Федора Федоровича пришлось вводить в курс дела – «Коморси объясняет Раскольникову историю возникновения настоящей комиссии и причины вызвавшие ее существование»[1078]. Ф.Ф. Раскольников тут же включился в обсуждение, заявив, что следует вернуться к организации МГШ, существовавшей до Первой мировой войны, и ни в коем случае не допускать слияния морского ведомства с военным. «Только при таких условиях нормальное строительство флота будет обеспечено»[1079]. Наркомом по морским делам должен быть «политик гибкий вроде Альтфатера»[1080]. Флот «не может существовать как пасынок, а может быть лишь любимым сыном государства, пользующимся постоянной заботой, а чтобы обеспечить эту заботу, нам надо иметь своего комиссара»[1081], сказал Ф.Ф. Раскольников. Он довольно изящно выразил мысль о том, что самостоятельный морской наркомат способен обеспечить большее финансирование флота, тогда как при едином наркомате придется бороться за финансы с армией. При этом Раскольников считал, что Генеральный штаб должен быть единым для всех вооруженных сил, с сухопутным начальником и моряком-помощником. «Что касается вопросов оперативной разработки, здесь интересы флота не пострадают, если будет объединение, что же касается других отраслей, то смешно говорить о каком-нибудь объединении»[1082], – завершил свою речь командующий Балтфлотом. Ф.Ф. Раскольников подтвердил оценку, данную ему однокашником по ОГК адмиралом советского флота И.С. Исаковым: «что-что, а говорить (вернее, выступать) умеет. Очевидно, школа Кронштадта 1917 года не прошла даром»[1083].
Речь вызвала восторг собравшихся. «Я готов был аплодировать, выслушав слова Федора Федоровича»[1084], – выразил общее мнение Б.И. Доливо-Добровольский. Позиция Ф.Ф. Раскольникова была особенно важной в силу того, что он был старым большевиком, с подпольным стажем с 1912 г. – беспартийным «старым специалистам», собравшимся на совещание, видимо, казалось, что позиция Ф.Ф. Раскольникова в значительной мере облегчает проведение их идей. Однако она не рассеяла всех сомнений. Б.И. Доливо-Добровольский полагал, что полностью отстоять независимость флота все же не удастся, но был против слияния Генеральных штабов – «влияние армейского духа будет убийственно для флота… Германский флот, в сущности говоря, хотя он был самостоятельный флот, но он создавался под знаком сухопутного… Но если армия в виде единой бациллы заведется на флоте – это гибель флота»[1085].
Видимо, это место стенограммы следует понимать так, что Б.И. Доливо-Добровольский высказывал мысль о создании центральных органов управления немецкого флота по образцу сухопутной армии. Например, Морской Генеральный штаб в Германии появился в 70-е гг. XIX в. по образцу сухопутного, когда о подобном учреждении в других флотах и не слыхивали. Однако тогда не очень понятно, в чем Б.И. Доливо-Добровольский видит вред подражания армии в организационных вопросах. Возможно, он вспоминал об «эпохе Штоша» в немецком флоте, когда с 1871 по 1883 г. им руководил бывший генерал-лейтенант А. фон Штош, а затем, еще пять лет, бывший генерал Л. фон Каприви.
В это время в Германии не существовало отдельного Морского министерства, снабжением и строительством флота руководил морской департамент Военного министерства[1086]. Вполне возможно, что Б.И. Доливо-Добровольский держал в руках воспоминания А. фон Тирпица, вышедшие в Германии в апреле 1919 г., где автор подробно описывает влияние армейского духа на германский флот в 70-80-е гг. XIX в.[1087] При этом надо иметь в виду, что А. фон Тирпиц стремился к объективности в оценках генералов во главе немецкого флота, указывая на слабость и малочисленность самих морских сил Германии того времени, и лишь иногда позволял себе иронизировать по поводу сухопутных «загибов» А. фон Штоша. В сущности он дает и Штошу, и Каприви положительную оценку. Возможно, Б.И. Доливо-Добровольский имел в виду судостроительные предпочтения сухопутных руководителей немецкого морского ведомства, ведь в 70-80-е гг. XIX в. в Германии, в основном, строились корабли береговой обороны.
В то же время характерен тон высказывания Б.И. Доливо-Добровольского о германском флоте. В его реплике содержится намек на изначальную неполноценность морских сил Германии, и его можно понять так, что причиной поражения немецкого флота в Первой мировой войне была та самая «сухопутная бацилла». Возможно, эту «бациллу» увидели в том, что главные силы кайзеровского флота провели почти всю войну в своих базах. С другой стороны, главные силы английского флота тоже не отличались особой активностью. При этом руководство немецкого флота стремилось всячески дистанцироваться от сухопутного командования, поэтому трудно обвинять немецкий флот времен Первой мировой войны в подверженности сухопутному влиянию.
А.В. Нёмитц присоединился к тому мнению, что «мы все стремимся к принципиальной точке зрения Федора Федоровича, а это (единый наркомат. – К.Н.) является какой-то уступкой, которую мы сделаем, если будем к этому вынуждены»[1088]. Похоже, слова Ф.Ф. Раскольникова дали благословение на обращение к дореволюционному опыту.
Командующий морскими силами вспомнил, что задачи МГШ сформулированы «очень точно и чрезвычайно обдуманно в положении о Морском Генеральном штабе Российской империи, когда он создавался, и при всех перипетиях и формах основная задача его оставалась неприкосновенной. Формула такая – создание морских военных сил Государства и разработка плана войны на море. Создание Морских сил больше связано с промышленностью и торговым мореплаванием, а не армией… Первая задача – это толкнуть свое отечество на пропаганду морской идеи и создание коммерческого флота»[1089]. Читая эти строки, можно подумать, что этот разговор происходит не в 1920, а в 1906 г. Мысль о необходимости пропаганды «морской идеи», как называли тогда военно-морскую пропаганду, и о развитии торгового судоходства неоднократно высказывалась после Русско-японской войны.
Кронштадтское восстание поставило под вопрос само существование флота. 21 марта 1921 г. В.И. Ленин написал Л.Д. Троцкому: «Не “прикрыть” ли нам на год флота совсем? К чему он? А уголь отдать ж[елезным] дор[огам] или текстильным фабрикам, чтобы дать мужикам ткань? По-моему, надо бы здесь пойти на решительные меры. Пусть флот пострадает. А советская] власть выиграет»[1090].
Вопрос о будущем флота волновал не только его руководство, но и рядовых «военморов». 25 мая 1921 г. в Москве был получен проект военмора Байкальского дивизиона судов Д. Иванова, возможно являвшегося секретарем комиссара дивизиона[1091]. Судя по тексту, автор проекта – коммунист из матросов. Д. Иванов считал, что «нельзя соединять Морской и Военный комиссариаты; в РВС и СНК должны быть представители НКМД; необходимо предоставить НКМД права военного ведомства, вернуть ему заводы, провести набор «хотя и из армии», доведя численность флота до 40 тысяч человек; увеличить учебные отряды, расширить вузы, сделать их доступными для всех военморов, «хотя бы и не имеющих среднего образования и практиках (то есть имеющих только практические навыки, а не теоретическую подготовку. – К Я.)»; использовать зимние стоянки для обучения личного состава; сделать «морской политорган» самостоятельным, стоящим в иерархии военных учреждений не ниже Политуправления РККА; создать «свои морские политотделы»; развернуть широкую пропаганду флота. В заключение Д. Иванов писал: «Нет сомнения, что только моряки могут приблизить своей организованностью, спайкой всемирную социальную революцию (подчеркнуто в оригинале. – К Я.)»[1092]. Необходимо отметить, что в пользу сохранения полной самостоятельности морского ведомства высказывались не только высшие руководители, которых можно было бы подозревать в личных расчетах, но и представители низов флота. Традиция независимого от армии существования морских сил была очень сильна, не только в дореволюционном русском государственном аппарате не было прецедента объединения сухопутных сил и флота в одном ведомстве, но и среди ведущих морских держав того времени таких примеров не было.
К лету 1921 г., после слияния Морского Генерального штаба и Штаба командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики, образовался единый Штаб морских сил Республики, располагавшийся в Москве[1093]. Тогда же была создана новая комиссия по реорганизации флота. Теперь вопрос был поднят на новый уровень. В состав комиссии по реорганизации флота входили: недавно назначенный начальником Политуправления РВСР С.И. Гусев, главком С. С. Каменев, начальник ПШ РВСР П.П. Лебедев, коморси А.В. Нёмитц, комиссар при коморси И.Д. Сладков и еще одиннадцать военных деятелей. Новая комиссия была не просто смешанной (из армейцев и моряков), военные моряки оказались в явном меньшинстве – из шестнадцати членов комиссии только двое (командующий всеми морскими, озерными и речными силами Республики А.В. Нёмитц, комиссар морских сил Республики И.Д. Сладков) представляли морское ведомство. Заседания состоялись 15,18,19, 21 июля 1921 г.
«Заслушав доклады командования морских Сил Республики и других заинтересованных ведомств», комиссия постановила провести радикальную реформу морского управления: «морское ведомство реформировать из самостоятельного Комиссариата в самостоятельный Морской штаб с подчинением члену РВСР по морским делам»; должность помощника коморси – упразднить; Главное морское хозяйственное управление и Главное морское техническое управление расформировать и организовать за счет их Техническо-Хозяйственное управление в Штабе Морских Сил Республики[1094]. Управление военно-морских учебных заведений предполагалось передать в ведение сухопутного Главного управления военно-учебных заведений, выработав формы взаимоотношений между ними, причем учебную часть оставить в ведении НКМД. Кронштадтскую и Севастопольскую крепости передать сухопутному командованию[1095]. В принятии решения о передаче крепостей сухопутному командованию сказалось влияние довоенных взглядов на роль приморских крепостей, лишь как убежища флота. Управление безопасности кораблевождения и гидрографическую службу было решено оставить в составе морского ведомства, судоподъем и землечерпательные работы передать Мортрану, причем ему было предложено представить соображения о подъеме линкора «Императрица Мария», затонувшего в Севастополе, миноносцев, затопленных у Новороссийска в 1918 г., и кораблей, затопленных белыми у Одессы[1096].
Одновременно были сформулированы задачи флотов и их состав: на Каспийском море иметь флот для обеспечения господства[1097]; на Черном море выполнить минимальную программу: иметь в составе флота легкий крейсер «Нахимов», эсминцы «Быстрый» и «Левкое» (или «Корфу»), 4 подводных лодки, Ъ плавучие батареи (перестроенные из устаревших додредноутных линейных кораблей); на Балтийском море – 1 линкор «сохранить в боеспособном состоянии, употребив его в качестве плавучей батареи, а остальные перевести на долговременное хранение», создать дивизион нефтяных эсминцев из 8 единиц действующих и 3 резервных, действующий дивизион подводных лодок (7 единиц) и резервный (6 единиц). Угольные миноносцы постепенно вывести из действующих сил, сохранив один дивизион для действий на Ладожском озере, а другой – направить на Каспийское море. Оставить также в составе Балтийского флота 2 канонерские лодки для учебных целей и вспомогательные суда в минимальном составе. На ближайший год судостроение прекратить. Приступить при первой возможности к достройке легких крейсеров «Светлана» и «Адмирал Бутаков»; на северных морях действующий отряд передать в оперативное подчинение ВЧК, содержать его в составе: два действующих миноносца и два в резерве, две вооруженные яхты, один ледокол и шесть «истребителей» (торпедных катеров); тральщики на всех морях передать Мортрану и Главрыбе.
Относительно личного состава было решено проводить демобилизацию на тех же условиях, что и в РККА, что означало необходимость сокращения личного состава почти в два раза: на 1 марта 1921 г. численность морского ведомства по штату была 107 108 человек, а фактическая – 89 430 человек[1098], причем здесь подсчитаны только матросы, а в мае 1921 г. было установлено, что предельная численность флота, вместе с учреждениями, не может превышать 45 тысяч человек[1099]. Комиссия постановила отобрать необходимое количество старых моряков-специалистов и оставить их на флоте, поставив остающихся в лучшие условия – «не хуже низшего комсостава РККА»[1100]. Положение со специалистами обострялось оттого, что в 1918 г. была демобилизована масса специалистов, но далеко не всех удалось призвать по мобилизациям в Красный флот, в 1917-1920 гг. не действовали школы младших специалистов, поэтому матросы 1896-1899 гг. рождения (1917-1920 гг. призыва) вовсе не получили необходимых знаний и навыков. После Кронштадтского мятежа 6 тысяч матросов было «эвакуировано в армию», причем речь шла об «эвакуации» именно старых матросов. Это составляло почти треть наличного состава Балтийского флота, который в марте 1921 г. насчитывал 20 350 человек[1101]. Еще в апреле 1921 г. был впервые поставлен вопрос о необходимости задержать специалистов тех возрастов, которые подлежали демобилизации[1102]. Это решение, казалось бы, было проведено в жизнь – в 1921 г. приказом РВСР были задержаны на службе специалисты 1889-1891 гг. рождения (призваны на действительную службу в 1911-1913 гг.)[1103], однако уже 28 августа последовал новый приказ, которым задержанные специалисты увольнялись в запас[1104]. Комиссия признавала необходимость возвращения на флот моряков-коммунистов из разных учреждений[1105]. Еще 2 апреля 1921 г. И.Д. Сладков на второй день после своего назначения комиссаром при командующем МС Республики отправил в Главод запрос о возвращении на флот 102 моряков-коммунистов[1106]. 25 апреля 1921 г. было принято постановление Оргбюро ЦК о возвращении на флот моряков-коммунистов в количестве 102 человек по особому списку. Несмотря на это постановление, ни один из перечисленных в списке к 18 мая 1921 г. не был откомандирован теми ведомствами, в которых они служили. «Вопрос о них, как будто, стоит открытым», – писал в ЦК РКП(б) И.Д. Сладков[1107]. Он наметил новый список, уже из 186 фамилий, который также отправил в ЦК 28 мая 1921 г. Судя по тому, что еще в середине июля пришлось принимать особое постановление о возвращении моряков-коммунистов, вопрос, видимо, не сдвинулся с мертвой точки. Правда, в литературе встречаются утверждения, что «в 1921-1922 гг. на флот было возвращено 1218 человек, из которых 697 направлено на Балтийский флот, 427 – на Черноморский, 84 – на Каспийскую военную флотилию и 10 человек – на Север»[1108].
30 мая 1921 г. коморси объявил своим приказом новую структуру наркомата, утвержденную СНК (см. Приложение 31)[1109].
Комиссия поставила вопрос о некотором улучшении снабжения флота. Так, она предложила установить, что наряды на уголь для траления должны выдаваться особо, отдельно от нарядов на учебные цели морских сил. Это решение было вызвано установившейся практикой сокращения нарядов на уголь для флота, а так как сокращение траления было невозможно, то остальные силы флота страдали особенно сильно. Также комиссия поставила подготовить доклад в РВСР о заводах, необходимых для судоремонта, и «обратить внимание Главснабпродарма на снабжение Кавказской армии и Кавказской (Каспийской? – К.Н.) флотилии, базируя его на Туркестан»[1110].
20 августа 1921 г. состоялось заседание РВСР, посвященное флоту. На нем присутствовали: Л.Д. Троцкий, С.С. Каменев, П.П. Лебедев, А.В. Нёмитц, И.Д. Сладков, С.И. Гусев, В. И. Зоф, Г. Г. Ягода и другие[1111]. Выслушав доклад С.И. Гусева, комиссия утвердила стратегические задания, выработанные комиссией С.И. Гусева для флотов, несколько конкретизировав их. Для Каспийского моря было решено «сохранять государство (прав, господство. – К.Н.) на море», на Черном – оборонять побережье, особенно Керченский пролив, на Балтике – оборонять приморский фланг Карельского фронта и сохранять обладание Ладожским озером, а также создавать кадры для флота, на Севере – охранять промыслы, устье Двины и Кольского залива. Были утверждены приложения к решениям комиссии Гусева. Приняли решение немедленно демобилизовать возраста 1889-1892 годов рождения, 1893-1895 годы временно задерживались на службе. Особое внимание предполагалось уделить укомплектованию флота «политически надежным личным составом». Должность командующего Морскими силами (коморси) было решено переименовать в помощника главнокомандующего по морским делам (помглавкомор), должность помощника коморси по техническо-хозяйственной части решили упразднить, ГМХУ и ГМТУ – расформировать, «все центральные учреждения Морского комиссариата свернуть в один Морской штаб Республики, подчиненный через Помощника Главнокомандующего по морским делам Главнокомандующему всеми Вооруженными силами Республики и являющийся его органом управления флотом. Разработанная командующим Морскими Силами Республики новая схема управления флотом, представленная (так в тексте. – К.Я.) Комиссии т. Гусева и утверждена»[1112]. Должность помглавкомора было решено не соединять с должностью начальника Морского штаба Республики (МШР). Севастопольскую и Кронштадтскую крепости решили передать сухопутному командованию, а вопрос о подчинении Балтийского флота Петроградскому военному округу передать Главкому на рассмотрение.
Таким образом, летом 1921 г. в общих чертах была разработана схема подчинения флота армейскому высшему руководству и включения Наркомата по морским делам в структуру Наркомата по военным делам. Новая схема организации морского ведомства была введена приказом по МШР от 5 октября 1921 г., во исполнение приказов РВСР и помглавкомора[1113] (см. Приложение 32). Основные отличия этой схемы от существовавшей на тот момент организации морского ведомства было: слияние ГМХУ и ГУК в Техническо-хозяйственное управление МШР, утрата морским ведомством УВМУЗа и слияние Тактического и Оперативного управлений бывшего Штаба в Оперативное управление МШР. Последнее мероприятие серьезной реорганизацией считать трудно, так как за 1918-1920 гг. структура подразделений МГШ и Штаба коморси менялась бессчетное количество раз. Объединение же ГМХУ и ГУК было коренной ломкой устоявшейся структуры, ведь они существовали раздельно с 1911 г.
Наиболее развернутой и аргументированной запиской с критикой настоящего положения военного флота Советской России и с предложениями по выводу флота из кризиса была записка, поданная 18 ноября 1921 г.
Э.С. Панцержанским, тогда начальником Морских сил Черного моря и помощником командующего всеми вооруженными силами Украины и Крыма. «Записка о флоте» была адресована Л.Д. Троцкому. В ней формулировались причины упадка военно-морских сил и намечались пути их спасения и развития.
Э.С. Панцержанский отмечал, что причинами кризисного состояния флота стали: «Отсутствие единого и согласованного для всех флотов плана политической работы благодаря недостаточному вниманию к флоту со стороны центральных политических органов; отсутствие твердой и определенной морской политики, хотя бы в отношении колыбели флота – Балтийского моря, на основах политической и стратегической оценки Балтийского театра; Балтийский флот надлежало рассматривать как базис для последующего устроения флотов Республики; отсутствие стройной и однообразной системы управления флотами и флотилиями, носившего (так в тексте. – К.Н.) случайный и эпизодический характер как в отношении расходования материальных средств, судостроительноремонтных программ, так и в отношении службы»[1114].
Э. С. Панцержанский не считал, что условия войны могут быть признаны «оправдывающими обстоятельствами» для пренебрежения флотом, так как, во-первых, флот являлся немаловажной государственной военной артерией, а [во-вторых] … для этого необходимо было лишь своевременно создать мощный, высокоавторитетный морской политический центр, долженствовавший возглавить и объединить морское ведомство, дать ему устойчивые формы существования во всех отношениях»[1115].
Затем командующий Черноморским флотом выдвинул ряд серьезных обвинений в адрес центрального руководства. Эти обвинения изложены не слишком последовательно, но их можно сгруппировать в несколько разделов. Власти обвинялись в инертности в отношении флота и в отсутствии закона о флоте. Под «законом о флоте» Э.С. Панцержанский, вероятно, имел в виду развернутую судостроительную программу по образцу принимавшихся в предвоенной Германии. Подобный закон о флоте обсуждался и в России в то время, но не был принят.
Э.С. Панцержанский не останавливался перед выдвижением политических обвинений. По его мнению, власти виновны в допущении «взрыва дешевой демагогии в отношении всех моряков» после Кронштадтского восстания, а также в переложении «виновности в государственных преступлениях отдельных лиц командного состава на всю корпорацию остатков бывшего кадрового офицерства»[1116]. По мнению автора записки, эти люди в большинстве своем доказали «полную лояльность Советской власти», а в меньшинстве – даже «глубокую верность пролетарской идеологии и Республике». Результатом необоснованных обвинений, по мнению Э.С. Панцержанского, стало «очередное падение авторитета командного состава, уничтожение веры в возможность в подобных условиях созидательной работы и глубочайший упадок энергии как среди лиц, подвергшихся незаслуженным репрессиям, так и тех, коим в силу случайных обстоятельств удалось избегнуть их»[1117].
Далее Э.С. Панцержанский высказывал претензии в отношении кадровой политики властей. Речь шла об огульном увольнении моряков под видом фильтрации и об определении корабельного состава флота, исходя из предельной численности продовольственных пайков для личного состава, а не задач, стоящих перед ВМФ, о крайне тяжелом материальном положении командного состава.
Ликвидация самостоятельности морского комиссариата также признавалась автором записки тяжкой ошибкой, мероприятием, «глубоко противоречащим военно-морскому историческому опыту и абсолютно не оправдываемым экономическими соображениями»[1118]. Автор считал, что «полное подчинение флота армии являлось величайшей государственной ошибкой с точки зрения научно-академической (жестокие исторические примеры Франции, Германии, России)»[1119]. Правда, остается только гадать, что имел в виду Э.С. Панцержанский под «жестокими историческими примерами», так как ни в одной из этих стран флот в XIX – начале XX в. не был подчинен армии, за исключением короткого периода 80-х гг. XIX в. в Германии, когда флот этой страны был так малочислен, что вопрос о его самостоятельности просто не стоял.
Он критиковал центр за «невключение» судоремонтных заводов, предприятий, изготавливающих флотское вооружение и оборудование, «в сеть государственных предприятий», что привело к упадку морской промышленности и уходу кадровых рабочих. Правда, Э.С. Панцержанский признавал, что «в современных условиях экономического положения страны не может быть никакого обольщения насчет возможного расширения и строительства флота, во-вторых, что флот пока должен стоять перед основной задачей сохранения незначительного, но крепкого духом и знаниями ядра (выделено в оригинале. – К.Н.)», но при этом единственный путь к спасению лежит через «кардинальное искоренение всех ошибок, допущенных в отношении флота до последних дней, вложенных в основу краткого анализа современного положения на страницах настоящей записки»[1120].
Практически данная записка представляла собой нечто вроде ультиматума высшему руководству военного ведомства и, косвенно, высшему политическому руководству Советской России. Причем, этот ультиматум был принят, во всяком случае, внешне.
Н.Ю. Березовский пишет: «Есть все основания предполагать, что о “Записке” знал и В. И. Ленин. Ведь содержание этого документа составило основу доклада “О морском ведомстве”, представленного в ЦК РКП(б) 20 ноября назначенным накануне комиссаром при Помглавкоморе В.И. Зофом, членом РВС МСЧМ А.В. Барановым и главным командиром военных портов Черного и Азовского морей Н.Ф. Измайловым. На следующий день состоялась их беседа с Владимиром Ильичем, проявившим глубокий интерес к флотским вопросам. Эта встреча, несомненно, повлияла на назначение Э.С. Панцержанского (приказ РВСР № 317 от 22 ноября 1921 г.) на должность Помглавкомора»[1121].
Складывается впечатление, что основной пружиной событий в морском ведомстве летом-осенью 1921 г. стала постепенно разгоравшаяся борьба в руководстве РКП(б), одним из главных героев которой выступил Л. Д. Троцкий. Не исключено, что изменение структуры морского ведомства и назначение помглавкомором Э.С. Панцержанского было связано с этой борьбой. С осени 1921 г. И.В. Сталин становится докладчиком по военным вопросам на Политбюро наряду с Л. Д. Троцким, даже тогда, когда председатель РВСР присутствовал на заседаниях. 14 сентября 1921 г. Политбюро приняло решение о сокращении флота и создало комиссию для контроля за этим процессом и его ускорением. Созыв комиссии поручался И.В. Сталину, в ее состав вошли С.И. Гусев, Судаков и представитель РВСР[1122]. Вместе с тем следует подчеркнуть, что еще в августе 1923 г. решение Политбюро предусматривало лишь объединение «верхушечных органов военного и морского комиссариата в единый Реввоенсовет Союза ССР, с сохранением существующей автономии низовых органов Морского ведомства»[1123].
Так оказался принципиально решен вопрос о подчинении флота сухопутной армии. С другой стороны, вопрос о переводе флота на территориально-милиционную систему комплектования больше уже не поднимался.
Можно предположить, что крест на идее независимого морского ведомства поставило Кронштадтское восстание. Именно после него, летом 1921 г., решение дальнейшей судьбы флотского руководства оказалось не в его руках. Фактическим главой комиссии по реорганизации флота стал С.И. Гусев. Комиссия, в которой преобладали сухопутные военачальники, принимает решение о преобразовании самостоятельного комиссариата в «самостоятельный Морской штаб, с подчинением его члену РВСР по морским делам», ГМХУ и ГУК следует влить в создаваемый Морской штаб (или Штаб морских сил Республики). При этом морские учебные заведения должны были отойти сухопутному Главному управлению военно-учебных заведений, а морские крепости – сухопутному командованию, судоподъем и землечерпательные работы – Мортрану. В августе 1921 г. специальное заседание РВСР подтвердило решения комиссии С. И. Гусева.
Эти решения вызвали протест ряда «старых» специалистов, в частности, яркую докладную записку Э.С. Панцер-жанского. Несмотря на то что в ноябре 1921 г. Э.С. Панцер-жанский назначается помощником главнокомандующего по морским делам (помглавкомор), процесс слияния военного и морского ведомств продолжался.
Не исключено, что процесс постепенного оттеснения Л.Д. Троцкого от руководства вооруженными силами был в определенной степени связан с выработкой организационных форм руководства Красной Армией и Красным Флотом.
В процессе объединения центральных учреждений военного и морского ведомств был сделан принципиально важный шаг в августе 1923 г., когда был образован союзный Наркомат по военным и морским делам. При этом были введены новые штаты помглавкомора, комиссара морских сил, Управления делами морского ведомства и Морштареспа[1124] (см. Приложение 33). Примерно через полгода этот шаг был закреплен изданием приказа РВСР о реорганизации центрального аппарата НКВМД и образовании Управления военно-морских сил (УВМС) СССР (28 марта 1924 г.)[1125]. 19 апреля 1924 г. были введены в действие штаты УВМС[1126].
Таким образом, впервые в мировой практике среди крупных морских держав управление всеми видами вооруженных сил было объединено в рамках одного ведомства. Правда, был прецедент Австро-Венгрии, где управление флотом входило в состав единого Военного министерства. Впрочем, «хотя [военно-морской] отдел и входил в состав военного министерства, начальник морского отдела был в сущности совершенно самостоятелен, имея непосредственный доклад у Франца-Иосифа, и являясь по бюджетным вопросам докладчиком и ответчиком перед представительными учреждениями государства»[1127], – писал Б.М. Шапошников в конце 20-х годов. В СССР же УВМС не имело большой хозяйственной самостоятельности, так что единое военно-морское ведомство в Советском Союзе было более монолитным, чем аналогичный орган Австро-Венгрии.
Идейным выразителем того течения, которое требовало полностью подчинить флот армии, выступал М.Н. Тухачевский. В своей статье «Стратегия организации», опубликованной в 1924 г., он указывал на необходимость стратегического массирования средств, отпускаемых на военные нужды. Для России, Германии, предвоенной Австро-Венгрии М.Н. Тухачевский видел главное направление приложения военных усилий на суше, тогда как для Великобритании и Японии – на море[1128]. С другой стороны, М.А. Петров был паладином самостоятельного морского ведомства и флота с широкими самостоятельными стратегическими задачами. Как сказал в 1937 г. флагман флота 2 ранга И.К. Кожанов: «…и по организационным вопросам ряд товарищей считали, что нужно отделиться от армии, самостоятельный морской наркомат образовать, считали, что армия не может вообще управлять флотом. Нужно уйти. Особенно [М.А.] Петров в этом деле распоясался. Прочитайте его книгу “Война на море”[1129] или о “Трафальгаре”[1130]. Это все написано против армии, воспитание шло в духе отделения от армии»[1131].
Наибольшей степени объединение управления армии и флота достигло 22 июля 1926 г., когда был упразднен Штаб РККФ[1132]. С этого момента высшее оперативное руководство флотами перешло к Штабу РККА, ставшему общим «мозгом» вооруженных сил СССР. Согласно «Положению об УВМС», утвержденному 1 июля 1929 г., УВМС являлся центральным органом по руководству боевой, организационно-мобилизационной, технической подготовкой ВМС, в том числе береговой обороны, комплектования, обучения, службы, строительства, ремонта, оборудования судов, специального морского снабжения, гидрографии[1133]. Таким образом, УВМС стало полным аналогом Главного Управления РККА или Управления Военно-воздушных сил СССР, существовавшего параллельно с ним в центральном аппарате Наркомата по военным и морским делам[1134]. Еще дважды флот получал самостоятельное «министерство», сначала в виде наркомата ВМФ в 1937-1946 гг., а затем – в виде Военно-морского министерства в 1950-1953 гг., но это уже предмет отдельного исследования.