«К концу весны – началу лета 2022 года определяющим фактором боевых действий стало получение Украиной западного вооружения и технических средств. С самого начала на службу ВСУ были поставлены колоссальные разведывательные возможности Запада, что обеспечило превосходство в разведке и целеуказании. Особенно это касается космической разведки, обеспечиваемой комплексом западных военных разведывательных спутников и многочисленными коммерческими спутниковыми западными компаниями-поставщиками геоизображений. Это позволяло вести мониторинг зоны боевых действий и территории РФ непрерывно и практически в режиме реального времени.

Главным результатом применения ВСУ HIMARS с ракетами GMLRS летом 2022 года стали не столько поражения штабов и складов с боеприпасами, сколько удары по расположениям воинских частей и резервов. Российской стороне пришлось оттянуть резервы вглубь контролируемой территории, а частично даже и на территорию РФ.

В сочетании с общей нехваткой сил у ВС РФ и количественным превосходством ВСУ именно это стало предпосылкой успешного украинского наступления в Харьковской области в сентябре 2022 года.

Не имея возможности быстро и эффективно ввести в бой оттянутые резервы, российская сторона оставила восточную часть Харьковской области и выстроила из введённых резервных сил линию на западной границе ЛНР, на которой украинский набег был остановлен и которая сформировала основу линии фронта на севере, существующую поныне (март 2024 г.)»[68].

Тогда, спустя два с половиной дня освещения этого манёвра в Телеграме, МО РФ заявило, что российские войска из Балаклеи и Изюма перегруппировались на донецкое направление для достижения заявленных целей специальной военной операции по освобождению Донбасса. «С этой целью в течение трёх суток проведена операция по свёртыванию и организованной переброске изюмско-балаклейской группировки войск на территорию Донецкой Народной Республики».

Успевшие набраться боевого опыта части, подразделения, дивизии и армии перебрасывали на юг, заполняя бреши луганскими резервистами, чевэкашниками, росгвардейцами и луганской милицией. Все имеющиеся в наличии силы растягивали в цепочку, оставляя гарнизоны лишь в городах, порой без связи и обеспечения флангов.

Но не везде укры легко прошли сквозь такую оборону. В Балаклее два сводных отряда Башкирского и Самарского СОБРов двое суток держались и вышли только по приказу, прорвав окружение.

Под Камышевахой полтора десятка бойцов, окружённых в подвале дома, погибли, но в плен не сдались. Взвод 200-й арктической под Слатином также погиб в полном составе, но в плен не сдался[69].

Но есть одно «но», озвученное даже блогером Юрием Подолякой: «Нельзя вот так кидать сотни тысяч гражданских людей, которые работали с российскими властями на местах, организовывали референдум, получали паспорта и так далее. Это как минимум создаст большие проблемы на других освобождённых территориях, ну и как максимум бросает тень на основную цель специальной операции – защитить мирных граждан от произвола нацистского режима».

В Харьковской области остались «мобики» из ЛНР: первая линия обороны – пацаны призывного возраста, призванные через военкоматы и выловленные в марте – апреле, вторая и третья – их отцы и деды. Первые сидели в окопах, их постоянно обстреливали и поэтому каждую ночь доставляли к нам в республиканскую больницу с минно-взрывными травмами.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивал ваш знакомый московский анестезиолог 26-летнего луганского парня в реанимации, загипсованного по рукам и ногам, с катетерами и дренажами в груди и животе.

– А ты как думаешь? – отвечал он, с трудом ворочая сухим языком.

В карте предоперационного осмотра появлялась запись: «Состояние тяжёлое, сознание ясное, адекватен». И больной на каталке ехал на релапаро- или реторакотомию[70].

Со второй и третьей линий обороны больше доставляли в наркодиспансер с алкогольными психозами. Там безвылазно работала наша психиатр-нарколог. Пообщаться с ней мне удалось после окончания командировки, когда можно было немного расслабиться и утолить жажду красным сухим вином местного разлива. Как психиатр-нарколог, зная специфику работы анестезиологов-реаниматологов, она не стала осуждать своего подуставшего коллегу, но сама пить отказалась. Примерно через полчаса я выговорился и под действием лёгкого алкоголя уже находился в нирване, когда мою совершенно трезвую коллегу буквально прорвало. По сути, она пересказывала мне обобщённый anamnesis vitae своих бредящих пациентов: как мы уходили из Харьковской области, оставив под Балаклеей тела своих погибших, как не могли вытащить всех раненых и видели, как один наш, попав в окружение, застрелился, чтобы не попасть в плен. Я быстро протрезвел и вышел из нирваны с головной болью. Знаете, я уже 20 лет как работаю в реанимации и отношения с алкоголем у меня договорные. Иначе, будь я человеком с тонкой душевной организацией, после таких рассказов мог бы, как некоторые мои коллеги, стать перед выбором: обращаться к ней в дальнейшем как к наркологу или сейчас обратиться как к психиатру по поводу своих слуховых галлюцинаций. Но самой доктору психиатру-наркологу, чтобы не возвращаться домой с паническими атаками и бредом поражения, тоже мог понадобиться звонок другу. На такой случай я оставил ей свой телефон доверия.

Прошёл месяц, и укры, обходя небольшими отрядами блокпосты союзных сил в Харьковской области и соединяясь на пересечении просёлочных дорог в боевые группы, перешли в стремительное наступление. Наши, осуществляя перегруппировку, оставили Изюм и, взорвав мост через реку Оскол, закрепились на западной части полуразрушенного Купянска. Те, кто недавно заверял поверивших нам мирных жителей, что «Россия здесь всерьёз и надолго», сами куда-то вдруг исчезли с экранов ТВ и своих телеграм-каналов тоже всерьёз и надолго. А телевизионные ток-шоу после нескольких сюжетов о расправах украинских националистов над мирными жителями Харьковской области скоро переключились на другие темы.

В начале октября укры подошли к Лиману, и я не находил себе места, привязанный к основной работе. Нет, с личной мобилизацией, независимо от объявленной частичной, у меня всё было в порядке: график командировок, по известному из песни о комсомольцах-добровольцах направлению, был расписан на три месяца вперёд. Но, просматривая сводки в телеграм-каналах, я мучился вопросом: может быть, я сейчас должен быть рядом с домом, на Северском Донце под Лиманом, вместе с добровольцами БАРСов? Нет, я понимаю, что, в соответствии с принципами военно-полевой хирургии и своей квалификацией, моё место в госпитале 3–4-й линий, где оказывается специализированная медицинская помощь. Но как в песне на слова Расула Гамзатова: «Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…» Что будет с моей однокурсницей Аней и её братом Лёней – одноклассником моего брата, если эти свидомиты зайдут в Лиман? Ведь у Лёни, когда он меня окликнул в Лимане, был российский триколор на футболке, и это видел не только я, но и те, кто ждал возвращения Украины и по чьей наводке укры били по городу. У Ани была возможность уехать вместе с дочерью и внучкой в Россию, но она осталась в Лимане с больной матерью.

По словам правозащитника Павла Волкова, единственного из политзаключённых вышедшего из украинских застенков, на ноябрь 2023-го на Украине заведены 56 тысяч уголовных дел с обвинениями в «госизмене» и «передаче данных российской армии». Только в официальных тюрьмах Украины на сегодняшний день содержится около 10 тысяч политзаключённых. И неизвестно, сколько людей без суда и следствия ещё томится в тюрьмах неофициальных. Во время своего трёхдневного пребывания в Лимане я, например, как «агент ФСБ», по словам своего младшего брата, успел «завербовать» его одноклассника, которого потом, когда в Лиман вошла Украина, взяла СБУ. Самое интересное, что этот «глупый» компьютерщик переписывался со своими «кураторами из России» по WhatsApр и скрины переписки о выполнении заданий не оставили никаких сомнений у его «умного» одноклассника. Я без иронии отношусь к своим близким родственникам, ведь, чтобы сегодня на Украине защитить себя и свою семью от подобных обвинений, ещё и не такое придумаешь.

Мы с отцом заходим в нашу квартиру. Я с порога клацаю выключателем в прихожей, и на секунду в комнатах включается свет. Это же чудо! Но отец почему-то этого не замечает. Я ему говорю: «Па! В Лимане провели свет! Смотри – в доме напротив уже горят несколько окон, не видишь, что ли? Провели свет и дали воду, значит, жить в Лимане теперь можно. Возвращайся домой!»

Мы подходим к окну в зале и видим, что наша улица по-прежнему темна и обгоревший дом напротив смотрит на нас пустыми глазницами разбитых окон. Там уже давно никто не живёт. Я каким-то образом знаю, что наши уже ушли из Харьковской области. Чтобы понять, что там сейчас происходит, достаточно двух известных роликов. Один из Балаклеи, когда на улице задерживают мужика и «пакуют» за то, что «работал на оккупантов и получал зарплату в рублях», с комментариями на украинском. А другой – из Купянска, где полураздетых людей ведут на расстрел, а потом сбрасывают в ров. Значит, и Лиман уже сдали, и там такое тоже может быть с моими знакомыми и соседями, которые кипятили мне воду на костре. Я слышу, как кто-то из них душераздирающе кричит и громко плачет.

Я в ужасе просыпаюсь и вскакиваю. Боже, что это было? Заснул после дежурства и проспал до вечера. Я у себя в подмосковных Химках, и меня разбудил ребёнок, которого, видимо, забрали из садика, а он кричит и плачет, потому что не хочет идти домой. Может быть, и я так кричал во сне, потому что сейчас был в Лимане?

…Но я вроде не страдаю алкогольной зависимостью и синдромом отмены с галлюцинаторным бредом.

Как говорит дорогая мне женщина: «Работать тебе надо поменьше, а спать по ночам дома и желательно не одному». Что ей ответить?

– Друг мой, друг мой, я полгода как тяжко болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль – то ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, орошает мозги алкоголь…[72]

Без строк из любимых классиков и современников в этом рассказе мне, видимо, не обойтись, потому что

Но я пытаюсь найти разумное объяснение происходящим на Родине событиям.