В рамках поворота к строительству регулярной армии и ликвидации выборного начала в вооруженных силах, в апреле 1918 г. началась разработка реорганизации Наркомата по морским делам, его центральных учреждений. Доклад об этом был утвержден Л.Д. Троцким 28 апреля 1918 г.[636] Есть все основания приписать авторство этого документа лично В.М. Альтфатеру. Позднее, 30 августа 1919 г. начальник Канцелярии НКМД В.А. Бокард писал, что реформа морского управления в 1918 г. была спроектирована В.М. Альтфатером, однако получившуюся систему якобы отличает параллелизм, «столь строго преследуемый Государственным Контролем»[637].
Как обычно, доклад начинался с исторической справки. В ней указывалось, что после упразднения поста генерал-адмирала, управление флотом было централизованным, «эта организация отвечала лишь условиям мирного времени, а во время войны Балтийский и Черноморский флоты были подчинены Верховному главнокомандующему», тогда как за морским министром остались функции «главного снабжателя и техническо-хозяйственного заготовщика»[638]. Новое «переустройство центрального аппарата ведомства» началось в ноябре 1917 г., «но, к сожалению, проводилось под влиянием данного момента, что имело вполне законные к тому причины»[639]. Надо отметить, что офицерам Морского Генерального штаба было свойственно увлечение отвлеченными теоретическими схемами, которые они считали образцами научного подхода к управлению, и пристрастие к проповеди прописных истин. Некоторые фразы этого доклада казались списанными с аналогичного документа десятилетней давности. В 1918 г. В.М. Альтфатер писал: «отсюда проистекает общее положение, что ведомство, т. е. центральные управления, существуют для флота, а не наоборот»[640]. 13 января 1908 г. первый начальник МГШ контр-адмирал Л.А. Брусилов излагал ту же очевидную идею еще красочнее: «Если будет принято, что Товарищ Морского Министра стоит в высшем положении, чем Начальник Генерального Штаба и чем командующие флотами, то, сравнивая это с человеческим организмом, получим, что внутренние органы как бы имеют большее значение, чем человеческий мозг и конечности, т. е. вся деятельность организма обращается не для достижения внешних целей, а на обслуживание его желудка»[641]. В 1918 г. В.М. Альтфатер продолжал: «Между тем это, казалось бы бесспорное положение, не всегда и не во всех управлениях ведомства и организации его центрального аппарата проведено. Если, вообще говоря, надо признать, что после русско-японской войны центральные управления Морского ведомства и излечились в значительной мере от этой хронической для русской бюрократии болезни, то все же даже до сих пор, время от времени, такие болезненные явления происходят, причем причина этих явлений, помимо общерусской привычки до некоторой степени кроются и в организации самого центрального аппарата ведомства»[642].
Основная идея доклада заключалась в увеличении прав и ответственности местных органов, то есть флотов. Центр должен снабжать флоты, но не командовать ими. Точно такую же схему предлагали офицеры МГШ после русско-японской войны[643].
«Политическая обстановка настоятельно требует в настоящее время, чтобы во главе ведомства стояло бы лицо, облеченное полным доверием правительства и господствующей ныне в стране общественно-политической силы (выд. в документе. – К.Н.)»[644]. Следовательно, во главе морского ведомства должен стоять гражданский политический деятель, «при этом надо заметить, что такое положение уже существует в большинстве стран, имеющих у себя ту или иную форму народовластия (Англия, Франция, США)»[645]. Далее отмечалось, что гражданскому руководителю морского ведомства потребуются советники из числа моряков. Организация таких советников мыслилась В.М. Альтфатером в двух формах – в виде группы помощников («предпочтительнее, но не безусловно») или в виде коллегии. В конце концов авторы доклада пришли к выводу, что глава коллегии – политический деятель – должен быть начальником для коллегии, а не только ее председателем, то есть коллегия должна была стать консультативным органом. «Никакого другого решения, сколь-либо отвечающего делу, нет и быть не может, раз нельзя при создавшихся условиях перейти к первой системе единовластного главы ведомства с придачей ему ответственных специалистов-техников»[646].
В докладе предлагалось сохранить существующую коллегию НКМД, но дополнить «политиков» в ее составе «техниками», а также придать коллегии более определенные функции. В мирное время она должна была бы нести те обязанности, которые в военное будут распределены между Верховным Главнокомандующим и главой морского ведомства с коллегией[647]. Другими словами, понимать эти предложения можно только как наделение коллегии НКМД полномочиями бывшего морского министра.
Коллегия НКМД должна была получить в мирное время права по статьям 85 (части 11, 30, 34, 35) книги I и 23, 26, 261 книги X «Свода морских постановлений», руководствоваться указаниями СНК и Высшего военного совета (ВВС), а также особыми правилами. Она должна была получить право распространять на морское ведомство те постановления по военному ведомству, которые не вызывают новых расходов. Предполагалось, что решения в Коллегии будут приниматься по большинству голосов, но в решении политических вопросов «техники» не должны были принимать участие. В случае несогласия наркома с коллегией предполагалось выносить спор на решение ВВС и СНК.
«Такое положение безусловно даст возможность, в случае возникновения военного времени, просто, быстро и безболезненно перейти от положения мирного времени, в течение же этого последнего приучить флоты к требуемой от них самостоятельности, а ведомство излечить от стремления командовать флотами до выдачи сапог и штанов отдельным людям и посылки отдельных кораблей включительно»[648].
К докладу прилагалось Временное положение о морском ведомстве[649]. Согласно Положению, коллегия должна была состоять из двух «политиков», двух «техников» и председателя (наркома по морским делам). Члены коллегии – «техники» должны были именоваться «первым (или вторым) военно-морским членом», а «политики» могли бы называться «членами Коллегии НКМД». Как гражданские, так и военные члены Коллегии должны были назначаться СНК, но один из гражданских – по выбору наркома по морским делам. «Первый военно-морской член» должен был отвечать за работу МГШ и личный состав (комплектование, обучение, прохождение службы). В его подчинение должны были войти военно-административные учреждения: МГШ, Управление личного состава (УЛИСО) и Управление военно-морских учебных заведений (УВМУЗ). «Второй военно-морской член» предназначался для руководства техническо-хозяйственной частью, к которой отнесли: ГУК, ГМХУ, ГГУ (условно) и Управление санитарной частью флота (УСЧФ) (условно). Канцелярия и архив должны были остаться в непосредственном ведении Коллегии.
В последних числах апреля 1918 г. был подготовлен проект Временного положения о морской коллегии, подписанный В.М. Альтфатером[650]. Совнарком утвердил Временное положение о Коллегии Наркомата по морским делам 30 апреля 1918 г.[651] Оно было объявлено 17 мая 1918 г.[652]
Существовал еще один вариант этого доклада, отличавшийся от утвержденного Совнаркомом более явственно обозначенными параллелями с британским морским ведомством. Так, в этом варианте прямо указывалось, что «как видно будет дальше, этот многовековой опыт Англии учтен и в мере возможности применен в настоящем новом положении о Коллегии Морского комиссариата»[653]. Здесь проводились прямые параллели между функциями членов Военно-морской коллегии с функциями членов британского Адмиралтейства. Например, предлагалось наделить наркома по морским делам полномочиями в «полном соответствии» с полномочиями 1-го лорда Адмиралтейства, в состав Коллегии ввести двух моряков и двух «политических деятелей». При этом «1-й военно-морской член» должен отвечать за оперативные вопросы, личный состав и военно-морские учебные заведения, то есть имеет круг обязанностей 1-го и 2-го морских лордов, «сведенных воедино, вследствие значительно меньшего объема нашего флота сравнительно с Английским»[654]. «2-й военно-морской член» отвечает за хозяйственно-технические вопросы (соответствуя 3-му, младшему и гражданскому лордам). «Политические деятели» в составе Коллегии будут аналогичны парламентскому секретарю британского Адмиралтейства. По отношению к флотам Коллегия должна пользоваться правами Главнокомандующего, то есть руководить путем директив, а не непосредственно. Заводы и учреждения, не входящие в состав флотов, должны быть под непосредственным руководством Коллегии[655].
Надо думать, что этот вариант был забракован из-за излишнего подчеркивания факта копирования военно-морской организации одного из иностранных государств, однако по сути забракованный вариант доклада ничем существенно не отличался от того варианта, который был утвержден Совнаркомом.
Существенным организационным новшеством, появившимся в революционную эпоху, стало введение института комиссаров. Появление комиссаров в учреждениях морского ведомства и в вооруженных силах вообще не было изобретением большевиков. Комиссары назначались еще Временным правительством, однако после Октября их роль существенно изменилась. Если раньше преобладала функция информирования центральной власти о положении на местах или в учреждениях, то теперь «главная цель создания нового института военных комиссаров в условиях революции была выражена в передовой статье “Бюллетеня Бюро военных комиссаров” № 1 за 23 декабря 1917 г., т. е. когда комиссары воинских частей и учреждений перешли в ведение Наркомвоена и Бюро изменило соответственно свое название. В статье, в частности, говорилось: комиссары “должны были явиться на свои посты и вопреки желанию и воли командиров, начальников или руководителей тех или иных учреждений, опираясь на массы, действуя в контакте с солдатами, рабочими или служащими, препятствовать всяким контрреволюционным попыткам и проводить постановления революционной власти”»[656].
«Временное положение о комиссарах Морского комиссариата» было опубликовано 30 января 1918 г.[657] за подписями комиссара по морским делам П.Е. Дыбенко и членов Коллегии Ф.Ф. Раскольникова и С.Е. Сакса. Согласно этому Положению, комиссары назначались Коллегией наркомата «из числа опытных и сведущих в морском деле лиц», они получали от Коллегии инструкции и отвечали перед ней. Все доклады начальнику управления должны были делаться в присутствии комиссара, он просматривал и подписывал все исходящие бумаги, согласовывал командировки сотрудников. Пункт 5-й определял, что «Комиссар имеет право предотвращать контрреволюционные попытки, откуда бы они ни исходили, мерами по своему усмотрению». Комиссарам давалось право представлять служащих своего управления к увольнению, назначать ревизии, издавать циркуляры. В помощь комиссарам учреждений могли назначаться помощники. Комиссар по Управлению санитарной частью флота был членом Коллегии морского санитарного совета, которая входила в только что образованный декретом СНК Совет врачебных коллегий (неточно названный в приказе «Врачебно-санитарной коллегией совета Российской республики»). Комиссар по Управлению портов входил в число членов Портовой коллегии. Спустя три недели «Временное положение…» было дополнено пунктом 9, согласно которому все управления были обязаны давать справки по запросу комиссаров[658].
В мемуарах офицеров-эмигрантов, как правило, содержится негативная характеристика комиссаров из числа матросов[659]. В современной околоисторической публицистике распространен тезис о всевластии комиссаров и третировании ими бывших офицеров[660]. Делопроизводственные документы рисуют несколько иную картину взаимоотношений комиссаров с офицерами и чиновниками. Вот несколько примеров столкновений комиссаров с начальниками учреждений.
Комиссар канцелярии Наркомата по морским делам Волошин 3 июня 1918 г. подал рапорт об увольнении со службы. В рапорте Волошин писал, что он полагал первоначально, что работа комиссара будет вестись в соответствии с положением о комиссарах, объявленном в приказе по флоту и морскому ведомству № 114. «Ознакомившись же с работой на месте и стремлениями бюрократического чиновника, возглавляющего Канцелярию, при полном бойкотировании и даже явном третировании [комиссара и стремлении] свести деятельность Комиссара к сыску». Комиссар МГШ Ф.Ф. Раскольников, весной-летом 1918 г. фактически являвшийся главным комиссаром морского ведомства, не только не встал на сторону Волошина, но наложил краткую резолюцию: «Уволить»[661].
18 июня 1918 г. комиссар УМА А.П. Онуфриев описывал в рапорте такую историю. 14 июня в МГШ был вызван по телефону начальник УМА Н.Ф. Чернов, за его отсутствием поехал заместитель начальника УМА Н. А. Тучков, начальник хозяйственной части Н.Т. Федотов и сам А.П. Онуфриев. Начальник Организационно-тактического отдела МГШ Л. Г. Гончаров заявил прибывшим, что вопрос «чисто технический, а не политический – и присутствие комиссара не нужно. Сказано это было тоном враждебности и презрения, не как ко мне, как к отдельной личности, а в целом к представителям Советской власти»[662]. А.П. Онуфриев справился в Канцелярии, не было ли нового положения о комиссарах, так как он пробыл некоторое время в Петрограде и мог быть не в курсе последних новостей. Узнал, что нового положения о комиссарах не было, вернулся и потребовал объяснений. Л. Г. Гончаров вынес копию протокола заседания Морской коллегии от 2 мая 1918 г., «которая не может служить руководством ни для начальников отдельных управлений, ни для комиссаров при них»[663]. А. П. Онуфриев писал: «Эта пощечина была нанесена павшим товарищам за освобождение трудящихся масс, и всем, кто, не взирая на все невзгоды, защищает и укрепляет власть Советов. В этом ясно было видно, как враги народа, враги Советской власти и скрывающиеся под разными личинами контрреволюционеры, пользуясь затруднительностью положения Народной власти, подняли головы и с нескрываемым злорадством ждут момента падения существующего строя […] Я пустил вслед уходящему Гончарову “сволочи” и пригрозил всем арестом»[664].
В тот же день, 18 июня, было начато расследование инцидента. Н.А. Тучков сообщил, что они были вызваны на Коллегию НКМД в связи с обсуждением вопроса об авиабригаде особого назначения в Самаре. Л.Г. Гончаров в коридоре, действительно, попросил войти только Н.А. Тучкова. Бывшие офицеры ушли в один из кабинетов МГШ, а комиссар остался в коридоре[665]. Таким образом, все описанное А.П. Онуфриевым оказалось правдой. Однако Л. Г. Гончаров, известный специалист по торпедному оружию, защитивший 28 января 1918 г. в Морской академии диссертацию на тему «Исследование вопроса о вероятности попадания при минных стрельбах по площадям»[666], спокойно продолжал службу в МГШ до 1919 г., после чего был переведен в Морскую академию, занимал там пост начальника факультета военно-морского оружия[667], в июне 1940 г. стал вице-адмиралом. Правда, тридцать лет спустя его репрессировали, и в 1948 г. адмирал попал в тюрьму, но по обвинению, никак не связанному с событиями Гражданской войны. Н.А. Тучков занимал пост начальник Организационного отдела УМА по меньшей мере до января 1919 г. Так что несмотря на явную неправоту бывших офицеров по отношению к комиссару, с ними ничего трагического не случилось.
Упоминаемый А.П. Онуфриевым протокол заседания Коллегии НКМД от 2 мая 1918 г. был связан с рассмотрением высшим руководством морского ведомства вопроса о стычке между начальником ГМХУ Седовым и комиссаром этого управления Бучинским[668]. Коллегия пришла к выводу, что необходимо разработать подробное Положение, инструкцию и штат комиссаров центральных учреждений морского ведомства, в дополнение к приказу № 114 от 1917 г. В качестве основного содержания такого Положения было предложено следующее: комиссары контролируют работу начальников в политическом отношении, но не по специальности; начальники управлений являются ответственными руководителями; в случае несогласия с начальником учреждения комиссар докладывает коллегии. В исключительных случаях – приостанавливает исполнение распоряжения начальника, но под полную ответственность комиссара за возможные последствия.
Вслед за матросскими и солдатскими комитетами осенью 1917 г. в изобилии появились выборные организации чиновников. Поначалу новое руководство морского ведомства относилось к ним весьма положительно, а ЗСМВ тщательно наблюдал за соблюдением прав различных выборных органов. Например, 7 декабря 1917 г. ЗСМВ опротестовал решение ВМК о назначении начальником Канцелярии Морского министерства А.Ю. Юрисона, тогда как, по мнению членов Совета, следовало назначить А.П. Яблонского, выбранного служащими канцелярии[669].
Вообще комитет служащих Канцелярии Морского министерства отличался большой активностью. Его деятельностью руководил Исполнительный комитет во главе с председателем Н.И. Солтычевым и секретарем И.Н. Максимовым. Исполком канцелярии Морского министерства избирал на должности служащих. Так, в конце ноября 1917 г. помощником начальника канцелярии был избран А.П. Яблонский[670]. Вскоре он стал товарищем председателя Исполкома[671]. Исполком занимался вопросами распределения пайков, перевода должностей чиновников из одного класса в другой, заменой негодных пишущих машин[672], словом, выполнял функции руководителя подразделения. 19 февраля 1918 г. самим Исполкомом было утверждено «Положение об Исполнительном комитете Канцелярии Морского министерства». Согласно «Положению», выборы в Исполком проводились по куриям, в частности, существовала курия делопроизводителей (от нее полагалось избирать трех представителей), курия чинов регистратуры, курия переписчиц и курия сторожей (по два представителя от каждой). В Исполком не мог быть избран управляющий канцелярией и служащие, проработавшие в учреждении менее полугода. Исполком имел право накладывать взыскания – предостережение, порицание, представление к увольнению[673]. Как можно видеть, даже в таком бюрократическом органе, как Канцелярия Морского министерства, революция создала весьма дееспособный выборный орган, активно влиявший на деятельность учреждения. Эвакуация учреждений Морского министерства в Москву в апреле 1918 г. нанесла деятельности выборных органов сильный удар, поскольку часть сотрудников была уволена по сокращению штатов[674]. Последнее, 27-е заседание Исполкома служащих Канцелярии приходится на 20 августа 1918 г.[675]
Не отставали от Канцелярии Морского министерства и служащие ГУЛИСО. 21 декабря 1917 г. на общем собрании служащих ГУЛИСО было принято Положение о местном комитете этого учреждения[676]. Согласно Положению, местный комитет имел право отзывать кандидатуры служащих, намеченных к перемещению на другое место службы, назначать отпуска и т. д. В комитет должны были избираться на 4 месяца с правом переизбрания по 2 представителя от каждой категории служащих.
Отдельные категории служащих морского ведомства проводили всероссийские съезды. Так, инженеры и техники морской строительной части к январю 1918 г. успели провести уже три съезда, причем на последнем вынесли предложение о преобразовании Морской строительной части в Главное управление портового строительства (ГУПС) и разработали проект Положения о нем, проект штатов и т. д.[677] В работе съездов принимали активное участие главный инспектор Морской строительной части полковник А. Л. Дубов (назначенный на эту должность ВМК еще 17 ноября 1917 г.), председатель союза инженеров и техников МСЧ инженер Шаверовский и комиссар УМСЧ М.С. Заблоцкий. Штаты ГУПС, Положение о ГУПС и устав союза инженеров и техников морского ведомства были в целом одобрены Верховной морской коллегией, но в первых числах марта «в связи с предполагающейся эвакуацией Учреждений Морского Комиссариата и полной реорганизацией» было решено «временно приостановить» проведение в жизнь данных документов[678]. Временная приостановка обернулась, как это часто бывает, тем, что разработанные документы так и не были проведены в жизнь в связи с изменившимся отношением к выборным органам в вооруженных силах вообще.
Летом 1918 г. отношение к комитетам служащих начинает меняться. К 23 августа 1918 г. относится протокол заседания комиссии о преобразовании исполнительных комитетов служащих при Центральных управлениях НКМД под председательством В.М. Альтфатера[679]. Еще в июне 1918 г. ГУК предложил Коллегии по морским делам пересмотреть положения об исполнительных комитетах служащих, существующих в некоторых центральных учреждениях комиссариата. Коллегия постановила образовать для этого особую комиссию. Комиссар ГМХУ Н.Ф. Измайлов обратился к заместителю наркома с предложением немедленно упразднить эти комитеты, поскольку они безответственны, а защиту служащие могут найти у комиссара и профсоюза. В общем, позиция руководства ведомством, причем как специалистов, так и комиссаров, сводилась к следующему: «Комитеты служащих не предусмотрены никакими установлениями, роль их должна быть сведена к чисто хозяйственно-контрольной. Передать доклад с этим заключением в специальную комиссию»[680].
На заседании созданной комиссии комиссар МГШ Рогов заявил, что упразднение исполкомов служащих повлечет за собой упразднение судовых комитетов, что недопустимо. Остальные члены комиссии пришли к выводу о необходимости преобразовать исполкомы служащих в хозяйственные комиссии. При голосовании все члены комиссии, кроме двоих, высказались за преобразование исполкомов служащих в хозяйственно-просветительские коллективы. Интересно отметить, что голосование в комиссии проходило по трем куриям: комиссары подразделений, начальники подразделений, представители исполкомов служащих. Решено было создать подкомиссию для разработки положения о коллективах, предложение разрабатывать такое положение по учреждениям не прошло. В подкомиссию вошли: комиссар МГШ С.П. Лукашевич и комиссар ГГУ Ф.С. Аверичкин, председатель центрального исполкома служащих морского ведомства А.П. Яблонский, начальник Организационного отдела ГУЛИСО А.А. Кондратьев и начальник Главного управления портостроительства А.Л. Дубов.
На своем заседании 26 августа 1918 г. подкомиссия не встретила никаких затруднений в реорганизации исполкомов служащих[681].24 сентября был издан приказ по флоту и морскому ведомству № 670[682]. В соответствии с этим приказом местные комитеты служащих упразднялись, а вместо них создавались коллективы служащих. 9 октября того же года на общем собрании месткома служащих морского ведомства его председатель, А.В. Соколов, огласил приказ, который было решено принять без прений[683].
Вполне согласуется с тенденцией к сворачиванию деятельности выборных органов и прекращение регулярных съездов Балтийского флота. Последний из них, пятый, прошел в конце июля 1918 г.[684] Эпоха выборных учреждений постепенно уходила в прошлое. Этот процесс был характерен не только для морского ведомства или для вооруженных сил в целом, а вообще для всей системы власти в Советской России.
Одной из важных проблем, стоявших перед новой властью, было привлечение на службу старых специалистов. В морском ведомстве, пожалуй, ключевой фигурой в этом смысле стал контр-адмирал В.М. Альтфатер (1883-1919). Он участвовал в Русско-японской войне, с 1912 г. стал сотрудником МГШ, причем сразу же на важнейшем посту начальника 1-го оперативного отдела штаба, планировавшего операции на Балтийском море. В.М. Альтфатер сменил в этой должности другого известного моряка – А.В. Колчака. Во время Первой мировой войны Василий Михайлович побывал на нескольких высоких штабных постах и в итоге оказался начальником Военно-морского управления при главнокомандующем армиями Северного фронта. В октябре 1917 г., еще от Временного правительства, получил чин контр-адмирала. После расформирования ВМУ фронтов (в соответствии с декретом СНК 15 января 1918 г. «О подчинении Верховной морской коллегии флотов Балтийского и Черного морей…») он возвратился в МГШ на должность начальника Оперативного отдела, будучи одновременно заместителем начальника штаба Е. А. Беренса. В качестве эксперта В.М. Альтфатер участвовал в мирных переговорах с немцами в Брест-Литовске[685]. Там он написал, адресуясь главе советской делегации А.А. Иоффе: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще многого не понимаю в вашей политике, но я убедился… что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш»[686]. После возобновления германского наступления В.М. Альтфатер докладывал о военном положении на заседании СНК 20 февраля, причем его доклад, видимо, произвел особенно хорошее впечатление своим профессионализмом на фоне сообщения Н.В. Крыленко[687]. 9 марта 1918 г. СНК принимает решение о создании комиссии военных специалистов в составе: Ю.Н. Данилова, А.И. Андогского и В.М. Альтфатера «для представления по возможности не позднее 15 марта… плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян»[688].
Правда, по мнению М.А. Молодцыгина, план создания милиционной армии был дипломатическим камуфляжем, с целью убедить руководство Германии в том, что Россия не сможет создать серьезные вооруженные силы в ближайшем будущем[689]. Однако это соображение не умаляет того факта, что Василий Михайлович – единственный представитель флота в этой тройке. Кроме того, только В.М. Альтфатер сохранил верность Советской власти, а оба его сотоварища по комиссии вскоре перешли на сторону белых. Это обстоятельство впоследствии должно было еще выше поднять авторитет Василия Михайловича в глазах руководителей Советской России.
На заседании СНК 20 февраля 1918 г. был избран Временный исполнительный комитет СНК (иначе называвшийся Советом пяти народных комиссаров) для поддержания непрерывности работы правительства. В него вошли: большевики В.И. Ленин, И.В. Сталин, Л. Д. Троцкий, левые эсеры П.П. Прошьян и В. А. Карелин. В тот же день было решено отстранить от своих постов Н.В. Крыленко и Н.И. Подвойского, причем из пяти членов Временного исполкома СНК на заседании присутствовали только трое: В.И. Ленин, И. В. Сталин и В. А. Карелин[690]. Через пять дней, как указывает М.А. Молодцыгин, «13 марта 1918 г. Совнарком (видимо, “Совет пяти”) принял решение, имевшее немалое значение в истории военного строительства. Оно было опубликовано в “Известиях ВЦИК” за 14 марта. Данным постановлением член Высшего военного совета К. И. Шутко по его просьбе освобождался от занимаемой должности, на которую назначался Л.Д. Троцкий (с одновременным исполнением обязанностей Председателя этого Совета). Н.И. Подвойский, “согласно его ходатайству” был освобожден от должности народного комиссара по военным делам – таковым назначался Троцкий, освобожденный с поста наркома по иностранным делам. Должность Верховного главнокомандующего “согласно предложению, сделанному товарищем Крыленко”, Совнаркомом была упразднена»[691]. Другими словами, отставке Н.В. Крыленко и Н.И. Подвойского был придан рутинный характер, она потеряла вид наказания, превратившись в обычную перестановку руководящих кадров. Официально Л. Д. Троцкий сменил на посту наркома по морским делам П.Е. Дыбенко 6 апреля[692], однако фактически Павел Ефимович был отстранен и арестован 15 марта в связи с поражением его отряда под Нарвой[693]. Несмотря на оправдание судом летом 1918 г., П.Е. Дыбенко больше не вернулся к руководству морским ведомством[694].
Видимо, знакомство В.М. Альтфатера с Л.Д. Троцким во время Брестских переговоров переросло в эффективное сотрудничество, когда Л.Д. Троцкий возглавил военное и морское ведомства. Во время переезда Совнаркома в Москву туда же отправляется и В.М. Альтфатер[695]. В новую столицу он приезжает до 20 марта 1918 г. Это свидетельствует о том, что В.М. Альтфатер входил в ближайшее окружение Л.Д. Троцкого, ведь большинство центральных учреждений морского ведомства оставалось в Петрограде и выехало в Москву позже (в середине – второй половине мая). Не исключено, что В.М. Альтфатер участвовал в совещании «верховной военной коллегии» 18 марта, на котором было принято решение «“покончить с дилетантизмом”, внедрять в армию новейшие достижения военной техники и военного искусства, строжайшую дисциплину. Комплектование армии предполагалось “на добровольческих началах, но лицо, принятое на военную службу, должно подчиняться всем военным законам”»[696].
По версии М. А. Молодцыгина в совещании принимали участие кроме Л.Д. Троцкого, бывший генерал М. Д. Бонч-Бруевич, Н.И. Подвойский, член Всероссийской коллегии по организации Красной Армии В. А. Трифонов, а также «не исключалось участие ряда старых военных специалистов из аппарата В[ысшего] Военного] С[овета], и представителей Московского военного округа»[697].12 апреля по предложению Я. М. Свердлова СНК назначает В. М. Альтфатера членом коллегии Наркомата по морским делам[698]. 14 мая 1918 г. представители флота, В.М. Альтфатер и Е. А. Беренс были введены в состав ВВС.
Ф.Ф. Раскольников так описывал внешность и манеры В.М. Альтфатера, каким он увидел его летом 1918 г.: «…с крупными синими глазами и подстриженной, как у Николая II, бородой, прыгая через ступеньки, [В.М. Альтфатер] быстро и энергично взбежал по широкой лестнице генштаба, так что я, отставая и запыхаясь, едва поспевал за ним»[699], и это несмотря на то, что В.М. Альтфатер был на десять лет старше Ф.Ф. Раскольникова.
Василий Михайлович обладал способностью устанавливать деловые контакты с самыми разными людьми. Кстати, уже в ноябре 1920 г. на одном из совещаний Ф.Ф. Раскольников (тогда командовавший Балтийским флотом) заявил, что наркомом по морским делам должен быть «политик гибкий вроде Альтфатера»[700]. 15 октября 1918 г.
В.М. Альтфатер был назначен на пост командующего всеми морскими, озерными и речными силами Республики и члена Реввоенсовета, который и занимал до своей смерти. Высокий авторитет и прочное положение Василия Михайловича после Октябрьской революции особенно примечательно, учитывая его происхождение. Отец В.М. Альтфатера, Михаил Егорович, был генералом от артиллерии, членом Государственного совета, в 1899— 1904 гг. занимал пост товарища генерал-фельдцейхмей-стера. Учитывая, что генерал-фельдцейхмейстером был престарелый и неэнергичный великий князь Михаил Николаевич, М.Е. Альтфатер фактически возглавлял русскую артиллерию перед русско-японской войной[701]. Тесть Василия Михайловича, генерал-лейтенант К.Н. Дессино, был личным представителем императора Николая II, как верховного главнокомандующего, в Англии.
В.М. Альтфатер умер от инфаркта в пасхальную ночь 20 апреля 1919 г. Эпитафией ему послужила телеграмма, направленная Л.Д. Троцким в МГШ: «Выражаю всем работникам МГШ и всем вообще военным морякам Красного флота искреннее соболезнование по поводу неожиданной кончины Альтфатера. Возрождающийся Красный флот имел неутомимого, компетентного, энергичного и честного работника. Его утрата для нас крайне тяжка. Память о нем будет жить в летописи флота. Предреввоенсовета Троцкий». На установку памятника на могиле В.М. Альтфатера Совнарком отпустил в сентябре 1920 г. 2,5 млн руб., а сам памятник был изготовлен известным скульптором С. Д. Меркуровым.
Повседневные дела центрального аппарата морского ведомства постепенно входили в рутинную колею. Своеобразным символом этого процесса стал приказ начальника МГШ Е. А. Беренса от 15 апреля 1918 г. о том, что доклады по штабу неправильно нумеруются и не сдаются в Канцелярию. Начальник штаба предписывал немедленно прекратить это нарушение правильности делопроизводства[702].
Основным направлением реорганизации весной-летом 1918 г. было сокращение штатов или полная ликвидация некоторых второстепенных подразделений. Так, 19 марта 1918 г. вводится сокращенный, практически до довоенных размеров, штат МГШ[703]. В начале мая был упразднен Секретариат морской коллегии, его дела передавались в канцелярию Морского комиссариата[704], в связи с чем 14 мая 1918 г. Коллегия по морским делам утвердила новый штат канцелярии, как раз в тот самый день, когда канцелярия переехала в Москву[705]. По постановлению ВМК Канцелярия заведующего хозяйственной частью флота была расформирована с 1 июня 1918 г.[706], а с 1 июля упразднялась канцелярия при заведующем хозяйственной частью НКМД.
В начале апреля 1918 г. в Коллегию Морского комиссариата поступил доклад по ГУЛИСО о том, что 1 и 2 отделы, ведающие личным составом (соответственно, офицеров и матросов), должны быть сокращены и реорганизованы по случаю эвакуации[707].1-й отдел (Отдел личного состава флота) должен был заниматься текущим делопроизводством по демобилизации и по комплектованию нового флота, а 2-й отдел («ликвидируемое» делопроизводство) – ликвидационными делами по расформированию частей и демобилизации личного состава. Предполагалось эвакуировать в Москву 1-й отдел, а 2-й – оставить в Петрограде. Всего в 1-м отделе должны были числиться, кроме начальника, 3 старших и 2 младших делопроизводителя, 1 регистратор, 3 конторщика и 6 писцов[708], а во 2-м отделе должны были работать, кроме начальника, 3 старших и 3 младших делопроизводителя, 1 регистратор, 4 конторщика, 6 писцов, а учетная канцелярия должна была комплектоваться «по мере необходимости»[709].
Несколько неожиданным для сотрудников ГУЛИСО результатом упомянутого проекта стало полное упразднение этого учреждения, о чем было объявлено 13 апреля 1918 г.[710] Функции учета личного состава отныне переходили в МГШ, где создавался Отдел личного состава флота и учета. Пока то была ложная тревога. Фактическая ликвидация ГУЛИСО произошла только в декабре 1918 г.
Несмотря на сокращение штатов, функции МГШ постепенно расширялись. После поглощения ГУЛИСО, в мае 1918 г. был подготовлен проект приказа Коллегии НКМД с объявлением штата военно-морского юридического бюро (в дополнение к приказам от 5 марта 1918 г. и от 19 марта 1918 г.). Штат предусматривал трех человек комсостава и трех конторщиков[711]. Это бюро должно было входить в состав Организационного отдела МГШ[712]. К Морскому Генеральному штабу перешли функции юрисконсультской части Морского министерства.
Впрочем, желание улучшить структуру штаба и после этого не давало покоя его сотрудникам. Летом-осенью 1918 г. появились два новых проекта организации МГШ, под литерами «А» и «Б» (см. Приложение 19)[713]. В примечаниях к проекту «А» говорилось, что главными недостатками существующей организации, которые должен исправить проект, являются: отсутствие «какой-либо органической связи» Учебного отдела «с работой генмора в узком смысле слова», тогда как в случае реализации предложений «к компетенции Нагенмора (начальника МГШ. – К.Н.) через Учебный отдел войдут хозяйственные и денежные дела управления» и «неравномерность в нагрузке лиц, непосредственно подчиненных генмору»[714]. Проект «Б» отличался тем, что отдавал все дела Упрузамора (Управление учебных заведений морского ведомства) и все «денежные» дела начальникам учебных отрядов и школ, а МГШ должен был сосредоточиться на разработке учебных «вопросов принципиального характера». Этот же проект предусматривал создание Военно-учебной инспекции, подчиненной МГШ, которая должна была следить «за проведением в жизнь вопросов, выработанных генмором в отношении учебной части флота; быть связующим звеном между генмором, школами и флотом; устранять всякие, могущие быть в связи с переживаемым временем, недостатки и осложнения при осуществлении на практике подготовки личного состава»[715]. На практике оба проекта были положены под сукно.
Повышение роли МГШ требовало соответствующего оформления. 23 июля 1918 г. начальник Морского Генерального штаба обратился с докладом в Высший военный совет и представил соображения о признании его строевым учреждением. 2 августа последовала резолюция Л.Д. Троцкого, В.А. Антонова-Овсеенко и М.Д. Бонч-Бруевича: «МГШ является строевым штабом и должен быть удовлетворяем наравне со штабами флотов»[716]. В тот же день Высший военный совет также признал МГШ строевым учреждением[717].
В связи с реорганизацией и расширением прав МГШ приказом 19 июня 1918 г.[718] на него было возложено «рассмотрение и разработка тех законопроектов флота и морского ведомства, кои относятся к вопросам общей организации службы во флоте», составление отзывов «по всем проектам положений и штатов учреждений флота и морского ведомства, со стороны соответствия их общим требованиям морской службы» и «сосредоточение сведений и современных материалов текущего военно-морского законодательства»[719].
Эти события привели к постепенному «затоплению» штаба сравнительно второстепенными организационными вопросами, тогда как постепенно создававшиеся речные флотилии начинали свою деятельность во многом «сами по себе», под руководством сухопутного начальства. МГШ же занимался такими вопросами, как «обширные статистические работы по учету производительных сил страны с целью определения, насколько эти силы могут быть использованы для потребностей Красного флота; работы эти были, однако, не закончены, так как в феврале 1919 г. отдел этот, ввиду более насущных, настоятельных потребностей сложившейся обстановки военного времени, был упразднен»[720]. Штаб волновала проблема перевода флота на мирное положение, «причем судовой состав был подразделен по трем категориям: а) действующий флот, б) вооруженный резерв и в) суда, состоящие на долговременном хранении, с определением численности команд для первой группы в 75% табели комплектации 1915-1916 гг., для второй – 25% и для последней – 10%. Эти основания демобилизации явились руководящими; в сентябре – октябре 1918 г. б[ывший] Генмор начал и лишь в следующем году закончил весьма обширную работу по пересмотру табелей комплектации судов параллельно с группировкой судов по категориям»[721]. Эти разработки имели бы большую ценность, однако в условиях стихийной демобилизации, упадка дисциплины и дезорганизации службы они превратились в бумажные «стратегические вензеля».
Деятельность МГШ этого времени была освещена в исторической записке В.В. Случевского. В.Г. Кикнадзе и С.С. Войтиков, публикуя ее, пишут: «Личность автора очерка, к сожалению, установить не удалось: вероятнее всего, он либо проходил службу в оперативном управлении Штаба морских сил Республики, либо участвовал в работе комиссий по ликвидации морского ведомства в 1921 году»[722]. На наш взгляд, восполнить этот пробел не составляет труда. Случевский Владимир Владимирович (1874 – после 1921) окончил МК и произведен в чин мичмана (1893). Произведен в капитаны 1 ранга за отлично-ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами войны (30 июля 1915 г.). На 25 июня 1921 г. занимал должность помощника начальника Исторической части, заведующего Историческим журналом ШМС[723].
В сентябре 1918 г. была сделана попытка навести порядок в ликвидационных органах флота. Действительно, их в морском ведомстве появилось предостаточно. На 25 сентября 1918 г. существовали: ликвидационная комиссия заказов при ГУК; ликвидационный отдел УМА; ликвидационная комиссия заказов при УМА; ликвидационный отдел при ГУЛИСО; ликвидационная комиссия при ГУЛИСО; ликвидационная комиссия Морского ведомства по расчету временных военных учреждений в Архангельске за войну 1914-1918 гг.; комиссия по ликвидации Управления грузовых перевозок по Балтийскому морю; комиссия по ликвидации строительства крепости Петра Великого; ликвидационная комиссия по расчетам за суда, взятые по военно-судовой повинности и реквизированные; ликвидационное бюро Свеаборгского порта при Упрабмор (телеграфное сокращение названия Управления по делам рабочих и вольнонаемных служащих морского ведомства – УДРИВС); ликвидационное бюро Ревельского порта при Упрабмор; комиссия по эвакуации Петроградского района, да еще и предполагалось учреждение новых органов. Эти структуры содержались за счет самых разных источников финансирования: за счет штатных излишков, операционных кредитов, кредитов на удовлетворение денежным содержанием портовых служащих и рабочих и на эвакуационные кредиты[724]. В сентябре 1918 г. предлагалось выстроить систему ликвидационных органов и обеспечить разграничение их функций. Во главе ликвидационного дела предполагалось поставить Совещание по ликвидации заказов морского ведомства при ГУК[725], создать комиссию из представителей заинтересованных учреждений морского ведомства. Прежде всего следовало создать «Междуведомственную комиссию при Коллегии НКМД для выработки системы ликвидационных органов, штатов и положений, подлежащих введению в действие с 1 января 1919 г.»[726]. Этими мероприятиями МГШ занимался и даже довел их до конца, правда, за исключением ликвидационных дел по Архангельску, но «осуществить ее не удалось вследствие занятия противником этого района»[727].
Кроме того, МГШ успел поруководить «деятельностью специально созданных с этой целью в Морском ведомстве ликвидационных комиссий», которые занимались определением судьбы торговых судов, находящихся в распоряжении морского ведомства. «Часть судов его подлежала возвращению из Германии в обмен на германские суда, находившиеся в наших руках, некоторая, незначительная часть, подлежала возвращению владельцам и, наконец, большая часть его судов подлежала, в силу национализации, передаче в Главод»[728]. Судя по всему, эта работа отнимала у сотрудников МГШ львиную долю служебного времени, требуя к тому же частых командировок в Петроград[729].
МГШ боролся за собирание исторических материалов во флоте, опираясь еще на приказ ВМК «Об организации правильной постановки архивного дела во флоте в целях всестороннего собирания материалов истекшей войны и современной революции, являющихся историческими материалами важнейшей исторической ценности» от 14 января 1918 г.[730] В результате «в сентябре 1918 г. в Петрограде была создана Военно-морская историческая комиссия по составлению истории войны на море 1914-1918 гг., в ноябре, в том же году, она переменила свое название и стала называться Комиссией по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг.»[731]. Кроме того, в 1918 г. была начата работа по составлению новых уставов, наставлений и правил специальных служб.
Наконец, МГШ пришлось организовывать «в значительной степени» речные и озерные флотилии и работать над приемом Кронштадтской крепости в морское ведомство. Характерно, что эта деятельность, имеющая действительно практический характер, оказалась на самом последнем месте в записке В.В. Случевского, посвященной деятельности МГШ в 1918-1919 гг.[732] Видимо, практические вопросы не слишком занимали МГШ в то время. Об этом довольно откровенно писал сам автор записки: «Теперь, однако, в перспективе прошлого, нам легко было обрисовать значительную работу б[ывшего] Генмора, произведенную им в трудовые два года коренной ломки старых уставов жизни и создания новых. Работа эта лежит не в плоскости оперативных функций, это об[ласть] б[ывшего] высшего учреждения Моркома, с этой стороны, как было указано нами в начале, конструкция эта не обладала достаточной эластичностью для приспособления к требованиям новой деятельности, а в плоскости законодательно-организационных функций его»[733].
Логика политического развития отечественного флота в 1917-1918 гг. заключалась в том, что сначала старый флот был взорван изнутри революционным движением, которое весной-летом 1917 г. привело к созданию многочисленных представительных органов. Примерно год спустя флот вновь приобрел основные черты регулярности. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что при ликвидации выборных органов раздавались лишь единичные голоса протеста. Почему большевикам легко удалось ликвидировать те матросские комитеты, которые оказались «не по зубам» Временному правительству? Причиной здесь была не столько усталость от повседневной политической борьбы, хотя и этот фактор сыграл свою роль. Полагаем, что главным обстоятельством стала значительно более широкая социальная опора Советской власти, по сравнению с Временным правительством. Это позволяло большевикам чувствовать себя гораздо увереннее у руля управления страной, чем их предшественникам.
Пошедшее на службу Советской власти офицерство искало модус вивенди с новым начальством. Примером тому является идея превратить советское морское ведомство в подобие британского адмиралтейства, что позволяло легко сделать гражданского политика Л.Д. Троцкого «первым лордом Адмиралтейства», и удачно вписать традиционную структуру управления русским флотом в новые политические реалии. В то же время страшный призрак подчинения сухопутному командованию уже начал бродить по коридорам МГШ, вызывая ужас руководителей морского ведомства. Не исключено, что в этот период значительную роль в сохранении флотом организационной самостоятельности сыграла личность В.М. Альтфатера, который умел находить общий язык с самыми разными людьми. Его лояльность Советской власти, по-видимому, была вполне искренней.
Объективно, в 1918 г. центральный аппарат морского ведомства все больше замыкался в канцелярской работе, не имевшей прямого отношения к разгоравшейся Гражданской войне. Думается, дело было не столько в отсутствии «достаточной эластичности» организационных структур, сколько в нежелании бывших офицеров активно участвовать в Гражданской войне.
В начале 1919 г. упорядочивается система военносудебных органов Советской России и начинается работа комиссии под председательством Н.В. Крыленко по установлению норм уголовного права (процессуального и материального) в связи с восстановлением судов в военном ведомстве (военные трибуналы, полковые суды, следователи). При Организационном отделе Всероглавштаба было учреждено Особое делопроизводство по судебно-организационной части в РККА. 13 марта 1919 г. МГШ подготовил доклад о необходимости учреждения революционного трибунала в морском ведомстве. Уже на другой день В.М. Альтфатер утвердил штаты Организационно-судной части (ОСЧ) при МО РВСР. Тогда же эти штаты были внесены на обсуждение междуведомственной штатной подкомиссии[734]. 31 марта 1919 г. междуведомственная штатная подкомиссия при МГШ рассмотрела вопрос об утверждении временных штатов Организационно-судной части при МО РВСР. Во главе подкомиссии в то время стоял старший помощник начальника Штатного отделения МГШ П.И. Шуберский, представителем от Наркомфина был Д.Г. Тарасов, от госконтроля – А. А. Милославский, от ГМХУ – А. Беляев[735]. Подкомиссия решила ввести штат нового подразделения с 1 июля 1919 г. в количестве 4 человек.
Данный штат был утвержден в качестве временного (до 1 июля) и объявлен приказом РВСР 12 апреля 1919 г.[736]
Фактически Особое делопроизводство или Организационно-судная часть приступила к работе в середине мая 1919 г.[737] 22 мая 1919 г. в СНК было направлено представление о выделении 15 706 руб. 48 коп. на организацию судебной части при МО РВСР с отзывами Народного комиссариата финансов (НКФ) от 16 мая и Народного комиссариата государственного контроля (НКГК) от 17 мая того же года[738]. Учитывая темпы инфляции, нельзя сказать, чтобы сумма, запрашиваемая для организации ОСЧ, поражала воображение.
Работа нового органа заключалась в участии в комиссии Н.В. Крыленко, даче заключений по вопросам военно-морской юстиции и руководстве существующими судебными органами. За время работы удалось[739]:
– выработать положение об ОСЧ, которое было представлено на утверждение наркому;
– выработать временные правила о производстве дознаний;
– дать заключение по вопросам о назначении дисциплинарных взысканий в Астрахано-Каспийской флотилии, о прекращении следствия по делу бывшего заведующего временными санитарными складами морского ведомства Сплендоринского и др.;
– подготовить к привлечению к ответственности виновных в издании незаконного приказа к выдаче 1 382 814 руб. 40 коп. морякам Волжской флотилии;
– провести техническую работу по выработке схем судебных органов;
– принять участие в комиссии военного ведомства по выработке процессуальных и материальных норм уголовного права;
– ходатайствовать в СНК о выдаче кредита на существование Организационно-судной части.
Есть упоминание штата ОСЧ из 6 человек, в т. ч. 4 – комсостав[740]. Этот штат был утвержден в качестве временного в августе 1919 г.[741]
Наркомат государственного контроля предпринял поход против данного органа, в результате деятельность ОСЧ была прекращена 1 июля 1919 г. в связи с прекращением срока действия временных штатов, введенных 12 апреля того же года[742]. Дважды морское ведомство входило в СНК с просьбой о кредитах и оба раза неудачно.
В июне 1919 г. появился проект приказа РВСР о введении в действие «Положения об Организационно-судной части НКМД»[743].
7 июня 1919 г. в Малом Совнаркоме вторично был рассмотрен вопрос об отпуске средств на Организационносудную часть. Проект, предложенный морским ведомством, был единогласно отклонен, после протеста представителя госконтроля, который ссылался на декрет о суде. На следующий день упморком получил доклад[744], в котором говорилось, что в военном ведомстве аналогичный орган действует под названием Особого делопроизводства при Организационном управлении Всероссийского Главного штаба, а ссылка госконтроля на декрет 24 ноября 1917 г. игнорирует законодательство за полтора прошедших года и неверна по существу, так как военная и морская юстиции созданы после декрета о суде. Кроме того, Организационно-судная часть не суд, а административный орган, существуют отдельные органы военной юстиции (реввоентрибуналы, полковые суды) и морской юстиции (реввоентрибуналы и дисциплинарные суды), существует острая необходимость в единообразной организации судопроизводства, сама Организационно-судная часть уже существует согласно приказу по флоту и морскому ведомству № 254, а представители госконтроля не возражали против создания данного органа на междуведомственном совещании.
16 июля состоялось очередное заседание комиссии при МГШ по вопросу «об учреждении в морском ведомстве органа, ведающего вопросами судебного характера», то есть о необходимости создания Организационно-судной части[745]. В заседании приняли участие: начальник Уставного отделения МГШ В.В. Яковлев, его помощник А.М. Добровольский, начальник Отделения общих дел А.Ю. Постриганев, помощники начальника Штатного отделения Н.А. Иордан и Н.Л. Миллер, комиссар МГШ К.А. Гайлис, комиссар Канцелярии Морского комиссариата А. К. Ган. Комиссия установила, что Судебно-организационная часть прекратила свою деятельность 1 июля из-за отказа Малого СНК в кредите на ее существование. Еще раз указывалось, что в военном ведомстве существует и успешно действует Особое делопроизводство, которое подготовило и провело, в частности, декрет о полковых судах. А. К. Ган предложил передать деятельность по консультированию судов Высшей военно-морской инспекции (ВВМИ), «усилив ее одним-тремя юристами, а наблюдение за существующими судебными органами поручить особому бюро, делопроизводству. Насущная потребность в таком бюро проглядывает в каждой получаемой с мест телеграмме и многочисленных запросах по предстоящей организации судебных органов»[746]. К.А. Гайлис всецело поддержал А.К. Гана. Н.Л. Миллер подробно изложил организацию Особого делопроизводства Всероглавштаба. Он предложил создать делопроизводство по судебным вопросам при Канцелярии НКМД, со штатами применительно к штатам бывшей Организационно-судной части, а вопрос о включении юристов в состав ВВМИ передать на ее рассмотрение.
20 ноября 1919 г. ВЦИК утвердил положение о ревтрибуналах[747].
Таким образом в марте-апреле 1918 г. произошел поворот высшего руководства Советской России во главе с В.И. Лениным от экспериментов с добровольческими вооруженными формированиями к строительству регулярной армии и флота. Не следует преуменьшать трудности принятия решения о строительстве регулярных вооруженных сил с использованием «старых» специалистов. Сторонники партизанщины в самом худшем смысле этого слова были весьма многочисленны, левые эсеры вообще выдвигали принцип партизанской армии в качестве одного из лозунгов. Еще в конце марта – начале апреля 1918 г. появлялись обширные записки, адресованные в СНК, в которых отстаивались не просто принципы добровольчества, но проводилась утопическая мысль о формировании добровольческой армии на строго идейных началах, отвергая не только принудительный призыв на военную службу, но и привлечение добровольцев высокой оплатой. Генералов именовали «последышами» Николая II и слышались резкие протесты против всякого их использования. Н.В. Крыленко так характеризовал работу центрального аппарата сухопутного ведомства: «Военный комиссариат как таковой совершенно оторвался от жизни и солдатской массы и в настоящее время представляет из себя замкнутую группу лиц, ведущих большую бумажную работу канцелярского делопроизводства…»[748]. Несмотря на такую оппозицию, В.И. Ленину удалось начать создание новых вооруженных сил Советской России на принципах регулярности.