Покои настоятеля монастыря оказались скромным кабинетом квадратных метров 25 с примыкающими к нему комнатками, где располагались кухня, санузел и, возможно, опочивальня. Полы и стены были выложены светлой мраморной плиткой; в центре на пожилом ковре, игравшем роль утеплителя, разместилась рабочая группа традиционного чиновника советского периода: письменный стол с приставленным к нему столом для совещаний и четырьмя стульями. В углу примостился застекленный шкаф с атрибутами священнодействия и золотистого цвета копией Копья Судьбы внутри. На шкафу пыльно скучал редко включаемый плоский телевизор.

Из украшений, радующих глаз, Артем обратил внимание на настенное каменное панно-барельеф герба Прошянов напротив рабочего стола, лимонное дерево с пахучими листьями и плодами и шикарный горный вид из больших окон, выходящих на балкон-террасу.

Иеромонах Кирилл разлил обещанный чай на травах, поставил перед Артемом большую миску с сотовым медом. Предложил попробовать и не отходил, пока Артем не принял предложение.

Мед Артем не очень любил, но не стал отказываться и долго жевал липкий сладкий воск, вспоминая добрым словом недовольных разбуженных камнепадом пчел.

Иеромонах Кирилл пригласил к себе только Артема и дьякона Ованеса, отпустив озябшего дьякона Овсепа трапезничать. Гостеприимно вместо него продолжил рассказ о монастыре, его жизни и обитателях, посетовал на проблемы, одна из которых – сегодняшнее происшествие.

– В горах такое случается, – кивнул понимающе Артем. – Тут уж ничего не поделаешь. Возможно, вам пора озаботиться безопасностью и набить стальную сетку на нависающую над вами скалу. Я такую технологию видел неоднократно в европейских горных районах: в Альпах сплошь и рядом такое.

Иеромонах Кирилл мечтательно вздохнул.

– Сегодняшнее происшествие нам показалось странным, – сообщил он задумчиво. – Вчера ближе к полуночи мне доложили, что видели на скале вспышки света, будто кто-то бродил с фонарем. Мы подумали, фанатичные паломники или туристы, за всеми не уследишь. Здесь много скальных келий и часовен вокруг монастыря, мы контролируем только некоторые, самые важные, да это и контролем-то назвать нельзя. Утром служка-уборщица вроде бы видела людей на вершине с той стороны, а потом ближе к полудню камни и полетели.

Иеромонах пригубил быстро остывающий в холодном помещении чай. Дьякон Ованес сделал то же самое. Артем дожевывал пчелиный воск, не понимая, что с ним надо делать: глотать или в непотребном виде выложить на блюдце. Иеромонах Кирилл понял проблему, подал пачку салфеток. Артем поблагодарил и, завернув остатки надоевшей жвачки, спросил:

– И все-таки, извините меня за любопытство, я не вижу ничего удивительного в произошедшем. Кто-то ходил по горам, случился камнепад, причинно-следственная связь налицо, как у нас, юристов, говорится.

Иеромонах Кирилл покосился на дьякона Ованеса, сделал глоток чая и кивнул:

– Да, вы правы, ничего странного. Просто… В общем, слава Богу, пострадали лишь пчелы.

На прощание сделали совместное селфи на фоне шкафа с копьем и лимонного дерева. Дьякон Ованес, провожая Артема к выходу, сказал:

– Артем, дайте мне минут пятнадцать поговорить с иеромонахом Кириллом, вы пока можете пройтись по сувенирному магазину, он справа метрах в тридцати. Быть здесь и не взять что-то на память – грешно.

Он улыбнулся.

Пока Артем реализовывал предложение, между дьяконом Ованесом и иеромонахом Кириллом состоялся короткий разговор.

– Странность вот в чем, брат Ованес, – сказал иеромонах Кирилл. – Я знаю, что иеромонах Асогик, хранитель Святого Копья, попал в больницу. Он приезжал к нам буквально за несколько дней до этого. Просто так. Поговорили, он попросил не сопровождать его и пошел в храм молиться. На вечернюю службу не остался. Уезжая, отдал мне вот это…

С этими словами иеромонах Кирилл взял со стола тонкую пластиковую папку и вынул оттуда лист бумаги, на котором было фотоизображение тетрадного листа в клетку с текстом, и протянул его собеседнику.

Почерк иеромонаха Асогика дьякон Ованес узнал сразу. Прочел написанные от руки слова:

Лоно чрева ее – купель животворящая,

В хороводе свадебного пира –

Сонмы апостолов.

Так окрепла в блаженном расцвете она,

Что сама именоваться стала

По достоинству спасителя именем,

И по имени света – Матери Божьей –

Близкими единорожденного была крещена.

Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого:

И померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине.

– И что это значит, он сказал? Для чего это? – спросил дьякон Ованес.

– Он сказал, что если кто вдруг спросит о нем, то отдать вот это… – ответил иеромонах Кирилл.

– Спасибо, – задумчиво произнес дьякон Ованес.

Иеромонах Кирилл замялся.

– Знаете, – сказал он со смущением. – Дело в том, что вы ведь не спрашивали о нем…

– Я не понимаю вас, иеромонах Кирилл, – молвил дьякон Ованес.

– Я вам отдал записку, но вы не спрашивали об иеромонахе. Я к тому, что я отдал эту бумагу ранее другому человеку, понимаете? А то, что вы держите в руках, это фотокопия, которую я просто сделал на свой смартфон. Потому она у меня сохранилась.

– Кому отдали? Как это?

Иеромонах Кирилл отвечал с волнением.

– Получилось так: иеромонах Асогик оставил мне этот листочек с текстом и сказал отдать тому, кто спросит о нем, в смысле, об иеромонахе. Через два или три дня после его отъезда у нас оказался посетитель, армянин, подошел ко мне в храме, представился родственником иеромонаха Асогика и спросил о его здоровье. Сказал, мол, не виделись давно, хотя почти близкие родственники, что он тут проездом, но не уверен, что успеет в Эчмиадзин. Я предложил позвонить или написать иеромонаху, но тот сказал, что не хочет беспокоить «святого человека». Он так и сказал. «Святого человека». И тут я вспомнил о записке и отдал ему.

– Он удивился? – спросил дьякон Ованес.

– Мне показалось – да. Вроде не ожидал, но прочел, тоже спросил, что это значит. Я сказал, что не знаю. Он взял листок с собой и посмеялся, что теперь точно позвонит иеромонаху Асогику, чтобы узнать, что это такое. Я, честно говоря, и сам хотел ему набрать, но… Что-то отвлекло, да и ничего такого я не заподозрил. Ну подумайте сами, приезжает иеромонах Асогик, молится, отдает мне записку, наказывает отдать тому, кто спросит о нем. Через пару дней появляется его родственник и о нем спрашивает. Ну нет здесь ничего странного. Хотя теперь понимаю, что очень странно.

– Когда это произошло? Когда появился «родственник», до происшествия с иеромонахом или после?

– Да в том и дело, в этот же день. Точнее, я отдал записку днем, а вечером, получается, с иеромонахом Асогиком в Эчмиадзине случилось несчастье. Об этом я узнал вообще только вчера, и, если честно, мне сразу не пришло в голову связать эти два события… А после сегодняшнего инцидента я начинаю понимать: что-то здесь нечисто.

Дьякон Ованес попрощался с настоятелем Гегардованка и, пообещав все передать в Эчмиадзин, пошел искать Артема.

Тот, уже прикупив восковых свечей, сделанных трудами местных пчел и монахов, рассматривал фасад храма, украшенный резной деревянной дверью и гербом Закарянов.

Дьякон Ованес дословно передал свою беседу с настоятелем и показал бумагу со снимком.

– Что здесь написано? – спросил Артем.

– Ах да, простите, – поправив очки, извинился дьякон Ованес. – Вы же не читаете по-армянски.

Он перевел написанное. Не дожидаясь вопросов, сообщил:

– Первый стих – это из «Книги скорбных песнопений» великого армянского поэта и философа X–XI веков Григора Нарекаци. 14-й стих из 75-й главы.

– А второй я вроде где-то читал, – сообщил Артем, задумчиво морща лоб.

– Второй, вероятно, читали. Это стихи 44 и 45 из 23-й главы Евангелия от Луки.

Артем попросил напечатать на своем смартфоне оба стиха понятными ему русскими словами. Дьякон Ованес выполнил просьбу и протянул смартфон обратно.

Артем вгляделся в буквы.

– И как эти два стиха связаны? – спросил он.

Дьякон Ованес пожал плечами.

Артем еще раз поднес смартфон к глазам, будто стараясь сквозь пиксели экрана разглядеть водяные знаки.

– Водяные знаки! – догадался он. – На бумаге могли быть водяные знаки, записи специальными чернилами, молоком, в конце концов. Эх… Как тут понять, что нам хотел сказать иеромонах Асогик? Да и нам ли?

Прочитал оба стиха вслух еще и еще раз. Дьякон Ованес с интересом за ним наблюдал.

– Что-то должно их связывать! – с раздражением сказал Артем. – И с этим местом тоже. Что тут вот такого, похожего? А?

Дьякон Ованес поправил очки и вновь пожал плечами.

Артем еще раз попросил посмотреть на армянский текст. Никаких признаков знакомого выделения букв не было.

– Нет, я не успокоюсь. Что тут, в этом тексте, подсказка – явно. И, кстати, явно наши преследователи, эти вольные каменщики… – Артема вдруг осенило.

– Судьи. Вольные судьи… – поправил дьякон Ованес. – Каменщики – это масоны. У нас оппоненты попроще, но не менее опасны. Так в чем ваша мысль?

– Я говорю, эти вольные судьи, или как их там… фемы, они тоже ничего не поняли, – торжествующе заключил он. – Потому и устроили камнепад. Наблюдают. Если копью будет угрожать опасность, монахи его будут спасать. Если бы храм был деревянный, они бы его подожгли ради этого, точнее, помните, как доктор Ватсон с Шерлоком Холмсом бросили дымовую шашку, когда искали письмо в квартире Ирэн Адлер?

Дьякон Ованес неуверенно кивнул.

– Значит, копье здесь, фемы его не нашли, а подсказку не разгадали, как и мы.

Артем присел на лавочку, снова и снова повторял текст, выражая интонацией разные слова, ставя вопросительные знаки, подсчитывал количество строк в предложениях, скользил взглядом по существительным, ставя их рядом.

Дьякон Ованес наблюдал за его одержимостью, поневоле ею заражаясь.

– Вот, ну с чем это можно связать? Было бы здесь слово улей, например, – воскликнул с досадой Артем. – Тогда понятно, надо искать в улье. Нет здесь улья случайно?

Дьякон Ованес отрицательно покачал головой.

– А что тут есть? Вот:

«Лоно чрева ее – купель животворящая,

В хороводе свадебного пира –

Сонмы апостолов».

Лоно есть? Может, лоно – это пещера? Или вот купель… Купель!

Купель есть!

Глаза Артема загорелись.

– Купель есть! Для крещения. Да! И вот, слово «крещение» есть, вот, в конце!

И по имени света – Матери Божьей –

Близкими единорожденного была крещена.

– Идемте! – с жаром предложил Артем. – К купели.

Они быстро зашагали в сторону гавита.

– Артем, может, мы не будем бежать? – осадил его дьякон Ованес. – Сами говорите, за нами наблюдают. А мы несемся, как на пожар у этой самой Ирэн Адлер.

Сбавили шаг, даже остановились на ступеньках. Артем сделал вид, что завязывает шнурок. Спокойно двинулись дальше. Вошли внутрь, прошли сквозь знакомую темноту притвора, вошли в часовню. Артем во второй раз сегодня заглянул в каменную купель. Потрогал ее холодные внутренности. Взял смартфон, поднес к глазам, начал вчитываться в слова Евангелия.

– «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого:

И померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине».

В храме раздралась по средине! Да вот же о чем это! – радостно зашептал он, стараясь не нарушить святости тишины.

Артем показал на трещину, опоясывающую храм.

– Вообще-то в стихе не совсем об этом, – скептически сказал дьякон Ованес, но Артем уже сунул руку в самую широкую часть трещины, проходящую справа от купели.

– Ага! – вскрикнул он, не сдержавшись, и не без труда извлек из глубины щели зажатую внутри между камней небольшую книжицу.

– Это Евангелие от Луки, – прочел дьякон Ованес, принимая писание.

Он раскрыл книгу и начал листать.

– Вот! – указал он пальцем. – Вот наши следующие координаты.

Буквы, на которые он указывал, были обведены так же, как и при первом их знакомстве с шифром, придуманным иеромонахом Асогиком.