Странно, что кто-то вроде меня решил вести дневник – и не только потому, что я никогда не делала этого раньше, а потому, что мне кажется, что ни мне самой, ни кому-либо еще не интересны откровения тринадцатилетней школьницы. Впрочем, какое это имеет значение? Я просто хочу написать, но больше всего я хочу поднять на поверхность все то, что глубоко погребено в моем сердце. Говорят, что «бумага все стерпит»; и я вспомнила эту поговорку в один из тех слегка меланхоличных дней, когда я сидела, подперев рукой подбородок, скучала и чувствовала себя слишком вялой даже для того, чтобы решить, выйти из дома или остаться здесь. Да, можно не сомневаться, что бумага терпелива и что я никому не покажу этот блокнот в картонной обложке, носящий гордое название «дневник», если не найду настоящего друга, мальчика или девочку, потому что до него скорее всего никому нет дела.

А теперь объясню, почему я завела дневник: просто у меня нет настоящего друга.

Нужно выразиться яснее, потому что никто не поверит, будто тринадцатилетняя девочка чувствует себя совершенно одинокой в мире, это не так. У меня есть мои горячо любимые родители и сестра шестнадцати лет. Я знаю примерно тридцать человек, которых можно назвать друзьями, у меня есть друзья-мальчики, желающие хоть мельком увидеть меня и которые, если это не получается, подглядывают за мной в классе с помощью зеркала. У меня есть родственники, милые тетушки и хороший дом, нет, кажется, у меня все есть, кроме «этого самого» друга. А со всеми моими друзьями просто весело и можно шутить, не более того. Я никогда не могу заставить себя говорить о чем-либо вне общего круга, или мы, похоже, не в состоянии сблизиться, вот в чем беда. Возможно, мне не хватает уверенности, но в любом случае вот он, упрямый факт, и я, похоже, ничего не могу с этим поделать. Значит, остается дневник. Мне хочется мысленно представлять образ друга, которого я так долго ждала, я не хочу записывать в дневник просто голые факты, как это делает большинство людей, я хочу, чтобы сам этот дневник был моим другом, и я буду звать моего друга Китти.

Никто не поймет, о чем я говорю, если я начну свои письма к Китти с белого листа, так что мне придется сделать краткий набросок истории моей жизни.

Моему отцу, самому лучшему из отцов, какие только бывают, было тридцать шесть, когда он женился на моей матери, которой тогда было двадцать пять. Моя сестра Марго родилась в 1926 году во Франкфурте-на-Майне в Германии. Я вслед за ней, 12 июня 1929 года, и поскольку мы – евреи, то в 1933 году эмигрировали в Голландию, где отца назначили управляющим в нидерландской компании «Опекта», производящей джемы. Остальные члены нашей семьи, оставшиеся в Германии, ощутили на себе всю тяжесть гитлеровских антиеврейских законов, поэтому жизнь их была наполнена тревогой. В 1938 году после погромов два моих дяди (братья моей матери) бежали в Северную Америку, к нам приехала моя старенькая бабушка, ей было тогда семьдесят три года. После мая 1940 года хорошие времена быстро закончились, сначала война, потом капитуляция, затем немецкое вторжение, когда и начались наши настоящие еврейские страдания. Антиеврейские декреты быстро сменяли друг друга, и наша свобода оказалась сильно ограниченной. Но все еще было терпимо, несмотря на звезду[1], отдельные школы, комендантский час и т. д. и т. п.

Бабушка умерла в январе 1942 года, а еще в октябре 1941-го нас с Марго перевели в еврейскую среднюю школу: ее в четвертый, а меня в первый класс. Пока у нас четверых все в порядке, и вот я подхожу к сегодняшнему дню и к торжественному началу моего дневника.

Анна Франк, Амстердам, 20 июня 1942 года

Суббота, 20 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Начну сразу. Сейчас у нас так спокойно, мамы и папы нет дома, а Марго пошла к своей подруге Трисе поиграть в пинг-понг с молодыми людьми. Я сама так много играю в пинг-понг в последнее время, что мы, пять девочек, открыли клуб. Клуб называется «Медвежонок минус два»; очень глупое имя, но оно получилось по ошибке. Мы хотели назвать наш клуб как-то особенно и сравнить наших пять участников клуба со звездами. Мы все думали, что у большого медведя семь звезд, а у медвежонка пять, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что у обоих по семь. Отсюда минус два. У Ильзы Вагнер есть все необходимое для пинг-понга, и большая столовая Вагнеров всегда в нашем распоряжении, Сюзанна Ледерманн – наш президент, Жаклин ван Маарсен – секретарь, Элизабет Гослар, Ильза и я – остальные члены клуба. Мы, пять игроков в пинг-понг, очень неравнодушны к мороженому, особенно летом, когда разогреваемся во время игры, поэтому мы обычно все заканчиваем посещением ближайшего кафе-мороженого, «Оазиса» или «Дельфи», куда пускают евреев. Мы совсем перестали просить дополнительные карманные деньги. «Оазис» обычно полон людей, и среди нашего большого круга друзей нам всегда удается найти добросердечного господина или нашего поклонника, который покупает нам больше мороженого, чем мы можем съесть за неделю.

Думаю, ты весьма удивлена тем, что мне в моем возрасте (самому молодому члену клуба) приходится говорить о друзьях-мальчиках. Увы, а в некоторых случаях и не увы, в нашей школе этого просто не избежать. Как только мальчик спрашивает, может ли он поехать со мной домой на велосипеде и мы начинаем разговор, в девяти из десяти раз я могу быть уверена, что он сразу влюбится по уши и не даст мне проходу. Через какое-то время он, конечно, остывает, особенно потому что я не особо обращаю внимания на его горячие взгляды и спокойно кручу педали.

Если дело доходит до того, что он начинает спрашивать об отце, я слегка поворачиваю руль велосипеда, моя сумка падает, парень обязательно слезет, поднимет ее и отдаст мне, а к тому времени я завожу разговор на другую тему. Это самые невинные типы; но есть и те, которые посылают воздушные поцелуи или пытаются подержать тебя за руку, но эти определенно стучат не в ту дверь. Я слезаю с велосипеда и отказываюсь дальше ехать в их компании, или я притворяюсь оскорбленной и недвусмысленно прошу их убраться подальше.

Ну вот, фундамент нашей дружбы заложен, до завтра.

Твоя Анна

Воскресенье, 21 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Весь наш класс дрожит от страха, причина, конечно, в том, что скоро должно быть собрание учителей. Есть много предположений о том, кто перейдет, а кто останется, Г. З., мою соседку, и меня очень забавляют К. Н. и Жак Кокернут, два мальчика позади нас. У них и флорина не останется на праздники, все уйдет на пари. «Ты перейдешь», «не перейдешь», «перейдешь», – с утра до ночи. Их не успокаивают даже мольбы Г. о молчании и мои вспышки гнева. Как по мне, так четверть класса должна остаться; у нас есть абсолютные дураки, а учителя самые большие фрики на свете, так что, возможно, на этот раз они будут фриками в полном смысле.

Я не боюсь за своих подружек и за себя, каких-то заданий на каникулы и переэкзаменовок, мы как-нибудь протиснемся, хотя я не слишком уверена в математике. Что мы еще можем, кроме как терпеливо ждать. А пока мы подбадриваем друг друга.

Я хорошо лажу со всеми учителями, всего девять человек, семь учителей и две учительницы. Господин Кеесинг, старик, преподающий математику, очень долго на меня раздражался, потому что я очень много болтаю, и мне даже пришлось написать сочинение на тему «болтун». Болтун, что о нем можно написать? Однако решив, что разберусь с этим позже, я записала тему в тетрадь и постаралась молчать.

В тот вечер, закончив другую домашнюю работу, я вдруг посмотрела на заголовок в тетради. И, жуя кончик авторучки, я подумала, что всякий может нацарапать какую-нибудь ерунду крупными буквами и аккуратно расположенными словами, трудность в том, чтобы найти несомненное доказательство необходимости говорить. Я думала-думала, а потом мне внезапно пришли в голову мысли, я заполнила три отведенные страницы и почувствовала себя полностью удовлетворенной. Мои аргументы заключались в том, что разговорчивость – это женская характеристика и что я сделаю все возможное, чтобы держать ее под контролем, но я никогда от нее не вылечусь, потому что моя мама говорит столько же, сколько я, а может, и больше, а что делать с унаследованными качествами?

Господину Кеесингу пришлось посмеяться над моими доводами, но когда я продолжала говорить на следующем уроке, последовала еще одна тема сочинения. На этот раз – «Неисправимый болтун», я сдала его, и Кеесинг не предъявлял претензий целых два урока. Но на третьем уроке он снова вышел из себя. «Анна Франк в наказание за болтовню напишет сочинение под названием «“Кря-кря-кря”, – сказала юффрау Утка!»[2]. В классе раздался смех. Мне тоже пришлось рассмеяться, хотя я чувствовала, что моя изобретательность в этом вопросе исчерпана. Мне нужно было придумать что-то другое, что-то совершенно оригинальное. Мне повезло, так как моя подруга Сюзанна пишет хорошие стихи и предложила помощь в написании сочинения от начала до конца в стихах. Я прыгала от радости. Кеесинг хотел надо мной посмеяться этой нелепой темой, а я могла отыграться и сделать его посмешищем. Стихотворение было закончено и вышло прекрасно! Речь шла об утке-матери и лебеде-отце, у которых трое маленьких утят. Отец заклевал насмерть маленьких утят за то, что они слишком много крякали. К счастью, Кеесинг понял шутку, он прочитал стихотворение вслух классу с комментариями, а также прочитал его и в других классах. С тех пор мне разрешают говорить и не дают дополнительные задания, на самом деле Кеесинг всегда шутит по этому поводу.

Твоя Анна

Среда, 24 июня 1942 года

Дорогая Китти!

Стоит страшная жара, мы все прямо таем, и в эту жару мне приходится везде ходить пешком. Сейчас я могу в полной мере оценить достоинства трамвая, но это запретная роскошь для евреев. Пони Шанкса достаточно хорош для нас. Вчера в обеденный перерыв мне пришлось пойти к зубному врачу на улице Ян-Люкенстраат, довольно далеко от нашей школы на Стадстиммертюнен, я чуть не заснула в школе в тот день. К счастью, ассистент дантиста была очень любезна и дала мне попить – она молодец. Нам разрешено ездить на пароме, вот и все, есть небольшая лодка у Йозеф-Израэльскаде, и человек взял нас сразу же, как только мы попросили его. Голландцы не виноваты, что мы живем в такое несчастное время. Я бы очень хотела не ходить в школу, так как мой велосипед украли во время пасхальных каникул, а мамочкин папа отдал на хранение знакомым христианам. Но, слава богу, каникулы почти наступили, еще одна неделя – и мучения закончились. Вчера произошло кое-что забавное, я проходила мимо стоянки для велосипедов, когда кто-то окликнул меня. Я огляделась, и там был симпатичный мальчик, которого я видела накануне вечером в доме Вилмы. Он робко подошел ко мне и представился как Хелло Сильберберг. Я очень удивилась и подумала, что ему нужно, но мне не пришлось долго ждать, он спросил, позволю ли я ему проводить меня в школу. «Раз ты все равно идешь в ту же сторону, то пожалуйста», – ответила я, и мы пошли вместе. Хелло шестнадцать, и он умеет рассказывать всякие забавные истории, он снова ждал меня этим утром, и я думаю, что он будет ждать и дальше.

Анна

Среда, 1 июля 1942 года

Дорогая Китти!

У меня не было времени написать тебе до сегодняшнего дня. Весь четверг я провела у друзей. А в пятницу у нас были гости, и так продолжалось до сегодняшнего дня.

Мы с Хелло хорошо узнали друг друга за неделю, и он рассказал мне много о своей жизни, он родом из немецкого Гельзенкирхена, приехал в Голландию один и живет с бабушкой и дедушкой. Его родители в Бельгии, но у него нет шансов попасть туда самому. Хелло встречался с Урсулой, я ее тоже знаю, очень тихое, унылое существо, теперь, встретив меня, он понимает, что просто дремал в присутствии Урсулы. Похоже, я действую как стимулятор и не даю ему уснуть, понимаешь, все мы имеем свое предназначение, а иногда и странное!

В понедельник вечером Хелло приходил к нам познакомиться с папой и мамой, я купила кремовый торт, сладости, чай и печенье – много всего, но ни Хелло, ни мне не хотелось долго и чопорно сидеть рядом, поэтому мы пошли гулять, и было уже десять минут девятого, когда он привел меня домой. Папа очень рассердился и сказал, что мне нельзя возвращаться домой так поздно, и мне пришлось пообещать на будущее быть без десяти 8. В следующую субботу меня пригласили к нему домой. Моя подруга Жак дразнит меня все время из-за Хелло; если честно, я не влюблена, о нет, у меня же могут быть друзья-парни, никто ничего такого не думает.

Папа в последнее время часто бывает дома, так как ему нечего делать на работе, наверняка для него тухло чувствовать себя таким лишним. Господин Клейман купил «Опекту», а господин Кюглер – «Гиз и Ко», которая занимается суррогатными специями и была основана только в 1941 году. Когда несколько дней назад мы вместе шли по нашей маленькой площади, папа начал говорить о том, что мы будем прятаться и что он очень беспокоится, как трудно нам придется жить полностью отрезанными от мира. Я спросила его, с какой стати он начал говорить об этом. «Ну, Анна, – сказал он, – ты же знаешь, что мы уже больше года отдаем пищу, одежду, мебель другим людям, мы же не хотим, чтобы немцы захватили наши вещи, и мы уж точно не хотим сами попасть им в лапы. Поэтому мы исчезнем по собственному желанию и не будем ждать, пока они придут и заберут нас».

– Но, папа, когда же это будет?

Он говорил так серьезно, что я очень заволновалась.

– Не беспокойтесь об этом, мы все устроим. Получай максимум удовольствия от беззаботной молодости, пока можешь.

Вот и все. О, пусть эти мрачные слова еще не скоро исполнятся.

Твоя Анна

Воскресенье, утро 5 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Результаты нашего экзамена объявили в прошлую пятницу в Еврейском театре, я и не могла надеяться на лучшее, мои оценки совсем не плохи, у меня одна неудовлетворительная, пять по алгебре, а остальные все семерки, две восьмерки и две шестерки. Дома, конечно, все были довольны, хотя в вопросе об оценках мои родители сильно отличаются от большинства других, им все равно, хорошие у меня оценки или нет, если я здорова и счастлива и если я не слишком наглею, а остальное придет само собой. А у меня другое отношение. Я не хочу плохих оценок; на самом деле я должна была остаться в седьмом классе в школе Монтессори, а меня приняли в еврейскую среднюю школу, но хотя все еврейские дети должны были пойти в еврейские школы, господин Эльте после небольших уговоров взял нас с Леж Гослар. Леж тоже перешла в следующий класс, но после жесткой переэкзаменовки по геометрии. Бедняжка Леж, она никогда не может нормально заниматься дома; ее младшая сестра играет в крошечной комнате весь день, избалованный ребенок почти двух лет. Если Габи не добивается своего, она начинает орать, а если Леж не обращает внимания на нее, то госпожа Гослар начинает орать. Леж не может нормально заниматься, и даже если ей дадут сотню дополнительных заданий, это не принесет ей много пользы.

А вот что представляет собой дом у Госларов: из пяти комнат на Зёйдер-Амстеллаан одна сдается в аренду, родители госпожи Гослар живут в пристройке рядом с ними, но питаются с семьей, потом у них есть служанка, малышка, всегда рассеянный и отсутствующий господин Гослар и всегда нервная и раздражительная госпожа Гослар, которая снова ждет ребенка. Для Леж с ее двумя левыми руками жить там – все равно что заблудиться на базаре.

У моей сестры Марго тоже пришли результаты, как всегда, блестящие. Она могла бы получить переходный аттестат с отличием, если бы такой был в школе, она такая умная! Звонят в дверь, пришел Хелло, ставлю точку.

Твоя Анна

Среда, 8 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Кажется, прошли годы между воскресеньем и сегодняшним днем, столько всего произошло, как будто весь мир перевернулся, а я еще жива, Китти, и это главное, как говорит папа.

Да, я действительно еще жива, но не спрашивай, где и как. Ты не поймешь ни слова, так что я начну с рассказа о том, что произошло в воскресенье днем.

В три часа (Хелло только что ушел, но вернется позже) кто-то позвонил в переднюю дверь, я лежала и лениво читала книгу на веранде на солнышке, так что не слышала. Немного позже в дверях кухни появилась Марго, очень взволнованная. «Из СС прислали повестку, вызывают папу, – прошептала она. – Мама уже поехала к господину ван Пельсу»[3].

Для меня это стало большим потрясением, знаком; всем известно, что это значит, я сразу представила себе концентрационные лагеря и одиночные камеры – разве мы можем обречь его на это? «Конечно, он не пойдет, – говорила Марго, пока мы вместе с ней ждали. – Мама пошла к В. П., чтобы спросить, не следует ли нам уже завтра переехать в наш тайник. С нами идет В. П., всего нас будет семеро». Тишина. Мы не могли больше говорить, мы думали о папе, который, мало зная о том, что происходит, поехал в «Джудси Инвалид» [4]; ожидание мамы, жара и тревога – все это очень пугало нас, и мы молчали.

Вдруг снова раздался звонок. «Это Хелло», – сказала я. «Не открывай дверь», – удержала меня Марго, но в этом не было необходимости, так как мы услышали, что мама и господин В. П. внизу разговаривают с Хелло, потом они вошли и закрыли за собой дверь. Каждый раз, когда звонили, Марго или мне приходилось тихонько ползти вниз, чтобы посмотреть, не папа ли это, и не открыть дверь кому-то другому.

Нас с Марго отправили из комнаты, В. П. хотел поговорить с мамой наедине. (В. П. – знакомый и партнер папы по бизнесу.) Когда мы остались вдвоем в нашей спальне, Марго сказала мне, что вызов касался не папы, а ее. Я очень сильно испугалась и начала плакать. Марго 16, неужели девочек такого возраста одних забирают? Но, слава богу, она не пойдет, мама сама так сказала, это, должно быть, имел в виду папа, когда говорил о том, что мы поедем в укрытие.

А это укрытие, куда мы спрячемся, оно в городе или деревне, это дом или коттедж, когда, как, где?.. Было много вопросов, которые я не могла задавать, но не могла выкинуть из головы. Мы с Марго начали упаковывать некоторые из наших самых важных вещей в школьный ранец, первое, что я положила, этот дневник, затем бигуди, носовые платки, учебники, расческу, старые письма, я брала с собой самые безумные вещи, если учесть то, что мы будем скрываться, но мне не жаль, воспоминания значат для меня больше, чем платья.

В пять часов наконец приехал папа, и мы позвонили господину Клейману, чтобы спросить, может ли он прийти вечером. В. П. ушел и привел Мип. Мип пришла и взяла туфли, платья, пальто, нижнее белье и чулки, убрала все в сумку, пообещав, что вернется вечером. Затем дом погрузился в тишину; никому из нас не хотелось ничего есть, было еще жарко, и все было очень странно. Мы сдавали большую комнату наверху некоему господину Гольдшмидту, разведенному мужчине лет тридцати, которому, казалось, нечего было делать в этот вечер, мы просто не могли от него избавиться, иначе пришлось бы грубить, он торчал до десяти часов. В одиннадцать часов прибыли Мип и Ян Гиз. Мип работает с папой с 1933 года и стала его близким другом, как и ее новый муж Ян. Туфли, чулки, книги и нижнее белье снова исчезли в сумке Мип и в глубоких карманах Яна; а в одиннадцать тридцать и сами они тоже исчезли.

Я устала как собака, и хотя я знала, что это моя последняя ночь в собственной постели, я сразу же заснула и не просыпалась, пока мама не разбудила меня на следующий день в 5:30 утра. К счастью, было не так жарко, как в воскресенье; весь день не прекращался теплый дождь. Мы надели кучу одежды, будто собирались на Северный полюс, а как еще мы могли бы взять с собой одежду. Ни один еврей в нашем положении и не мечтал бы выйти с чемоданом, полным одежды. На мне было две жилетки, три пары штанов, платье, сверх того юбка, жакет, летнее пальто, две пары чулок, туфли на шнурках, шерстяная шапка, шарф и многое другое. Я чуть не задохнулась, прежде чем мы отправились, но это никого не интересовало. Марго набила ранец учебниками, взяла велосипед и поехала за Мип в неизвестность, как мне представлялось. Понимаешь, я все еще не знала, где наше тайное убежище.

В 7:30 дверь за нами закрылась, Муртье, моя кошечка, была единственным существом, с которым я попрощалась. Ей будет хорошо у соседей. Все это было написано в письме, адресованном господину Гольдшмидту. Незаправленные кровати, разложенные на столе продукты для завтрака, фунт мяса в кухне для кошки – все производило впечатление, что мы срочно уехали. Но нам было все равно по поводу впечатления, мы только хотели уйти, только убежать и благополучно добраться до места, больше ничего.

Продолжу завтра. Твоя Анна

Четверг, 9 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Итак, мы шли под проливным дождем, папа, мама и я, у каждого школьная сумка и сумка для покупок, набитая до краев всевозможными вещами, которые мы собрали. Люди, идущие на работу, с сочувствием смотрели на нас. По их лицам было видно, как они жалеют, что не могут нас подвезти: кричащая желтая звезда говорила сама за себя.

Только сейчас, в пути, мама с папой начали кое-что рассказывать мне о своем плане. В течение нескольких месяцев мы старались продать или отправить как можно больше наших вещей, и движимого имущества, и предметов первой необходимости, и все было вполне готово для того, чтобы 16 июля мы могли скрыться по собственному желанию. План пришлось ускорить на 10 дней из-за пришедшей повестки, потому в нашем убежище все было еще не очень хорошо организовано, но мы должны были сделать все возможное.

Сам тайник находился в том же здании, где у папы был офис. Посторонним трудно понять, как это возможно, но позже я объясню. У папы было немного подчиненных: господин Кюглер, Клейман и Мип, а также Беп Воскуйл, двадцатитрехлетняя машинистка, которые знали о нашем приходе. Господин Воскуйл, отец Беп, которому ничего не сказали, и еще двое мужчин, работающих на складе.

Я опишу здание; на первом этаже находится большой склад, который используется как производственная площадь и который делится на разные маленькие отсеки, такие как размольное отделение, где измельчают корицу, гвоздику и заменитель перца, кладовая и веранда; входная дверь в дом находится рядом с дверью склада, а внутри входной двери есть второй дверной проем, который ведет к лестнице. Наверху лестницы есть еще одна дверь с окном из матового стекла, на которой черными буквами написано: «Офис». Это и есть главный офис, очень большой, очень светлый и заставленный. Беп, Мип и господин Клейман работают там днем; маленькая темная комната с сейфом, гардеробом и большим стенным шкафом ведет в маленький, душный, темный кабинет директора. Раньше тут сидели господин Кюглер и господин В. П., а теперь только господин Кюглер. В кабинет Кюглера можно попасть из коридора, но только через стеклянную дверь, которая открывается изнутри, но ее нелегко открыть снаружи. Длинный коридор идет от кабинета Кюглера мимо угольного склада, поднимается на четыре ступеньки и ведет к парадному залу всего здания, к личному кабинету. Темная, солидная мебель, линолеум и ковры на полу, красивая лампа, все первоклассное, рядом вместительная кухня, где есть кран с горячей водой и газовая плита, а рядом – туалет. Это первый этаж. Деревянная лестница идет вверх, на следующий этаж. Наверху есть небольшая площадка. Есть двери справа и слева от лестничной площадки, левая ведет к передней части дома, где расположена комната для специй, затем через коридор в переднюю и на чердак. Одна из этих по-настоящему крутых голландских лестниц идет вбок и к другой двери, которая выходит на улицу.

Справа от лестничной площадки находится наша «Секретная пристройка». Никто никогда не догадается, что за простой дверью, крашенной в серый цвет, скрывается столько комнат. Один коротенький шаг за дверь – и вы уже внутри. Прямо напротив входа находится крутая лестница. Крошечный проход слева приведет вас в комнату, эта комната должна была стать спальней-гостиной семьи Франк; по соседству расположена комната поменьше, кабинет и спальня для двух молодых леди этой семьи. Справа небольшая комната без окон, в которой есть умывальник и небольшой туалет, а также еще одна дверь, ведущая в нашу с Марго комнату. Если поднимешься на следующий лестничный пролет и откроешь двери, то просто диву даешься, что в таком старом доме у канала есть большая светлая комната. В этой комнате находятся печка (благодаря тому, что раньше она использовалась как лаборатория Кюглера) и раковина, теперь это кухня, а также спальня для супругов В. П., а еще гостиная, столовая и буфетная. Крошечная коридорная комнатка станет квартирой В. П. Затем здесь так же, как на нижней площадке, есть большой чердак. Итак, добро пожаловать, я познакомила тебя со всей нашей прекрасной «Секретной пристройкой»!

Твоя Анна

Пятница, 10 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Думаю, что изрядно утомила тебя своими многословными описаниями нашего жилища. Но все же я считаю, ты должна знать, где я оказалась; то, как я устроилась, ты сможешь хорошо понять только из следующих писем.

Но сначала продолжу свой рассказ – видишь ли, я его еще не закончила – когда мы дошли до дома 263 на Принсенграхт, Мип быстро провела нас по длинному коридору вверх по деревянной лестнице прямо к «Секретной пристройке». Она закрыла за нами дверь, и мы остались одни. Марго уже ждала нас, так как на велосипеде она добралась гораздо быстрее. Наша гостиная и все остальные комнаты были битком набиты всяким хламом – просто неописуемо: картонные коробки, отправленные в офис в предыдущие месяцы, лежали грудами на полу и на кроватях; маленькая комната до потолка была заполнена постельным бельем.

Если мы хотим провести эту ночь в приличных постелях, нам следует немедленно начать уборку. Мама и Марго были не в состоянии принять в ней участие; они устали и легли на свои неразобранные постели, они чувствовали себя несчастными и все такое, но два «уборщика» в нашей семье, мы с папой, решили сразу же взяться за дело.

Целый день мы распаковывали коробки, набивали шкафы, стучали и убирали, пока не свалились замертво. В ту ночь мы спали на расстеленных кроватях. Весь день мы не ели ничего горячего, но нам было все равно, мама и Марго слишком устали и волновались, чтобы есть, а мы с папой были слишком заняты. Во вторник утром мы продолжили с того места, где остановились накануне, Беп и Мип собрали нам поесть, папа исправил плохое затемнение, мы вымыли пол на кухне и снова были целый день на ногах. У меня до среды не было времени подумать о большой перемене в моей жизни; только тогда мне представилась возможность, впервые с момента нашего приезда, рассказать тебе обо всем и в то же время попытаться понять, что случилось со мной и что еще случится.

Твоя Анна

Суббота, 11 июля 1942 года

Дорогая Китти!

Папа, мама и Марго еще не могут привыкнуть к звуку вестерторенских часов, которые бьют каждые четверть часа. А я привыкла. Мне он понравился с самого начала, особенно ночью это верный друг. Думаю, что тебе будет интересно узнать, каково это – прятаться; ну, все, что я могу сказать, это то, что я пока не понимаю свое состояние. Я не думаю, что когда-нибудь буду чувствовать себя здесь как дома, но это не значит, что я ненавижу это место, все больше похоже на отпуск в очень своеобразном пансионате. Возможно, безумие смотреть так на то, что мы прячемся, но именно это меня и поражает. «Секретная пристройка» – идеальное укрытие, и пусть в нем покосились стены и сыро, такого удобного тайника больше во всем Амстердаме не найти, может быть, даже во всей Голландии. Наша маленькая комната сначала выглядела очень голой, на стенах ничего не было; но спасибо папе, который еще раньше принес сюда мои открытки с картинками и коллекцию кинозвезд, и с помощью клейстера и кисти я превратила стены в одну гигантскую картину. Это придало комнате более жизнерадостный вид, и когда сюда придет семейство В. П., мы возьмем немного дров на чердаке, сделаем несколько стенных шкафчиков и другие мелочи, чтобы здесь стало поживее. Марго и мамочке сейчас немного лучше, вчера в первый раз мама чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сварить суп, но потом забыла о нем, и, пока она разговаривала внизу, горох сгорел дотла и наотрез отказался отлипать от кастрюли. Господин Клейман принес мне «ежегодник для молодежи». Вчера вечером мы вчетвером пошли в личный кабинет и включили радио, я так ужасно испугалась, что кто-нибудь услышит нас, я просто умоляла папу подняться со мной наверх; мама поняла, что я чувствую, и тоже пришла. Мы очень нервничаем и по поводу других вещей, что соседи могут услышать нас или увидеть, что здесь что-то происходит. Мы сразу же, в первый день, сделали шторы, на самом деле их с трудом можно назвать шторами, это всего лишь широкие, колыхающиеся на сквозняке полоски ткани, все разной формы, качества и узора, которые мы с папой сшили как могли; эти произведения искусства фиксируются в нужном положении канцелярскими кнопками, чтобы они не сползли вниз, пока мы не выберемся отсюда. Справа от нас местное отделение компании «Кег» из Заандама, а слева мебельная мастерская, так что там нет людей в нерабочее время, но даже в этом случае звуки могли проникать сквозь стены. Мы запретили Марго кашлять по ночам, хотя у нее сильный насморк, и заставили ее глотать большие дозы кодеина.

Я с нетерпением жду вторника, когда прибудут В. П.; будет гораздо веселее и не так тихо. Эта тишина так пугает меня по вечерам и по ночам. Я хочу, как и все, чтобы хоть кто-то из наших защитников ночевал здесь.

Вчера у нас было много работы, нам пришлось вытаскивать косточки из двух корзин вишен для производства, господин Кюглер хочет их законсервировать. Коробки от вишен мы превратили в маленькие книжные полки. Днем нам приходится говорить шепотом и ходить очень тихо, иначе люди на складе могут нас услышать.

Кто-то зовет меня. Твоя Анна

Пятница, 14 августа 1942 года

Дорогая Китти!

Я бросила тебя на целый месяц, но, честно говоря, у нас так мало новостей, что я просто не могу найти что-то интересное, чтобы писать тебе каждый день. В. П. прибыли 13 июля. Мы думали, что они будут 14-го, но между 13 и 16 июля немцы рассылали повестки направо и налево, что создавало все больше и больше беспорядков, так что они решили, что для безопасности лучше на день раньше, чем днем позже. В девять тридцать утра (мы еще завтракали) пришел Петер, сын В. П., ему нет еще шестнадцати, довольно тихий, застенчивый и неуклюжий молодой человек; трудно многого ожидать от его компании. Господин и госпожа В. П. прибыли через полчаса; и мы повеселились, увидев, что в шляпной коробке у нее был большой ночной горшок. «Я нигде не чувствую себя как дома без своего туалета, – заявила она, так что он стал первой вещью, которая нашла постоянное пристанище под ее тахтой. Господин В. П. своего не принес, но принес под мышкой складной чайный столик. С того дня, как они появились здесь, мы все вместе уютно кушали, а через три дня казалось, будто мы семеро были одной большой семьей. Естественно, В. П. смогли многое рассказать нам о той дополнительной неделе, которую они провели в обитаемом мире. Среди прочего нам было очень интересно узнать, что случилось с нашим домом и с господином Гольдшмидтом. Вот что нам рассказал господин В. П.

«Господин Гольдшмидт позвонил мне в девять часов утра в понедельник по телефону и спросил, могу ли я приехать. Я немедленно отправился к нему и нашел Г. в состоянии сильного волнения. Он дал мне прочитать письмо, оставленное Франками, и собирался отнести кошку к соседям, как говорилось в письме, что меня порадовало. Господин Г. боялся, что в доме будет обыск, поэтому мы прошлись по всем комнатам, немного прибрались и убрали со стола. И вдруг я обнаружил на столе госпожи Франк адресную книжку, где было написано Маастрихт [5]. Хотя я знал, что это было сделано нарочно, я притворился, что очень удивлен и потрясен, и попросил господина Г. немедленно разорвать этот злосчастный клочок бумаги. Я все время делал вид, что ничего не знаю о вашем исчезновении, но, когда я увидел бумагу, меня вдруг осенило. «Господин Г., – сказал я, – до меня только что дошло, к чему может относиться этот адрес. Я очень ясно помню, как около полугода назад я видел в офисе высокопоставленного офицера, он, похоже, очень хорошо относился к господину Ф. и предложил ему помощь в случае необходимости. А он действительно жил в Маастрихте. Я думаю, что он, должно быть, сдержал свое слово и каким-то образом сумел забрать с собой господина Ф. в Бельгию, а затем в Швейцарию. Надо рассказать об этом всем друзьям, кто спрашивает, не упоминая, конечно, Маастрихт».

С этими словами я вышел из дома. Большинство ваших друзей уже знают об этом, потому что я слышал это уже несколько раз от разных людей». Нас очень позабавила эта история, и тогда господин В. П. сообщил нам дополнительные подробности и снова посмеялся над тем, как люди могут дать волю своему воображению.

Одна семья с Мерведеплейн [6] видела, как мы вчетвером проезжали на велосипедах очень рано утром, а другая леди совершенно точно знала, что нас забрала военная машина посреди ночи.

Твоя Анна

Пятница, 21 августа 1942 года

Дорогая-предорогая Китти!

Теперь вход в наше убежище надежно замаскирован. Господин Кюглер решил, что лучше поставить шкаф перед нашей дверью (потому что во многих домах ищут спрятанные велосипеды), но, конечно же, это должен быть передвижной шкаф, который может открываться, как дверь.

Господин Воскуйл все это сделал; но сначала стены коридора нужно было оклеить обоями. (Мы уже посвятили господина Воскуйла в нашу тайну, тут уж ничего не поделать.) Если мы хотим спуститься вниз по лестнице, то сначала мы должны наклониться, а затем прыгнуть. Первые 3 дня мы все ходили с шишками на лбу, потому что мы бились о низкий дверной проем. Так вот, Петер сделал его как можно мягче, прибив к верхней части двери ткань, набитую древесными стружками. Что ж, посмотрим, поможет ли это! Я сейчас мало занимаюсь, устроила себе каникулы до сентября. Потом папа собирается давать мне уроки, но сначала нам нужно снова купить все учебники.

Мип и Ян заходили к Г., чтобы принести еще немного нашей одежды, но все платяные шкафы оказались пустыми. Г. сказал, что не может понять, как мы ухитрялись поесть напоследок, так как в доме осталась только одна тарелка и одна чашка. Разве это не ужасно? Черт знает что он сделал с нашими вещами, с его стороны было подло ничего не дать Мип. Нельзя представить, что он боялся передать наши вещи незнакомому человеку, потому что он очень хорошо знает Мип. Мы были очень возмущены, но ничего не могли с этим поделать.

Погода прекрасная, и, несмотря ни на что, мы максимально пользуемся этим, лежа на раскладушке на чердаке.

Петер все равно мне не очень нравится, он такой скучный, что половину времени лениво валяется на кровати, немного столярничает, а затем возвращается, чтобы еще раз вздремнуть. Какой дурак!

Твоя Анна

Среда, 2 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Между господином и госпожой В. П. произошла потрясающая ссора, никогда раньше я не видела ничего подобного. Маме с папой и в голову не придет кричать друг на друга. Причина была настолько незначительной, что все стало пустой тратой времени, но это уж как кому нравится.

Конечно, Петеру очень неприятно, он должен стоять в стороне, ведь его никто не воспринимает всерьез, но он такой ужасно обидчивый и ленивый. Вчера он сильно расстроился, когда обнаружил, что у него язык синий, а не красный; это необычное явление природы исчезло так же быстро, как и появилось. Сегодня он ходит в толстом шарфе, так как у него не гнется шея, к тому же «милорд» жалуется на люмбаго. Боли в сердце, в почках и легких для него тоже не редкость, он настоящий ипохондрик (так называют подобных людей, правда?).

Между мамой и госпожой В. П. не все гладко, причин для неприятностей предостаточно, приведу один пример, расскажу тебе, что госпожа В. П. взяла себе три простыни из общего бельевого шкафа, она считает само собой разумеющимся, что мамины простыни для всех нас. И каково же будет ее удивление, когда она обнаружит, что мама последовала ее хорошему примеру.

Кроме того, она очень волнуется насчет того, что используется ее обеденный сервиз, а не наш. Она всегда пытается узнать, куда мы положили наши тарелки; они в картонной коробке за кучами рекламного хлама «Опекты» на чердаке. Пока мы здесь, с наших тарелок не едят, и это замечательно!

Мне всегда не везет; вчера я разбила одну из суповых тарелок госпожи В. П. на тысячу осколков. «О, – сердито сказала она, – не могла ли ты быть хоть как-то поосторожнее, это единственное, что у меня осталось». Пожалуйста, имей в виду, дорогая Китти, что две здешние леди ужасно говорят по-голландски. (Ничего не смею сказать о джентльменах, потому что они бы очень обиделись.) Если бы ты могла слышать их пререкания, то лопнула бы от смеха; мы уже не обращаем на это внимания, поправлять их тоже бесполезно, когда я буду писать о маме или госпоже В. П., я не буду повторять их настоящие слова, а переведу их на правильный голландский язык. На прошлой неделе у нас был небольшой перерыв в нашей однообразной жизни, это случилось из-за книги о женщинах и Петера. Во-первых, я должна тебе сказать, что Марго и Петеру разрешено читать почти все книги, которые господин Клейман приносит нам, но взрослые придержали эту конкретную книгу о женщинах. И у Петера тут же вспыхнуло любопытство. Что там такого было в этой книге, что им двоим не разрешали ее читать? Он схватил книгу, пока его мать разговаривала внизу, и исчез с ней на чердаке. Все шло хорошо в течение двух дней, его мать знала, что он делает, но никому не говорила, пока это не выяснил господин В. П. Он очень рассердился, отобрал книгу и решил, что дело с концом. Однако он не учел любопытства сына, которое скорее усиливалось, чем угасало из-за отношения отца.

Петер, полный решимости дочитать, придумал, как заполучить эту захватывающую книгу. Тем временем госпожа В. П. спросила маму, что она думает обо всем этом, мама считала, что книга не подходит для Марго, но она не видела ничего плохого в том, чтобы дать ее прочитать ей. «Существует большая разница, госпожа В. П., – сказала мама, – между Марго и Петером. Во-первых, Марго девочка, а девочки всегда взрослее мальчиков, во‑вторых, Марго прочитала довольно много серьезных книг и не отправляется на поиски вещей, которые ей уже не запрещают, и, в‑третьих, Марго намного более развитая и умная, о чем свидетельствует тот факт, что она учится в четвертом классе школы». Госпожа В. П. согласилась, но все же считала принципиально неправильным давать детям читать книги, написанные для взрослых.

Тем временем Петер выбрал время, когда никто не беспокоился ни о нем, ни о книге: семь тридцать вечера – тогда все были в личном кабинете и слушали радио. В этот момент он снова отнес свое сокровище на чердак. Ему следовало снова спуститься вниз к половине восьмого, но книга была настолько захватывающей, что он забыл о времени и только начал спускаться вниз, когда его отец пришел в комнату. Можешь представить последствия – со шлепками и хлопаньем книги о стол, а Петер-то был на чердаке. Вот как обстояли дела, когда мы сели за стол. Петер остался наверху – о нем никто не беспокоился, и ему пришлось лечь спать без ужина. Мы продолжали есть, весело болтая, как вдруг услышали пронзительный свист; мы все перестали есть и, побледнев, начали переглядываться. Затем мы услышали голос Петера, который доносился вниз через дымоход: «Говорю же, я все равно не спущусь».

Господин В. П. вскочил на ноги, салфетка упала на пол, лицо побагровело, и он закричал: «С меня хватит».

Папа взял его под руку, боясь, что что-то может случиться, и они вдвоем пошли на чердак; после большого сопротивления и топания Петер оказался в своей комнате с закрытой дверью, и мы продолжили есть. Госпожа В. П. хотела оставить кусок хлеба для милого мальчика, но его отец твердо стоял на своем: «Если он не извинится в ближайшее время, ему придется спать на чердаке». Раздались громкие протесты со стороны остальных, потому что мы думали, что отсутствие ужина было вполне достаточным наказанием, к тому же Петер мог простудиться, а мы не могли вызвать врача.

Петер не извинился; он опять был на чердаке, В. П. больше ничего не предпринимал по этому поводу, но я заметила на следующее утро, что кровать Петера смята, Петер вернулся на чердак в семь часов, но папе удалось с помощью нескольких дружеских слов уговорить его спуститься еще раз. Кислые лица и упорное молчание в течение трех дней, и все снова пошло гладко.

Твоя Анна

Понедельник, 21 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Сегодня я расскажу тебе наши основные новости. Над моим диваном повесили небольшой светильник с веревочкой, за которую я смогу дернуть, когда начнется стрельба. Сейчас я им не пользуюсь, потому что наше окно всегда слегка приоткрыто.

Мужская часть семьи В. П. сделала очень удобный лакированный шкаф с настоящими москитными сетками. Этот великолепный предмет раньше стоял в комнате Петера, но для лучшей вентиляции его перенесли на чердак. Госпожа В. П. невыносима. Я только и слышу, как она «взрывается» в ответ на мою непрерывную болтовню. Но я не обращаю внимания на то, что она говорит! Время от времени мы получаем новости о других евреях, к сожалению, дела у них идут плохо. Например, девочку, которую я знаю, из моего класса, увезли вместе с семьей. Господин Клейман каждую неделю приносит мне несколько специальных книг, я в восторге от серии «Йооп тер Хойл» [7]. Мне очень нравится все у Сисси ван Марксвельдт, и я прочитала «Летнее безумие» (een Zomerzotheid) четыре раза и до сих пор смеюсь над некоторыми нелепыми ситуациями, которые там описаны.

Снова начался семестр, я усердно работаю над своим французским и успеваю учить по пять неправильных глаголов в день, Петер вздыхает и стонет над своим английским. Мы только что достали некоторые школьные учебники, у нас хороший запас тетрадей, карандашей, резинок и наклеек, так как я взяла их с собой. Иногда я слушаю голландские новости из Лондона, недавно слушала принца Бернхарда, он сказал, что они ожидают ребенка примерно в январе следующего года [8]. Я думаю, что это прекрасно; другие не понимают, почему я так увлечена королевской семьей.

Меня обсуждали и решили, что я все еще довольно глупенькая, и это заставило меня на следующий день работать очень усердно, я, конечно, не хочу сидеть в первом классе, когда мне будет четырнадцать или пятнадцать.

Также упоминался тот факт, что мне почти не разрешают что-либо читать; мама читает «Джентльмены, слуги и женщины» (Heren, knechten en vrouwen), а мне нельзя (Марго разрешено!). Сначала мне нужно стать более развитой, как моя талантливая сестра. Потом мы говорили о моем невежестве в философии, психологии и физиологии, о которых я, по общему признанию, ничего не знаю, может быть, к следующему году я буду мудрее! (Я быстро отыскала эти трудные слова в «Коэнене» [9]!) Я только что проснулась от беспокойства о том, что у меня есть одно платье с длинными рукавами и 3 кардигана на зиму; папа разрешил мне связать джемпер из белой овечьей шерсти, она не очень хорошая, но хотя бы дает тепло, вот и все. У нас есть кое-какая одежда, сданная на хранение друзьям (в том числе Броксам), но, к сожалению, мы увидим их только после войны, если они еще там будут.

Я как раз писала кое-что о госпоже В. П., когда она вошла, хлопок, я закрыла дневник.

– Привет, Анна, можно мне просто посмотреть?

– Боюсь, что нет.

– Ну, только последнюю страницу?

– Нет, извините меня.

Естественно, это вызвало у меня ужасный шок, потому что именно на этой странице содержится нелестное описание ее самой.

Твоя Анна

Пятница, 25 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

У папы есть старый знакомый, господин Дреер, мужчина лет семидесяти, очень слабослышащий, больной, бедный, и к тому же у него проблемное приложение – женщина на 27 лет моложе его, тоже бедная, у нее все руки и ноги обвешаны настоящими и искусственными браслетами и кольцами, оставшимися со старых добрых времен. Этот господин Дреер доставлял папе немало хлопот, и я всегда восхищалась папой за ангельское терпение, с которым он разговаривал с этим жалким стариком по телефону. Когда мы еще жили дома, мама велела папе поставить рядом с телефоном патефон, который будет говорить каждые 3 минуты: «Да, господин Дреер… нет, господин Дреер», так как старик в любом случае не понимал длинных папиных ответов. Сегодня господин Дреер позвонил в офис и спросил господина Кюглера, не хочет ли тот приехать и повидаться с ним, господин Кюглер не хотел и сказал, что пришлет Мип. Мип не брала телефон. Затем госпожа Дреер звонила три раза, но, поскольку Мип как бы отсутствовала, ей весь день приходилось говорить голосом Беп по телефону. Внизу (в офисе), как и наверху, все ужасно веселились, и теперь каждый раз, когда звонит телефон, Беп говорит: «Госпожа Дреер!» Мип снова разражается хохотом и очень невежливо хихикает, когда она должна отвечать людям. Знаешь, таких шуток, как у нас, не услышишь больше нигде во всем мире, директора и девушки из офиса получают огромное удовольствие!

По вечерам я иногда захожу к В. П. поболтать. И тогда мы достаем печенье для моли с сиропом (коробка для печенья хранится в шкафу, полном нафталина) и получаем удовольствие. Только что речь шла о Петере. Я сказала им, что Петер часто гладит меня по щеке и что мне это не нравится. Как все обычные родители, они спросили, не могу ли я полюбить Петера, потому что я ему, конечно, очень нравлюсь, я подумала: «О боже», – и сказала: «О нет», – представляешь! Пим (это прозвище папы) хочет брать уроки голландского, и я думаю, что это очень хороший способ отплатить ему за помощь с французским и другими предметами. Но ошибки, которые он делает, просто невероятны, вот одна из них: de kikker klotst met zijn ogen [лягушка плещет глазами] вместо de golven klotsten tegen de pier [волны плескались о мол], то есть чистейшее германство.

Должна сказать, что комитет по убежищу «Секретная пристройка» (его мужская часть) очень изобретателен. Я тебе сейчас скажу, что они сделали, чтобы сообщать о нас господину Броксу, представителю «Опекты» и другу, который тайком спрятал для нас кое-что из наших вещей! Они печатают письмо владельцу магазина в Южной Зеландии, который косвенно ведет дела с «Опектой» таким образом, что ему приходится заполнять прилагаемый ответ и отправлять его обратно в прилагаемом конверте. Папа адресует конверт в офис. Когда этот конверт прибывает из Зеландии, вложенное письмо вынимается и заменяется посланием, написанным папиным почерком – это знак, что он жив. Так Брокс не вызывает подозрений, когда читает записку. Они специально выбрали Зеландию, потому что она очень близко к Бельгии и [письмо] можно легко провезти контрабандой через границу и, кроме того, в Зеландию никого не пускают без специального разрешения. Рядовому представителю вроде Брокса такого разрешения точно не достать.

Твоя Анна

Воскресенье, 27 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Только что поругались с мамой в сотый раз, сейчас мы совершенно не ладим друг с другом, и с Марго мы тоже не очень хорошо ладим. Как правило, серьезных ссор у нас в семье не бывает. Тем не менее все далеко не всегда приятно для меня. Характеры Марго и мамы мне совершенно чужды. Я друзей лучше понимаю, чем свою собственную мать – правда, правда!

Мы часто обсуждаем послевоенные проблемы, например, что не следует говорить пренебрежительно о слугах, но я не нахожу это столь же плохим, как проводить различие между мефрау (mevrouw) и юффрау (juffrouw) у замужних женщин.

Госпожа В. П. в сотый раз закатила очередную истерику, она правда ужасно капризная. Она продолжает прятать свои личные вещи. Маме приходится на каждое «исчезновение» чего-то у В. П. отвечать «исчезновением» вещей у Франков. Как же некоторые люди обожают воспитывать чужих детей, вдобавок к своим собственным, к примеру, В. П. С Марго этого не требуется, она такая паинька, само совершенство, но, кажется, во мне достаточно озорства на нас двоих, вместе взятых. Слышала бы ты нас во время еды – выговоры и дерзкие ответы, летящие туда-сюда. Мама и папа всегда очень сильно меня защищают. Мне пришлось бы сдаться, если бы не они. Хотя они все равно говорят мне, что я не должна так много разговаривать, что надо побольше молчать и не совать свой нос во все, но я, похоже, обречена на провал, и если бы папа не был таким терпеливым, то, боюсь, я стала бы потрясающим разочарованием для родителей, а они довольно снисходительны ко мне.

Если я возьму небольшую порцию какого-нибудь овоща, который ненавижу, и восполню его картошкой, В. П. и его мефрау (mevrouw) [10], в частности, не может смириться с тем, что какой-то ребенок такой избалованный.

– А ну-ка, Анна, возьми еще овощей, – тут же говорит она.

– Нет, спасибо, госпожа В. П., – отвечаю я. – У меня много картошки.

– Овощи полезны, так говорит и твоя мама. Возьми еще, – говорит она, все нажимая и нажимая на меня, пока папа не приходит на помощь.

Затем мы получаем от госпожи В. П.: «Тебе следовало жить у нас дома, мы бы тебя воспитали должным образом. Абсурд какой-то, что Анна так ужасно избалована. Я бы не стала мириться с этим, если бы Анна была моей дочерью».

Это всегда ее первые и последние слова: «Если бы Анна была моей дочерью», слава богу, что нет! Но вернемся к «воспитанию», после того как госпожа В. П. закончила так красноречиво говорить вчера. Тогда папа сказал: «Я думаю, что Анна очень хорошо воспитана; она все же усвоила одну вещь: не отвечать на ваши длинные проповеди. Что касается овощей, то посмотрите на свою тарелку». Итак, госпожу В. П. разбили, ну, по-настоящему разбили, она сама-то взяла крошечную порцию овощей. Но она не испорчена! О нет, слишком много овощей вечером плохо для ее кишечника. С какой стати она не держит рот на замке обо мне, тогда не нужно было бы придумывать эти жалкие оправдания. Великолепно, что госпожа В. П. краснеет, а я нет, и это как раз то, что она ненавидит.

Твоя Анна

Понедельник, 28 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Письмо, которое я написала вчера, было далеко не закончено, когда мне пришлось прерваться, потому я продолжаю и сразу же расскажу еще об одной ссоре.

Понедельник, 28 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Вчера мне пришлось прерваться задолго до конца. Я просто обязана рассказать тебе об очередной ссоре, но прежде чем я начну, вот еще кое-что. Почему взрослые ссорятся так легко, так много и из-за самых идиотских вещей? До сих пор я думала, что ссорятся только дети, и это проходит по мере взросления. Конечно, иногда для ссоры есть реальная причина, но здесь обычная перебранка. Думаю, мне надо привыкнуть к этому. Но я не могу и не думаю, что смогу, пока я являюсь предметом почти каждой дискуссии (вместо ссоры употребляют слово «дискуссия», конечно, совершенно неправильно, но эти немцы лучше не могут!). Ничего из того, что я делаю, ничего не верно; моя внешность, мой характер, мои манеры обсуждаются от А до Я. От меня ожидают (по приказу) просто проглотить все резкие слова и крики молча, а я к такому не привыкла. Я на самом деле не могу! Я не собираюсь молча принимать все эти оскорбления, я покажу им, что Анна Франк не вчера родилась. Вот тогда они удивятся и, возможно, будут держать рот на замке, если я покажу им, что я сама начну их обучение. Как мне принять такое отношение? Обыкновенное варварство! Я просто снова в шоке и снова потрясена их ужасными манерами и особенно… глупостью (госпожа В. П.!), но как только я привыкну к этому и это будет ненадолго, тогда я верну им все обратно и никаких полумер. Тогда они изменят свой тон! Неужели я такая невоспитанная, тщеславная, упрямая, напористая, глупая, ленивая и т. д. и т. п., как все говорят? О, конечно нет. У меня есть недостатки, как и у всех, я знаю какие, но они так сильно все преувеличивают! Китти, если бы ты знала, как я иногда вскипаю от стольких шуточек и насмешек, и я не знаю, как долго я смогу сдерживать свою ярость. Однажды я просто взорвусь.

Впрочем, хватит об этом, я уже достаточно утомила тебя всеми этими ссорами. Но я просто обязана рассказать и еще об одной очень интересной дискуссии за столом: так или иначе мы подошли к теме экстремальной скромности поведения Пима. Даже самые глупые люди не могут не признать эту скромность в отношении папы. Внезапно госпожа В. П. говорит: «У меня тоже непритязательный характер, больше, чем у моего мужа!»

Да неужели! Сама по себе эта фраза ясно показывает, насколько она решительная и напористая! Господин В. П. решил, что должен дать объяснение относительно ссылки на себя: «Я не хочу быть скромнее – по моему опыту, это не окупается». Затем мне: «Послушайся моего совета, Анна, не будь слишком непритязательной, это никуда не приведет»; мама согласилась и с этим.

Но госпожа ван Пельс, как всегда, должна была добавить свои соображения по этому поводу. Ее следующее замечание было адресовано маме и папе: «У вас странный взгляд на жизнь. Странно говорить такое Анне; когда я была молодой, все было совсем по-другому, но и сейчас все должно быть таким, в том числе и в вашем современном доме!» Это был прямой удар по тому, как мама воспитывает своих дочерей.

Госпожа В. П. к этому времени раскраснелась. Мама вела себя спокойно и хладнокровно, как удав. Люди, которые краснеют, очень горячатся и волнуются, а это большая помеха в такой ситуации. Мама, все еще совершенно невозмутимая, но желающая поскорее закончить разговор, на секунду задумалась, а затем сказала: «Я тоже нахожу, госпожа В. П., что в жизни лучше живется, если не скромничаешь. Мой муж, и Марго, и Петер исключительно скромны, тогда как ваш муж, Анна, мы обе с вами, хотя и ведем себя не совсем противоположным образом, не позволяем полностью отодвигать нас в сторону». Госпожа В. П.: «Но, госпожа Франк, я не понимаю вас; я такая скромная и молчаливая, как вы можете говорить обо мне иначе?» Мамочка: «Я не сказала бы, что вы всегда идете напролом, но никто не мог бы сказать, что вы отступаете». Госпожа В. П.: «Давайте проясним этот вопрос раз и навсегда. Я хотела бы знать, каким образом я напористая? Я знаю одно, если бы я не следила за собой, я бы скоро умерла с голоду».

Абсурдное замечание в целях самозащиты заставило мамочку расхохотаться. Это возмутило госпожу В. П., которая произнесла еще несколько немецко-голландских и голландско-немецких выражений, но только показала свое полное косноязычие; потом она встала со стула и собиралась уже выйти из комнаты. Внезапно ее взгляд упал на меня. Жаль, что ты не видела ее в тот самый момент, когда она обернулась, я печально покачала головой – не нарочно, а совершенно невольно, потому что я внимательно следила за разговором, госпожа В. П. обернулась и начала нести столько всего жесткого, немецкого, простонародного, такая невоспитанная, совсем как грубая краснолицая рыбачка, – это было дивное зрелище. Если бы я умела рисовать, я бы хотела запечатлеть ее такой – визжащее, глупое ничтожество! Во всяком случае, я теперь понимаю одну вещь. Ты по-настоящему узнаешь людей, только когда хорошенько поссоришься с ними, тогда, и только тогда ты можешь судить об их истинном характере!

Твоя Анна

Вторник, 29 сентября 1942 года

Дорогая Китти!

Какие необычайные вещи происходят с людьми, которые прячутся. Только представь, как у нас нет ванной, мы пользуемся корытом, и так как горячая вода есть только в офисе (под которым я всегда подразумеваю весь нижний этаж), все 7 из нас по очереди пользуются этой великой роскошью. Но поскольку мы все такие разные и одни скромнее других, каждый член семьи нашел себе собственное место для проведения процедуры. Петер пользуется кухней, несмотря на стеклянную дверь. Когда он собирается помыться, он подходит к каждому из нас по очереди и говорит нам, что в течение получаса мы не должны ходить мимо кухни. Наверное, он считает, что этого достаточно. Господин В. П. идет сразу наверх; ему всю дорогу приходится возиться с горячей водой, раз он хочет уединения в собственной комнате. Госпожа В. П. сейчас просто не купается, она ждет, чтобы понять, какое место лучше. Папа моется в личном кабинете, мама за каминной решеткой на кухне, а мы с Марго выбрали для мытья переднюю. Шторы там задернуты по субботам после обеда, так что мы умываемся в полумраке, и ожидающая своей очереди выглядывает в окно через щелочку в занавеске и с удивлением наблюдает за всеми этими забавными людьми снаружи.

Однако мне больше не нравится это место, и с прошлой недели я ищу что-то поудобнее. Петер подал мне идею, и она заключалась в том, чтобы попробовать большой туалет у личного кабинета. Там я могу сесть, включить свет, запереть дверь, лить воду из корыта, и я в безопасности от посторонних глаз. В воскресенье я впервые опробовала свою красивую ванную, и хотя это кажется безумным, я думаю, что это самое лучшее место. В среду внизу работал сантехник, чтобы переместить канализационные и водопроводные трубы от туалета у кабинета к проходу. Такая переделка – мера предосторожности на случай холодной зимы, чтобы трубы не замерзли. Приход сантехника был для нас далеко не приятным, мы не только целый день не могли набрать воды, но и в туалет сходить не могли. Ну, прямо неприлично тебе рассказывать, как мы преодолевали эту проблему, однако я не такая ханжа, чтобы не говорить о таких вещах. В тот день, когда мы прибыли сюда, мы с папой придумали импровизированный горшок; не имея лучшего сосуда, мы пожертвовали для этой цели стеклянной банкой для хранения продуктов. Во время визита сантехника дары природы хранились в этих сосудах в гостиной на протяжении всего дня, и я не думаю, что это было так же плохо, как сидеть на месте и не говорить целый день. Ты не можешь себе представить, каким испытанием это стало для «юффрау Кряк-Кряк». Мне и в обычные дни приходится шептаться; но неспособность говорить или двигаться была в десять раз хуже.

После трех дней непрерывного сидения у меня зад стал совершенно жестким и болел. Помогла зарядка перед сном.

Твоя Анна

Четверг, 1 октября 1942 года

Дорогая Китти!

Вчера я страшно перепугалась. Вдруг в восемь часов раздался громкий звонок; конечно, я подумала, что кто-то пришел, ты догадываешься, кого я имею в виду. Но я немного успокоилась, когда все сказали, что это, должно быть, какие-то мальчишки или, возможно, почтальон.

Дни здесь становятся очень тихими. Левинзон, мелкий еврейский аптекарь и торговец, работает у господина Кюглера на кухне. Он очень хорошо знает весь дом, и поэтому мы всегда боимся, что ему вздумается заглянуть в старую лабораторию. Мы тихие, как мышата. Кто бы мог подумать три месяца назад, что Анне, которая как ртуть, придется часами сидеть неподвижно, а может, и больше?

29-го был день рождения госпожи ван Пельс. Несмотря на то что большого праздника не устраивали, нам удалась небольшая вечеринка в ее честь с особенно вкусной едой, и она получила несколько небольших подарков и цветы. Красные гвоздики от мужа; наверное, семейная традиция.

Чтобы ненадолго остановиться на теме госпожи В. П., я должна тебе сказать, что ее попытки флиртовать с папой – источник постоянного раздражения для меня. Она гладит его по лицу и волосам, задирает юбку и делает так называемые остроумные замечания, пытаясь таким образом привлечь внимание Пима. Пим, слава богу, не находит ее ни привлекательной, ни смешной, и поэтому он не реагирует.

Время от времени Петер выходит из своей скорлупы и бывает довольно забавным. У нас есть одна общая черта, от чего обычно все получают массу удовольствия: мы оба любим наряжаться. Он появился в одном из очень узких платьев госпожи В. П., а я в его костюме, надев еще вдобавок шляпу и кепку. Взрослые покатывались со смеху, и мы веселились не меньше, чем они.

Беп купила новые юбки для меня и Марго у Бийенкорфа. Материал невзрачный, как и мешковина, и стоили они соответственно 24 флорина и 7,75 флорина. Какая разница по сравнению с тем, что было до войны! Еще одна приятная вещь, которую я придержала в рукаве, Беп написала в какую-то секретарскую школу или куда-то еще и заказала заочный курс стенографии для Марго, Петера и меня. Вот подожди и увидишь, какими прекрасными специалистами мы станем к следующему году. В любом случае крайне важно уметь писать кодом.

Чтобы закончить эту мешанину новостей, приведу один остроумный анекдот, рассказанный господином В. П. Кто делает 999 раз тик и один раз так? Многоножка с косолапостью!

До свидания, Твоя Анна

Пятница, 9 октября 1942 года

Дорогая Китти!

Сегодня у меня для тебя только мрачные и удручающие новости. Наших многочисленных еврейских друзей забрали, человек десять. К этим людям в гестапо относятся без малейшего приличия, загружают в вагоны для перевозки скота и отправляют в Вестерборк, большой еврейский лагерь в Дренте. Вестерборк ужасен, всего один умывальник на тысячи человек, один туалет и нет отдельных спальных мест. Мужчины, женщины и дети спят все вповалку. Поэтому говорят об ужасной безнравственности, и многие женщины и даже девушки, которые прожили там какое-то время, уже ждут детей.

Убежать практически невозможно, все люди в лагере заклеймены и своими стрижеными головами, а многие еще и еврейской внешностью. Если в Голландии так плохо, то что же происходит в отдаленных и варварских краях, куда их отправляют? Мы предполагаем, что большинство из них убиты. По английскому радио говорят, что их отравили газом [11]. Возможно, это самый быстрый способ умереть.

Я ужасно расстроена. Я не могла оторваться, когда Мип рассказывала эти ужасные истории, и она сама была тоже в страшном возбуждении по этому поводу. Совсем недавно, например, бедная старая калека-еврейка сидела у ее порога, гестаповцы велели ей ждать там, пока они ходят за машиной, чтобы увезти ее. Бедняжка была в ужасе от пушек и стрельбы по английским самолетам над головой и от ярких лучей прожекторов. Но Мип не осмелилась впустить ее, никто бы этого не сделал. Немецкие господа расправляются со всеми без малейшей жалости.

Беп тоже все время молчит, ее друг должен ехать в Германию. И она каждый раз боится, когда самолеты, пролетающие над нашими домами, сбрасывают бомбы, часто весом в один миллион килограммов, что они упадут на голову Бертуса.

Шутки вроде того, что он вряд ли получит весь миллион и для этого нужна всего одна бомба, довольно некрасивы. Бертус, конечно, не единственный, кто должен ехать, ежедневно отправляются поезда с парнями. Если по пути они остановятся на небольшой станции, то, может, некоторым из них удастся тихонько выскользнуть и сбежать, но, наверное, это немногим удастся.

Однако на этом мои плохие новости не заканчиваются. Ты когда-нибудь слышала о заложниках? В последнее время их используют как наказание за саботаж. Можешь себе представить что-нибудь настолько ужасное? Выдающиеся граждане – невиновные люди – брошены в тюрьму в ожидании своей участи. Если диверсанта не находят, Зеленая полиция просто ставит около пяти заложников к стенке. Сообщения об их смерти часто появляются в газетах. Эти безобразия называют «несчастными случаями со смертельным исходом». Немцы – хорошие люди, и было бы приятно думать, что ты на самом деле один из них! Но нет, Гитлер давно отобрал у нас национальность, по факту немцы и евреи – самые злейшие враги в мире.

Твоя Анна

Вторник, 20 октября 1942 года

Дорогая Китти!

У меня рука все еще дрожит, хотя прошло два часа с тех пор, как мы испытали шок. Надо сказать, что в доме есть пять огнетушителей. Они там, внизу, такие гении, что не предупредили нас, когда плотник, или как его называют, пошел их заправлять. В результате мы не делали никаких попыток замолчать, пока не услышали стук снаружи на площадке напротив нашего шкафа-двери. Я сразу подумала о плотнике и предупредила Беп, которая обедала с нами, чтобы она не спускалась вниз. Мы с папой встали у двери, чтобы слышать, когда человек уйдет. Поработав четверть часа, он положил молоток и инструменты на верх нашего шкафа (как мы думали!) и постучал в нашу дверь. Мы абсолютно побелели. Возможно, он все-таки что-то слышал и хотел проверить наше тайное логово. Похоже, что так. Он долго стучал, дергал, толкал и бил. Я чуть сознание не потеряла при мысли о том, что странный незнакомец может обнаружить наше красивое тайное убежище. А еще я думала, что пришел мой последний час, но тут мы услышали голос господина Клеймана, который сказал: «Откройте дверь, это всего лишь я». Мы сразу же открыли ее. Что же произошло? Крючок, на котором держится шкаф, заклинило, поэтому никому не удалось предупредить нас о плотнике, тот уже спустился вниз, и Клейман хотел привести Беп, но снова не смог открыть шкаф. Это было для меня большим облегчением, скажу я тебе. В моем воображении человек, который, как я думала, пытался проникнуть внутрь, рос и рос, пока в конце не стал казаться великаном и величайшим фашистом, когда-либо ходившим по земле. Как хорошо! Как хорошо! К счастью, на этот раз все в порядке. Между тем мы отлично повеселились в понедельник. Мип и Ян остались здесь на ночь. Мы с Марго пошли ночевать в комнату мамы и папы, чтобы Гизы могли занять нашу комнату. Праздничный ужин был божественен на вкус, была только одна небольшая заминка. Для папы? Перегорел предохранитель, и вдруг мы сидим в темноте. Что делать? В доме был какой-то предохранитель, но блок предохранителей находится прямо в задней части темной кладовой – не так уж приятно возиться там после наступления темноты. Тем не менее мужчины отважились пойти туда, и через десять минут мы смогли снова зажечь свет. На следующей неделе Беп приедет переночевать.

Твоя Анна

Четверг, 29 октября 1942 года

Дорогая Китти!

Я ужасно волнуюсь, папа болен. У него высокая температура и красная сыпь, похоже на корь. Подумай только; мы даже не можем вызвать врача! Мама заставляет его хорошенько попотеть. Возможно, это понизит ему температуру. Сегодня утром Мип сказала нам, что из квартиры Ван Даанов на Зёйдер-Амстеллаан вынесли всю мебель. Мы еще не говорили мефрау. Она уже «на нервах», а нам не хочется слушать очередные стоны по поводу прекрасного фарфора и красивых стульев, которые она оставила в доме. Нам пришлось оставить почти все наши хорошие вещи, потому что толку ворчать по этому поводу сейчас? В последнее время мне разрешают читать больше взрослых книг. Сейчас я читаю «Юность Евы» (Eva’s youth) Нико ван Сухтелена, я не вижу большой разницы между этим и любовными историями школьниц. Папа принес из большого книжного шкафа пьесы Гете и Шиллера. Он будет читать мне каждый вечер. Мы начали с «Дона Карлоса».

Следуя хорошему примеру папы, мама вложила мне в руку свой молитвенник. Я прочитала на немецком некоторые молитвы для приличия, они, конечно, красивые, но не произвели на меня большого впечатления. Почему она заставляет меня быть благочестивой, только чтобы угодить ей?

Завтра мы собираемся в первый раз зажечь огонь. Я ожидаю, что мы задохнемся от дыма; дымоход не чистили целую вечность, будем надеяться, что он тянет!

Твоя Анна

Суббота, 30 октября 1943 года

Дорогая Китти!

Мама ужасно раздражительна, и это всегда предвещает мне неприятности. Это просто рок, что папа и мама никогда не упрекают Марго и что они всегда набрасываются на меня за все? Например, вчера вечером: Марго читала книгу с прекрасными рисунками, она встала и пошла наверх, положила книгу, собираясь вернуться к ней позже. Я ничего не делала, поэтому взяла книгу и начала рассматривать картинки. Вернулась Марго, увидела «свою» книгу у меня в руках, наморщила лоб и сердито попросила отдать. Просто из-за того, что я хотела еще немного посмотреть, Марго злилась все больше и больше. Потом присоединилась мама: «Отдай книгу Марго; она ее читает», – сказала она. Папа вошел в комнату. Он даже не знал, что случилось, но увидел обиженное выражение лица Марго и тотчас бросился на меня: «Хотел бы я знать, что бы ты сказала, если бы Марго когда-нибудь начала читать одну из твоих книг!» Я тут же уступила, положила книгу и вышла из комнаты – «обиженная», как они думали. Так получилось, что я не была ни обиженной и ни рассерженной, просто несчастной. Папа не имел права судить, не зная, из-за чего получилась ссора. Я бы и сама отдала книгу Марго, и гораздо быстрее, если бы мама с папой не вмешались и тотчас не встали на сторону Марго, как будто она стала жертвой какой-то великой несправедливости.

Было ясно, что мама заступится за Марго, они с Марго всегда защищают друг друга. Я так к этому привыкла, что совершенно равнодушна и к маминой болтовне, и к настроениям Марго. Я люблю их, но только потому, что они мама и Марго, а как на человеческие существа мне на них наплевать. С папой все иначе, если он ставит Марго в пример, одобряет то, что она делает, хвалит и ласкает ее, то меня потом что-то гложет внутри, потому что я обожаю папу, он тот, на кого я ориентируюсь. Я не люблю никого на свете, кроме него. Он не замечает, что относится к Марго иначе, чем ко мне: сейчас Марго просто самая красивая, милая девушка в мире. Но все же я чувствую, что у меня тоже есть право на то, чтобы меня воспринимали всерьез; я всегда была тупицей, бездельницей в семье, мне всегда приходилось вдвойне расплачиваться за свои поступки; сначала нагоняем, а потом еще раз из-за того, что ранены мои чувства. Теперь меня уже не устраивает этот явный фаворитизм. Я хочу что-то от папы, что он не в состоянии дать.

Я не ревную Марго, никогда не ревновала. Я не завидую ее внешности и красоте. Просто я жажду настоящей папиной любви: не только как к его ребенку, но и ко мне самой – к Анне, я цепляюсь за папу, потому что с каждым днем я смотрю на маму с большим презрением и потому что это только благодаря ему я в состоянии сохранить остатки чувства семьи. Папа не понимает, что мне нужно иногда давать волю своим чувствам к маме. Он не хочет об этом говорить; он просто избегает всего, что может привести к замечаниям о маминых недостатках. Точно так же мне труднее, чем что-либо, выносить маму и ее недостатки. Я не знаю, как самой справиться с этим. Я не могу постоянно обращать внимание на ее неопрятность, ее сарказм и отсутствие милоты, не могу я поверить и в то, что всегда ошибаюсь.

Мы полные противоположности во всем; поэтому, естественно, мы неизбежно сталкиваемся друг с другом. Я не сужу о характере мамы, потому что это то, о чем я не могу судить. Я только смотрю на нее как на мать, а ей никак не удается быть ею для меня. Я должна сама быть себе матерью. Я отделила себя от них всех, я сама себе шкипер, и позже я увижу, где причалить. Все это происходит, в частности, потому, что перед моим мысленным взором возникает образ идеальной матери и жены; и в той, кого я должна называть «мама», я не нахожу и следа этого образа.

Я всегда принимаю решение не замечать дурного у мамы. Я хочу видеть только ее хорошую сторону и искать в себе то, чего я не могу найти в ней. Но это не работает; и самое худшее в этом, что ни папа, ни мама не понимают этой бреши в моей жизни, и я виню их в этом. Интересно, удается ли кому-нибудь сделать своих детей абсолютно довольными? Иногда я думаю, что Бог хочет испытать меня и сейчас, и позже; если я должна стать хорошей благодаря своим собственным усилиям, без примеров и без добрых советов, то потом я буду сильнее? Кто, кроме меня, когда-нибудь прочитает эти письма? От кого, кроме себя, я получу утешение? Поскольку я часто нуждаюсь в утешении, я часто чувствую слабость и неудовлетворенность собой; мои недостатки слишком велики. Я знаю это, и каждый день я снова и снова пытаюсь сделать себя лучше.

Моя работа над собой дает такие разные результаты; однажды Анна становится такой благоразумной, что ей позволено все знать; а на следующий день я слышу, что Анна просто глупая маленькая козочка, которая вообще ничего не знает и воображает, будто она многому научилась из книг! Я не ребенок и не избалованная любимица, более того, надо мной смеются, что бы я ни делала. У меня есть свои взгляды, планы и идеи, хотя я не могу пока их высказать словами.

О, так много всего бурлит во мне, пока я лежу в постели, мне приходится мириться с людьми, которыми я сыта по горло, которые всегда неправильно истолковывают мои намерения. Вот почему в последнее время я постоянно возвращаюсь к своему дневнику. С этого я начинаю и заканчиваю, потому что Китти всегда терпелива, я обещаю ей, что выстою, несмотря ни на что, и найду свой собственный путь через все это, и проглочу свои слезы. Только мне хотелось бы уже видеть результаты или время от времени получать поддержку от кого-то, кто любит меня.

Не осуждай меня; лучше помни, что иногда я тоже могу дойти до предела.

Твоя Анна

Понедельник, 9 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Вчера был день рождения Петера, ему исполнилось шестнадцать. Он получил несколько приятных подарков, например, настольную игру, бритву и зажигалку. Не то чтобы он много курил; на самом деле только напоказ. Самый большой сюрприз сделал господин В. П., когда в час дня он сообщил, что англичане высадились в Тунисе, Алжире, Касабланке и Оране. Это начало конца, говорили все, но Черчилль, премьер-министр Великобритании, который, вероятно, слышал такие же разговоры в Англии, сказал: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, может быть, конец начала» [12]. Понимаешь разницу? Есть, конечно, повод для оптимизма, Сталинград, место в России, где русские обороняются уже три месяца, до сих пор не попал в немецкие руки.

Но чтобы вернуться к делам в нашем тайном логове, я должна рассказать тебе кое-что о наших продовольственных запасах. (Как ты уже знаешь, у нас на верхнем этаже есть настоящие прожорливые свиньи!) Мы покупаем хлеб у очень хорошего пекаря, друга Клеймана. Естественно, здесь мы получаем не так много, как раньше. Но этого достаточно. Продовольственные карточки тоже купили нелегально. Их цена все время растет; сейчас она выросла с двадцати семи флоринов до тридцати трех. И все это за небольшой листок бумаги с печатным текстом! Чтобы иметь кое-что в доме, что можно хранить, кроме нашей сотни банок, мы купили 270 фунтов сушеного гороха и фасоли. Это не только для нас, кое-что и для людей в офисе. Они в мешках, которые висят на крючках в нашем маленьком проходе (внутри потайной двери). Из-за веса содержимого несколько швов на мешках разошлись.

Тогда мы решили разместить наши зимние запасы на чердаке, и Петеру поручили все это перетащить наверх. Ему удалось поднять пять из шести мешков наверх неповрежденными, и он как раз был занят подтягиванием шестого, когда нижний шов мешка разошелся и ливень – нет, настоящий бурый град из бобов посыпался вниз и загрохотал по лестнице. В мешке было около пятидесяти фунтов, и шума было достаточно, чтобы разбудить мертвого. Внизу они подумали, что старый дом со всем его содержимым обваливается на них. Это на мгновение испугало Петера, но вскоре он расхохотался, особенно когда увидел, что я стою у подножия лестницы, как маленький остров посреди моря бобов! Я была полностью окружена бобами по щиколотку. Мы быстро начали их собирать. Но бобы такие скользкие и маленькие, что, казалось, скатывались во все возможные и невозможные углы и отверстия. Теперь каждый раз, когда кто-нибудь поднимается наверх, он наклоняется один-два раза, чтобы презентовать госпоже В. П. горсть фасоли. Я чуть не забыла упомянуть, что папе уже значительно лучше.

Твоя Анна

P. S. Только что по радио сообщили, что Алжир пал. Марокко, Касабланка и Оран несколько дней находились в руках англичан. Теперь ждем Тунис.

Твоя Анна

Вторник, 10 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Отличные новости – мы хотим принять 8-го человека.

Да, действительно, мы всегда думали, что места и еды хватит еще на одного. Мы боялись только доставить Кюглеру и Клейману больше хлопот. Но теперь, когда мы слышим ужасающие истории, что евреям становится еще хуже, папа связался с двумя агентами, которые должны были принять решение, и они посчитали, что это отличный план. Это так же опасно для семи, как и для восьми, говорили они, и это совершенно справедливо. Когда все уладилось, мы пробежались по кругу наших друзей, пытаясь вспомнить хотя бы одного человека, который хорошо бы вписался в нашу «семью». Найти кого-нибудь не составило труда. После того как папа отказал всем членам семьи В. П., мы выбрали дантиста по имени Фриц Пфеффер. Он живет с гораздо моложе его, милой христианкой, на которой он, вероятно, не женат, но это не имеет значения. Известно, что он тихий и культурный, и поскольку мы и господин В. П. могли судить по поверхностному знакомству, обе семьи решили, что он близкий по духу человек. Мип тоже его знает, так что она сможет договориться, чтобы он присоединился к нам. Если он появится, ему придется спать в моей комнате вместо Марго, которая будет спать на раскладушке.

Твоя Анна

Четверг, 12 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Пфеффер спросил Мип, как только она вошла в комнату, не знает ли она, где можно спрятаться. Он очень обрадовался, когда Мип сказала ему, что у нее есть одно местечко для него и что он должен идти туда как можно скорее, желательно в субботу. Он решил, что это вряд ли, так как сначала ему нужно обновить картотеку, повидаться с парой клиентов и рассчитаться по счетам. Мип пришла к нам с этой новостью утром. Мы подумали, что с его стороны неразумно откладывать это на потом. Все эти приготовления стоили нам объяснений ряду людей, которых мы предпочли бы держать в неведении; Мип спросит, не сможет ли он все-таки приехать в субботу. Пфеффер сказал нет, и теперь он собирается прийти в понедельник. Должна сказать, я думаю, что это безумие, что он не ухватился за предложение, каким бы оно ни было, если его заберут, то сможет ли он по-прежнему вести свою картотеку и продолжать осмотр пациентов, зачем тогда медлить? Думаю, с его стороны было бы глупо отказаться. Других новостей нет.

Твоя Анна

Вторник, 17 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Пф. прибыл. Все прошло хорошо: Мип сказала ему, что он должен быть в особом месте перед Почтой в 11 часов утра, где его встретит мужчина. Пф. прибыл на рандеву точно в срок. Господин Клейман подошел к нему и сказал, что упомянутый джентльмен не может прийти, но спросил, может ли он отправиться прямо к Мип в офис. Клейман сел в трамвай и поехал обратно в офис, а Пф. пошел в том же направлении. В 20 минут двенадцатого Пф. постучал в дверь офиса. Мип помогла ему снять пальто так, чтобы не было видно желтой звезды, и отвела его в личный кабинет, где Клейман вел с ним беседу, пока не ушла уборщица. Притворившись, будто надо для чего-то зайти в личный кабинет, она поднялась с Пф. наверх, открыла качающийся шкаф и шагнула внутрь на глазах ошеломленного Пфеффера. Семеро из нас сидели за столиком наверху и за кофе и коньяком ждали вновь прибывшего, чтобы поприветствовать его. Сначала Мип показала ему нашу гостиную. Он сразу узнал нашу мебель и даже не подозревал, что мы были там, над его головой. Когда Мип сказала ему, он чуть не потерял сознание от удивления. Но, к счастью, Мип не дала ему опомниться и пошла с ним прямо наверх. Пф. опустился на стул, потерял дар речи и какое-то время смотрел на всех нас, как будто ему действительно нужно было сначала все обдумать. Через некоторое время он, заикаясь, сказал: «Но… aber, sind you not in Belgiumthen? Ist der Militär nicht come, das Auto, побег sie nicht не удался?[13] Мы рассказали ему про побег и что мы сами нарочно распространили историю о солдатах и машине, чтобы людям, а особенно немцам, было трудно выследить нас, если они попытаются нас найти. Пф. опять онемел от такой изобретательности, а когда он исследовал нашу сверхпрактичную изящную маленькую «Секретную пристройку», он весь день только и делал, что смотрел с изумлением. Мы все вместе пообедали. Потом он немного вздремнул и присоединился к нам уже к чаю, немного прибрал свои вещи (Мип их принесла заранее) и начал постепенно чувствовать себя как дома. Особенно когда он получил напечатанные «Правила Секретной пристройки» (продукт В. П.).

Проспект и руководство по «Секретной пристройке». Специальное учреждение как временное место жительства для евреев и тому подобных.

Открыто круглый год. Красивое, тихое, зеленое место, в самом сердце Амстердама. Нет жилых домов. Можно добраться на трамваях 13 и 17, а также на машине или на велосипеде. В особых случаях также пешком, если немецкие власти препятствуют использованию транспорта.

Расстояние от Монетного двора: 5 минут. Расстояние от Южного Амстердама: 45 минут. Всегда в наличии меблированные и немеблированные квартиры и комнаты с питанием или без. Питание и проживание бесплатно. Специальная, обезжиренная диета.

Проточная вода в ванной (увы, без ванны) и по разным внутренним и внешним стенам. Замечательные камины. Вместительный склад для всех видов товаров. Два больших современных сейфа. Собственный радиоцентр.

Прямая связь с Лондоном, Нью-Йорком, Тель-Авивом и многими другими станциями. Прибор предназначен для использования жильцами только после 6 часов вечера. Нет запрещенных станций при понимании того, что немецкие станции слушают только в особых случаях, например, классическую музыку, и т. д. Служба новостей радио работает непрерывно в три смены. Утром в 7 часов, днем в 1 час, вечером в 6 часов. Время отдыха: с 10 часов вечера до 7:30 утра. 10:15 по воскресеньям. Жильцы могут отдыхать в течение дня, если позволяют условия, по указанию директора. В целях общественной безопасности часы отдыха должны строго соблюдаться!!!! Свободное время: проведение вне дома приостановлено до дальнейшего уведомления.

Использование языка: всегда говорить тихо, по очереди! Все цивилизованные языки разрешены, следовательно, не немецкий! Чтение и отдых: запрещается читать немецкие книги, за исключением научных и классических работ, все остальное разрешено. Физические упражнения: ежедневно. Пение: только тихо и после 6 часов вечера.

Фильмы: по договоренности.

Уроки: один письменный урок стенографии в неделю. Английский, французский, математика и история все время. Оплата уроками взамен, например, голландским языком. Категорически запрещено слушать немецкие новостные бюллетени (независимо от того, откуда они передаются) или повторять их.

Мелкие домашние животные – специальный отдел, хорошее обращение (кроме паразитов, для которых требуется разрешение)…

Оплата по договоренности.

Время приема пищи: завтрак, каждый день, кроме воскресенья и праздников, в 9:00. В воскресенье и праздничные дни примерно в 11:30.

Обед, не очень большой.

13:15–13:45

Ужин, холодный и/или горячий, без фиксированного времени (в зависимости от выпуска новостей).

Исправления:

Жильцы просят исправлять их, если кто-то из них допускает ошибки в разговоре или произношении голландского языка; это, безусловно, пойдет на пользу всем жильцам.

Обязанности:

Жильцы всегда должны быть готовы помочь с офисной работой.

Купание: умывальник доступен для всех жителей с девяти утра по воскресеньям. Туалет, кухня, личный кабинет или главный офис доступны по желанию.

Алкогольные напитки только по назначению врача. Конец.

Твоя Анна

Четверг, 19 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Пф. очень приятный человек, как мы все себе и представляли. Конечно, он решил, что будет правильным поселиться в моей маленькой комнате; честно говоря, я не очень хочу, чтобы моими вещами пользовался чужой человек, но надо идти на некоторые жертвы ради благого дела, поэтому и я сделаю свой маленький вклад доброй воли; если мы можем спасти кого-то из наших знакомых, то все остальное второстепенно, говорит папа, и он абсолютно прав. В первый день, когда Пф. был здесь, он сразу же задал мне много вопросов: «Когда приходит уборщица? Когда можно пользоваться ванной? Когда разрешено пользоваться туалетом?» Ты можешь смеяться, но в убежище все не так просто. В течение дня нам нельзя шуметь, чтобы не было слышно внизу, а если там кто-то чужой – например, уборщица, – тогда мы должны быть особенно осторожны. Я все это подробно объяснила Пф. Но вот что меня поразило, так это то, что он с трудом все это понимает. Он все по два раза переспрашивает и до сих пор, кажется, не запомнил.

Возможно, со временем это пройдет, и он просто очень расстроен такой внезапной переменой. Кроме того, все идет хорошо, Пф. много рассказал нам о внешнем мире, которого мы так давно не видим. У него очень печальные новости, бесчисленное количество наших друзей и знакомых закончили очень страшно. Вечер за вечером мимо проезжают серо-зеленые армейские грузовики, и они звонят во все двери, чтобы узнать, есть ли в доме евреи, если есть, то забирают сразу всю семью. Если они ничего не находят, то идут к следующему дому. Ни у кого нет шансов избежать их, если только уйти в подполье. Часто они ходят со списками и звонят только тогда, когда знают, что могут получить хорошую добычу. Иногда отпускают за выкуп – сколько-то за каждого. Похоже на охоту на рабов в старые времена. Но здесь, конечно, не до шуток; слишком трагично для этого, по вечерам, когда темно, я часто вижу, как целыми рядами добрые, ни в чем не повинные люди в сопровождении плачущих детей идут все дальше и дальше в сопровождении пары этих парней, запугивающих и избивающих их до тех пор, пока они не начинают падать. Никого не щадят, старики, дети, младенцы, будущие матери, больные – все двигаются в смертельном марше.

Как нам повезло, что мы здесь, о нас так хорошо заботятся и нас не беспокоят. Мы и не волновались бы обо всех этих несчастьях, если бы мы так не переживали обо всех тех, кто нам дорог, кому мы больше не можем помочь. Мне неприятно спать в теплой постели, в то время как моих самых дорогих друзей бьют или они холодной ночью где-то лежат в канаве.

Я боюсь, когда думаю о близких друзьях, сейчас оказавшихся в руках самых жестоких зверей, которых когда-либо видел мир. А все потому, что они евреи.

Твоя Анна

Пятница, 20 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Никто из нас не знает, как реагировать. Известия о евреях почти не проникали к нам до сих пор, и мы сочли за лучшее стараться радоваться жизни. В тех немногих случаях, когда Мип рассказывает о том, что случилось с подругой, мама и госпожа В. П. всегда начинают плакать, поэтому Мип считает, что лучше нам больше ничего не рассказывать. Но Пф. тут же со всех сторон засыпали вопросами, и истории, которые он нам рассказывал, настолько ужасны и страшны, что их невозможно выбросить из головы. Но мы по-прежнему будем шутить и дразнить друг друга, когда эти ужасы немного поблекнут в нашем сознании; если мы будем такими же мрачными, как в этот момент, это не принесет нам никакой пользы и не поможет тем, кто снаружи, и какой смысл превращать нашу «Секретную пристройку» в «Мрачную секретную пристройку»? Должна ли я всегда продолжать думать об этих других людях, и если я хочу посмеяться над чем-то, следует ли мне это прекратить и испытывать муки совести за то, что мне весело? Должна ли я тогда плакать целый день? Нет, я так не могу, и, кроме того, со временем этот мрак рассеется.

К этому несчастью добавляется другое, но личного характера; хотя оно отходит на второй план по сравнению с только что рассказанными ужасами. И все же не могу не сказать тебе, что в последнее время я чувствую себя одинокой, слишком большая пустота меня окружает. У меня никогда не было такого чувства, развлечения, забавы, мои подруги полностью занимали мои мысли. Теперь же я думаю либо о несчастьях, либо о себе. И вот я поняла, что папа, хотя он и такой милый, уже не может заменить мне мой мирок давно минувших дней. Мама и Марго давно не вызывают во мне чувств. Но зачем я беспокою тебя такими глупостями? Я очень неблагодарная, Китти; я знаю это. Но часто у меня кружится голова, если на меня слишком сильно набрасываются, а потом вдобавок ко всему надо думать обо всех этих других несчастьях!

Твоя Анна

Суббота, 28 ноября 1942 года

Дорогая Китти!

Мы потратили слишком много электричества, больше, чем нам давали, результат: сильная экономия и перспектива быть отрезанными [14] от света в течение двух недель; приятная мысль, но, кто знает, может быть, этого и не будет! Слишком темно, чтобы читать днем после четырех или в половине пятого, мы проводим время всевозможными безумными способами: загадыванием загадок, физическими упражнениями в темноте, разговорами по-английски и по-французски, критикуем книги, но все это под конец начинает надоедать. Вчера вечером обнаружила кое-что новое: разглядываю в мощный бинокль освещенные комнаты домов. Днем мы и на сантиметр не можем шторы приоткрыть, но после наступления темноты никакого вреда в этом нет. Я никогда раньше не знала, что соседи могут быть такими интересными людьми, по крайней мере, наши, я видела одну пару за едой, другая семья снимала домашнее кино, а у дантиста сидела пожилая женщина, которая ужасно боялась.

Про господина Пф. всегда говорили, что он прекрасно ладит с детьми и очень их любит. Теперь он показывает себя в истинном свете; упрямый, старомодный приверженец дисциплины и любитель длинных, затянутых проповедей о манерах. Поскольку мне выпала необыкновенная удача (!) делить комнату, увы, маленькую комнату, с его светлостью и, так как, по мнению трех человек, я обычно веду себя плохо, мне приходится многое терпеть и притворяться глухой, чтобы избежать слишком часто повторяющихся замечаний и предупреждений. Все это было бы не так уж плохо, если бы он не был таким ужасным подлецом и он бы не выбирал маму из всех, чтобы всякий раз с ней поговорить. Сначала я получаю дозу от него, затем мама снова все это перебирает, так что меня начинает штормить, а потом, если мне действительно повезет, меня заставят еще отчитываться перед госпожой В. П., и тогда я попадаю в настоящий ураган!

Честно говоря, не нужно думать, что легко быть «плохо воспитанным» центральным персонажем гиперкритичной семьи, которая скрывается. Когда я лежу ночью в постели и думаю о множестве приписываемых мне грехов и недостатков, я прихожу в такую растерянность от массы того, что надо осмыслить, что начинаю либо смеяться, либо плакать: это зависит от того, в каком я настроении. И тогда я засыпаю с дурацким желанием отличаться от того, кто я есть, или от того, кем я хочу быть; или, возможно, вести себя не так, как я хочу вести себя, но все же, как я веду себя. О господи, теперь я и тебя запутаю. Прости меня, но я не люблю зачеркивать, а в наши дни дефицита бумаги нам нельзя просто так ее изводить. Поэтому я могу только посоветовать тебе не перечитывать вышеприведенную фразу и уж тем более не пытаться понять ее, потому что у тебя все равно не получится!

Твоя Анна

Понедельник, 7 декабря 1942 года

Дорогая Китти!

Ханука [15] и День святого Николая в этом году почти совпали – разница всего в один день. Мы особо не суетились из-за Хануки: мы просто подарили друг другу несколько безделушек, а потом зажгли свечи. Из-за нехватки свечей мы зажгли их всего на десять минут, но ничего страшного, если есть песня [16]. Господин В. П. сделал деревянный подсвечник, чтобы все было по правилам. В субботу вечером, в День святого Николая, было намного веселее. Беп и Мип возбудили в нас сильное любопытство, потому что все время шептались с папой, пока мы ели, и так непосредственно, что мы догадались, что что-то происходит. Так оно и было. В восемь часов мы все гуськом спустились по деревянной лестнице через проход в кромешной тьме (было страшновато, и я пожалела, что не нахожусь в безопасности наверху) в небольшую внутреннюю комнату, так как там нет окон, мы смогли включить свет. Когда включили, папа открыл большой шкаф. И мы все воскликнули «Ой! Как мило». В углу стояла большая корзина с бумажным пакетом Санта-Клауса, а сверху лежала маска Черного Питера. Мы быстро забрали корзину к себе наверх. Всем досталось по приятному маленькому подарку с прикрепленным к нему подходящим стихотворением. Ты, наверное, все знаешь о стихах святого Николая, так что я не буду их все переписывать, но самыми подходящими были у мамы и госпожи В. П.:

Продукция Яна Гиза.

У меня есть кукла, у которой юбка – мешок для всякой всячины. У папы – подставка для книг и так далее. В любом случае идея оказалась хорошей, и поскольку никто из нас никогда не праздновал День святого Николая, она стала хорошим способом начать это делать.

Твоя Анна

P. S. Конечно, у нас также было кое-что для нижнего этажа, вещи, оставшиеся от старых добрых дней, и у Мип и Беп всегда есть немного денег. Сегодня мы узнали, что пепельница для В. П., фоторамка для Пф. и подставка для папы – все было сделано самим господином Воскуйлом. Для меня всегда загадка, как люди могут что-то хорошо делать руками!

Твоя Анна

Четверг, 10 декабря 1942 года

Дорогая Китти!

Господин В. П. раньше занимался мясом, колбасой и специями. Именно благодаря знаниям о специях он участвовал в папином бизнесе, но теперь он демонстрирует свои колбасные навыки, против чего мы ни в коем случае не возражаем. Мы заказали много мяса (конечно, из-под прилавка) для консервации на случай, если наступят трудные времена.

Он предложил делать жареные колбаски, колбаски Гелдерланд и колбасный паштет. Было весело наблюдать, как сначала куски мяса проходят через мясорубку, два или три раза, потом все дополнительные ингредиенты смешивались с фаршем, а потом кишку наполняли смесью через отверстие, чтобы получилась колбаса. В тот вечер мы жарили колбасное мясо и ели его с квашеной капустой на ужин, а гелдерландские колбаски, предназначенные для консервации, нужно было сначала тщательно высушить, поэтому мы повесили их на палку, привязанную к потолку веревкой. Все, кто входил в комнату, начинали смеяться, когда замечали выставку колбас; они выглядели ужасно смешно!

В комнате царил восхитительный беспорядок: господин В. П. надел на свое солидное тело один из фартуков жены (он выглядел толще, чем есть на самом деле!) и возился с мясом измазанными кровью руками, с красным лицом и в грязном фартуке он походил на мясника. Госпожа В. П. пыталась делать все сразу: учить голландский по книжке, мешать суп, смотреть, как готовится мясо, вздыхая и жалуясь на травмированное ребро. Вот что бывает с пожилыми леди (!), которые делают идиотские упражнения для уменьшения слишком больших ягодиц!

У Пф. было воспаление одного глаза, и он промывал его ромашковым чаем у камина. Пима, сидевшего на стуле в лучах солнечного света, сияющих из окна, то и дело толкали из стороны в сторону. Кроме того, я думаю, его беспокоил ревматизм, потому что он сидел, сильно сгорбившись, с несчастным выражением лица наблюдая за работавшим господином В. П. Он походил на сморщенного старика из дома престарелых. Петер занимался в комнате акробатикой со своим котом (по имени Муши). Мы с мамой и Марго чистили картошку; и, конечно, мы все делали неправильно, потому что все время отвлекались и смотрели на господина В.П[17].

Пф. открыл стоматологическую практику. Я просто обязана ради смеха рассказать тебе о его первом пациенте. Мама гладила, а госпожа В. П., которой первой довелось пройти через испытание, подошла и села на стул посреди комнаты. Пф. начал важно распаковывать чемодан, попросил одеколона в качестве дезинфицирующего средства и вазелина вместо воска. Пф. заглянул в рот госпожи В. П. и обнаружил два зуба, при прикосновении к которым она так съежилась, будто вот-вот потеряет сознание, и все время издавала бессвязные стоны. После продолжительного осмотра (в случае госпожи В. П. длившегося на самом деле не более двух минут) Пф. начал скоблить одну из дырочек, но, не бойся, там ничего страшного – пациентка стала бешено размахивать руками и ногами во все стороны, пока в какой-то момент Пф. не отпустил скребок, который застрял в зубе госпожи В. П. Вот тут действительно подлили масла в огонь! Она плакала (насколько это было возможно, с таким инструментом во рту), пыталась вытащить его изо рта, но только запихнула его еще дальше. Господин Пф. стоял, прижав руки к бокам, спокойно наблюдая за маленькой комедией. Остальные зрители потеряли всякий контроль и катались со смеху; это было отвратительно с нашей стороны, потому что я совершенно уверена, что лично я бы кричала еще громче. После долгих вращений, дерганий, криков и стонов она наконец вытащила инструмент, и господин Пф. продолжал свою работу как ни в чем не бывало! Это сделал все так быстро, что госпожа В. П. не успела исполнить никаких новых трюков. Но ему никогда в жизни так не помогали; два помощника оказались весьма полезны, мы с В. П. хорошо выполняли свои обязанности. Сценка напоминала средневековую картину под названием «шарлатан за работой». Между тем больная не отличалась большой терпеливостью; ей приходилось следить за «своим» супом и «своей» едой. Одно можно сказать наверняка, госпожа В. П. в другой раз не поторопится на лечение![18]

Твоя Анна

Воскресенье, 12 декабря 1942 года

Дорогая Китти!

Я уютно сижу в главном кабинете, выглядывая наружу через щель в занавесках. Уже сумерки, но все же достаточно светло, чтобы писать тебе.

Такое странное зрелище эти проходящие мимо люди; кажется, будто они все ужасно спешат и спотыкаются о пальцы собственных ног. За велосипедистами сейчас и вовсе не угнаться. Я даже не вижу, что за человек едет. Люди в этом районе выглядят уже не так привлекательно. Особенно дети, такие грязные, к ним и багром для барж не захочешь коснуться, настоящие сопливые дети из трущоб; я с трудом понимаю, что они говорят. Вчера днем мы с Марго принимали здесь ванну, и я сказала: «А вот представь себе, что мы берем по одному ребенку из детей, проходящих мимо, поднимаем их на удочке, моем и штопаем одежду, а затем снова отпускаем…» Марго ответила: «К завтрашнему дню они будут такими же грязными и оборванными, как раньше». Конечно, я ерунду говорю. И кроме этого есть на что посмотреть: автомобили, лодки и дождь. Мне особенно нравится визг трамваев, когда они проезжают.

В наших мыслях не больше разнообразия, чем в нас самих, все идет кругом и по кругу – от евреев к еде и от еды к политике. Кстати, о евреях, я вчера видела двух евреев через занавеску, глазам своим не поверила; и у меня было такое ужасное чувство, как если бы я предала их и теперь наблюдаю за их страданиями.

Прямо напротив нас есть плавучий дом, где живет лодочник со своей семьей. У него маленькая лающая собака. Мы знаем эту собачку только по ее лаю и хвосту, который мы видим, когда она бегает по палубе. Фу! Начался дождь, и большинство людей спрятались под зонтами. Я не вижу ничего, кроме плащей и иногда задней части чьей-то шляпы. На самом деле мне не нужно видеть большего. Я постепенно стала узнавать всех женщин на улице, лицо, как печеная картошка, одеты в красное или зеленое пальто, на стоптанных каблуках и с сумкой под мышкой, угрюмые или добрые – в зависимости от настроения их мужей.

Твоя Анна

Вторник, 22 декабря 1942 года

Дорогая Китти!

«Секретная пристройка» услышала радостную новость о том, что каждый человек получит дополнительно четверть фунта масла на Рождество. В газетах написано полфунта, но это только для счастливых смертных, которые получают продовольственные книжки от правительства, а не для скрывающихся евреев, которые могут только позволить себе купить четыре нелегальные продовольственные книжки вместо восьми.

Мы все собираемся испечь что-нибудь с нашим маслом, я испекла утром несколько бисквитов и два пирога. Все очень заняты наверху, и мама велела мне не ходить туда работать или читать, пока не окончим домашние дела. Госпожа В. П. лежит в постели с ушибленным ребром, жалуется на все целый день, все время делает себе свежие перевязки и ничем не довольна. Я порадуюсь, когда она снова встанет на свои короткие ножки и уберет свои вещи, потому что я должна о ней сказать, что она исключительно трудолюбива и аккуратна, при этом здорова умом и телом. А еще она веселая. Как будто я не слышу постоянных шш-шш в течение дня из-за того, что «слишком шумлю», мой компаньон по спальне, джентльмен, теперь еще и по ночам все время шикает на меня. По его мнению, мне даже повернуться нельзя; я не обращаю на него ни малейшего внимания и в следующий раз тоже шикну на него в ответ.

С каждым днем он становится все более невыносимым и эгоистичным, после первой недели я не видела ни одного щедро обещанного печенья. Он меня бесит, особенно по воскресеньям, когда рано включает свет и делает свои 10-минутные упражнения.

Кажется, что он часами, пока я, бедное измученное существо, ощупываю стулья, поставленные во главе моей кровати, чтобы удлинить ее, непрерывно скользит взад и вперед над моей сонной головой. Закончив парой яростных упражнений с размахиванием руками, чтобы расслабить мышцы, его светлость начинает туалет. Штаны где-то висят, и вот он ходит туда-сюда, чтобы взять их, галстук валяется на столе, так что он опять толкает и толкает стулья, чтобы достать его. Но не буду больше тебя утомлять описанием стариков, это не улучшит ситуацию, а от всех моих планов мести (например, выключить лампу, закрыть дверь, спрятать одежду) надо отказаться, чтобы сохранить мир, очень жаль. О, я становлюсь такой разумной! Здесь ко всему нужно подходить разумно, учиться слушаться, молчать, помогать, быть хорошей, уступать, и я не знаю, что еще! Боюсь, я слишком быстро израсходую все свои мозги, а их у меня не так уж и много. И когда закончится война, у меня вообще их не останется.

Твоя Анна

Среда, 13 января 1943 года

Дорогая Китти!

У нас новая работа, а именно наполнение пакетов подливкой (в виде порошка). Соус является продуктом «Гиз и Ко»; господин Кюглер не может найти работников, а если мы это сделаем, то цена в любом случае будет намного ниже. Это такая работа, которую делают в тюрьмах, ужасно скучная и вызывает головокружение и смех. Так ужасно, что снаружи день и ночь гонят все больше и больше бедных несчастных людей, не имеющих ничего, кроме рюкзака и немного денег. По дороге их лишают даже этого имущества. Семьи разорваны на части, мужчины, женщины и дети – все разделены. Дети, возвращаясь домой из школы, обнаруживают, что их родители исчезли. Женщины возвращаются из магазина и обнаруживают, что их дома заперты, а семьи нет. Голландцы тоже обеспокоены, их сыновей отправляют в Германию. Все боятся. И каждую ночь сотни самолетов пролетают над Голландией и летят в немецкие города, где земля перепахивается их бомбами, и каждый час в России и в Африке гибнут сотни, даже тысячи людей. Никто не может оставаться в стороне, весь земной шар ведет войну, и хотя дела у союзников пошли лучше, конца еще не видно.

А что касается нас, то нам повезло. Да, нам повезло больше, чем миллионам людей. Здесь тихо и безопасно, вот и живем, так сказать, на капитал. Мы настолько эгоистичны, что говорим о «после войны», радуемся мысли о новой одежде и новых туфлях, тогда как на самом деле нам следует экономить каждую копейку, чтобы помочь другим людям, и спасти то, что останется от обломков после войны. Здесь дети бегают в одних тонких блузках и сабо; ни пальто, ни шапки, ни чулок, и никто не помогает им. У них животики пустые; они жуют старую морковь, чтобы заглушить муки голода, уходят из своих холодных домов на холодную улицу, и когда они попадают в школу, то оказываются в еще более холодном классе. Да, в Голландии стало так плохо, что бесчисленное количество детей останавливает прохожих и выпрашивает кусок хлеба. Я могла бы часами рассказывать обо всех страданиях, которые принесла война, но тогда я бы еще больше расстроилась. Мы ничего не можем сделать, кроме как можно спокойнее ждать, когда закончатся страдания. Евреи и христиане ждут, вся земля ждет; а многие ждут смерти.

Твоя Анна

Суббота, 30 января 1943 года

Дорогая Китти!

Я закипаю от ярости, и все же я не должна показывать этого, как мне хочется топать ногами, кричать, устроить маме хорошую встряску, плакать и не знаю что еще из-за ужасных слов, насмешливых взглядов и обвинений, которые я выслушиваю каждый день, которые выдвигаются против меня и которые достигают своей цели, как стрелы из туго натянутого лука, которые так же трудно вытащить из моего тела. Мне хочется крикнуть маме, Марго, В. П., Пф. – и папе тоже: «Оставьте меня в покое, дайте мне хоть одну ночь не тыкаться ночью в мокрую от слез подушку, у меня глаза горят и голова раскалывается. Отпустите меня, подальше от всего этого, особенно от этого мира!» Но я не могу этого сделать, они не должны знать о моем отчаянии; я не могу позволить им увидеть раны, которые они причинили, я не вынесу их сочувствия и их добросердечных шуток, это только заставит меня кричать еще больше.

Если я что-то говорю, все думают, что я хвастаюсь; когда я молчу, они считают меня смешной; грублю, если я отвечаю, то я хитрая, если мне приходит в голову хорошая идея, то ленивая, если я устала, то эгоистичная, если я съедаю чуть больше, чем должна, то я глупая, трусливая, лукавая и т. д. и т. п. Целыми днями только и слышу, что я невыносимый ребенок, и хотя я смеюсь над этим и делаю вид, что не обращаю внимания, я с этим не согласна. Я хотела бы попросить Бога дать мне другой характер, чтоб я никого не подводила. Но это невозможно. Такой я уродилась от природы, и я уверена, что это не может быть плохо. Я делаю все возможное, чтобы угодить всем, гораздо больше, чем они предполагают. Я пытаюсь отшутиться, потому что не хочу, чтобы они видели мою беду. Не раз после целого ряда незаслуженных упреков я вспыхивала и говорила маме: «Мне все равно, что вы говорите. Оставьте меня в покое: ведь я безнадежный случай». Ну и мне сказали, что я грублю, и фактически игнорировали в течение двух дней; а потом вдруг все забылось, и ко мне снова относились, как ко всем. Я не могу один раз быть сахарной, а в другой плюнуть ядом, я выбираю золотую середину (которая не такая уж и золотая), держу свои мысли при себе, а если бы я попробовала хоть раз отнестись к ним так же пренебрежительно, как они ко мне. О, если бы я только могла.

Твоя Анна

Пятница, 5 февраля 1943 года

Дорогая Китти!

Я давно ничего не писала о наших скандалах, но у нас пока что нет никаких изменений. Разногласие, давно царящее у нас, сначала потрясло господина Пф., как бедствие. Но сейчас он к нему привыкает и старается не думать об этом. Марго и Петер совсем не из тех, кого можно назвать «молодыми», они оба такие уравновешенные и тихие. Я ужасно выступаю против них и всегда слышу: «Ты же не видишь, чтобы Марго и Петер так поступали – почему бы тебе хоть раз не последовать примеру твоей дорогой сестры?» Я это просто ненавижу. Хочу сказать тебе, что я ни в малейшей степени не хочу быть похожей на Марго. На мой взгляд, она слишком мягкая и пассивная и позволяет всем говорить о ней, и уступает во всем. Я хочу иметь более сильный характер! Но я держу такие мысли при себе: как бы меня начали дразнить, если бы я высказала такое мнение. Атмосфера за столом обычно напряженная, хотя, к счастью, ее иногда нарушают едоки супа. Едоки супа – это люди снизу, которые приходят за чашкой супа. Сегодня днем господин В. П. говорил, что Марго снова очень мало ест. «Предполагаю, ты делаешь это, чтобы оставаться стройной», – добавил он, поддразнивая ее. Мама, которая всегда защищает Марго, сказала громко: «Я больше не могу выносить вашу глупую болтовню». Госпожа В. П. побагровела, господин В. П. уставился в пространство прямо перед ним и ничего не сказал. А еще мы часто смеемся над разными вещами, совсем недавно госпожа В. П. выступила с каким-то совершенным бредом. Вспоминала прошлое, как хорошо они с отцом ладили и какая кокетка она была. «А знаете, – продолжала она, – если мужчина становится несколько агрессивным, то, как говорил мой отец, вы должны сказать ему: “Господин такой-то, помните, что я леди!” – и он поймет, что ты имеешь в виду». Мы подумали, что это хорошая шутка, и расхохотались. Петер тоже, хотя обычно такой тихий, иногда он все же дает повод для веселья. У него неудачная страсть к иностранным словам, хотя он не всегда знает их значение. Однажды днем мы не могли пользоваться туалетом, потому что в офисе были посетители; а Петеру нужно было срочно, поэтому он не стал смывать. Но он решил поместить записку на дверь туалета, чтобы предупредить нас о неприятном запахе с надписью «СВП газ». Конечно, он хотел написать: «Осторожно, газы»; но он думал, что так будет более благородно. У него нет ни малейшего представления, что это означает «пожалуйста»[19].

Твоя Анна

Суббота, 27 февраля 1943 года

Дорогая Китти!

Пим ожидает вторжения со дня на день. Черчилль перенес пневмонию, но медленно поправляется. Свободолюбивый Ганди из Индии голодает уже в сотый раз [20]. Госпожа В. П. настроена фаталистично. И кто больше всего боится, когда стреляют? Никто, кроме Густи [21]. Ян принес копию письма епископа к прихожанам, чтобы мы почитали; очень здорово и вдохновляюще. «Не успокаивайся, народ Нидерландов, сражайся своим оружием, чтобы освободить страну, людей и их религию. Помогай, будь великодушен и не бойся!» – вот как призывают с кафедры, вот так [22]. Поможет ли это? Людям нашей религии не поможет. Ты никогда не догадаешься, что с нами только что случилось! Владелец помещений продал дом, не сообщив об этом Кюглеру и Клейману [23]. Утром новый хозяин приехал с архитектором посмотреть дом; к счастью, господин Клейман оказался на месте и показал джентльменам все, кроме нашей маленькой «Секретной пристройки»; он сказал, что забыл ключ от проходной двери. Новый владелец больше ничего не спрашивал.

Все будет в порядке, пока он не вернется и не захочет посмотреть «Секретную пристройку», тогда ситуация для нас обернется не очень хорошо.

Папа освободил картотеку для нас с Марго и положил в нее карточки, у которых еще осталась одна сторона без надписей. У нас должна быть система книжных карточек; и мы обе записываем, какие книги мы прочитали, о чем они и дату.

Новые порции масла и маргарина за столом. У каждого свой кусочек масла на тарелке. На мой взгляд, деление несправедливо. В. П., которые всегда готовят завтрак, берут в полтора раза больше, чем дают нам. Мои родители слишком боятся ссоры и молчат. Жаль, а я думаю, что с такими людьми надо всегда око за око.

Твоя Анна

Четверг, 4 марта 1943 года

Дорогая Китти!

У госпожи В. П. новое имя, теперь мы зовем ее госпожа Бевербрюк. Ты, наверное, не поймешь, поэтому я объясню: на английском радио часто выступает господин Бевербрюк, жалующийся на нерешительность бомбардировок Германии. Госпожа ван Пельс, которая всегда против всех, даже против Черчилля и новых линий, безоговорочно поддерживает господина Бевербрюка. Поэтому мы решили, что ей было бы неплохо выйти замуж за господина Бевербрюка, и, поскольку это предложение ей польстило, ее теперь чаще всего называют госпожа Бевербрюк.

У нас будет новый кладовщик, старый должен ехать в Германию, жаль, но это намного лучше для нас, потому что новый не знает дома. Мы всегда боялись кладовщиков.

Ганди снова ест. Черный рынок получает огромные прибыли. Мы могли бы есть, пока не лопнем, если бы у нас было достаточно денег, чтобы покупать по таким немыслимым ценам. Бро недавно купил фунт масла в поезде, наш овощевод покупает картошку у немецкой армии и мешками привозит к нам в офис. Он знает, что мы прячемся, и всегда приходит во время обеденного перерыва, когда на складе отсутствует персонал.

Мы дышать не можем, либо все время чихаем и кашляем, столько перца измельчают на мельницах. Все, кто поднимается наверх, приветствуют нас «апчхи», госпожа В. П. заявляет, что она просто не может спускаться вниз, она заболеет, если даже почует запах перца.

Я не думаю, что папин бизнес процветает, ничего, кроме слабительных и перца. Торговец продовольственных товаров должен также иметь какие-то сладости!

Нынче утром на мою голову снова обрушился словесный поток; громы и молния с противными выражениями, от которых у меня в ушах звенело: Анна плохая, В. П. хорошая, дондерветтерветтер [24].

Твоя Анна

Среда, 10 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Прошлым вечером у нас было короткое замыкание, и вдобавок все время грохотали пушки. Я все никак не могу преодолеть страх перед всем, что связано со стрельбой и самолетами, и заползаю к папе на кровать почти каждую ночь, чтобы успокоиться. Я знаю, что это очень по-детски, но ты не представляешь, что это такое. Зенитки ревут так громко, что не слышно, когда ты говоришь. Госпожа Бевербрюк, фаталистка, почти заплакала и произнесла очень робким голоском: «О, это так неприятно! О, они так сильно стреляют», что на самом деле означает: «Я так напугана!» Все было бы не так плохо, если бы горели свечи, если бы не темнота; меня знобило, как будто у меня была температура, и я умоляла папу снова зажечь свечу. Он был неумолим, свет оставался выключенным. Внезапно раздалась автоматная очередь, и это в десять раз хуже ружей, мама вскочила с кровати и, к большому неудовольствию Пима, зажгла свечу. Когда он возразил, она ответила твердо: «В конце концов, Анна ведь не солдат-ветеран», на этом все закончилось.

Говорила ли я тебе о других страхах госпожи В. П., нет, не думаю. Если я хочу держать тебя в курсе всего того, что происходит в «Секретной пристройке», то ты должна и об этом знать. Однажды ночью госпожа В. П. услышала грабителей на чердаке, она услышала громкие шаги и так испугалась, что разбудила мужа как раз в тот момент, когда грабители исчезли, и единственные звуки, которые господин В. П. мог слышать, – это биение сердца самой испуганной фаталистки. «О, Путти (прозвище господина В. П.), они наверняка забрали сосиски, и весь наш горох, и фасоль, и Петер, с ним ничего не случилось, он в постели?» – «Никто Петера не украдет. Слушай, не волнуйся, дай мне поспать». Но ничего не вышло, В. П. слишком нервничал, чтобы снова заснуть. Через несколько ночей после этого вся семья В. П. проснулись от пугающих звуков. Петер поднялся на чердак с фонариком и бегал, бегал там, как ты думаешь, от кого он убегал? От стаи огромных крыс!

Когда мы поняли, что у нас за воры, мы пустили Муши спать на чердаке, и незваные гости больше не приходили, по крайней мере… ночью. Петер поднялся на чердак пару вечеров назад (было только полвосьмого, еще светло), чтобы принести старые газеты. Ему нужно было поднять люк, чтобы спуститься по ступенькам, он опустил руку, не глядя… и покатился кувырком по лестнице от внезапного шока и боли. Сам того не зная, он положил руку на большую крысу, и она сильно укусила его. К тому времени, как он добрался до нас, белый как полотно, на трясущихся ногах, у него кровь пропитала пижаму. И неудивительно; весьма неприятно коснуться крупной крысы; и быть укушенным в придачу, действительно ужасно.

Твоя Анна

Пятница, 12 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Позволь представить тебе кое-кого: мама Франк, защитница молодежи!

Дополнительная порция масла для молодняка; проблемы современной молодежи; мамочка защищает молодежь во всем и после некоторого количества ссор она всегда добивается своего. Баночка с маринованным языком оказалась испорченной. Торжественный обед для Муши и Боша.

Ты еще не знакома с Бошем, хотя он жил здесь еще до нас. Это складской и офисный кот, он отпугивает крыс в кладовых. Его странное политическое имя требует объяснения. Некоторое время у «Господ Гиз и Ко» было два кота; один на складе и еще один на чердаке. Время от времени случалась встреча двух котов; и результатом всегда был потрясающий бой.

Агрессором всегда выступал складской кот; но побеждал всегда чердачный кот – все как у людей, и вот складского кота назвали Немцем или «Бошем», а чердачного – Англичанином или «Томми».

Позже от Томми избавились; а Бош нас всех развлекает. Мы съели так много бобов и фасоли, что я больше их видеть не могу. Только при одной мысли о них меня уже тошнит.

Хлеб больше по вечерам не дают. Ужасные воздушные налеты на Германию. Господин В. П. в плохом настроении; причина: нехватка сигарет. Обсуждение вопроса о том, следует или не следует нам начать использовать консервированные овощи, закончилось в нашу пользу.

Я больше не могу влезть ни в одну пару обуви, кроме лыжных ботинок, от которых толку дома мало. Пара сандалий из соломки стоимостью 6,50 флорина продержалась у меня всего одну неделю, после чего они вышли из строя. Возможно, Мип удастся купить что-нибудь из-под прилавка.

Мне надо постричь папочкины волосы; Пим утверждает, что после войны у него не будет другого парикмахера, так как я делаю эту работу очень хорошо. Если бы я только не резала ему так часто уши!

Твоя Анна

Четверг, 18 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Турция находится в состоянии войны. Большое волнение. В ожидании новостей.

Пятница, 19 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Через час радость сменилась разочарованием. Турция пока не воюет. Просто всего лишь один министр сказал, что они скоро откажутся от своего нейтралитета. Продавец газет в Даме кричал: «Турция на стороне Англии!» Газеты вырывали у него из рук. Вот так радостная весть дошла и до нас; банкноты в тысячу гульденов объявлены недействительными [25]; это ловушка для контрабандистов и им подобных, а еще больше для людей, у которых есть разные виды «черных» денег и для скрывающихся людей. Если вы хотите сдать банкноту в 1000 гульденов, вы должны быть в состоянии задекларировать ее и доказать, как именно вы ее получили.

Их еще можно использовать для уплаты налогов, но только до следующей недели. Банкноты в 500 гульденов тоже объявили недействительными. «Гиз и Ко» по-прежнему работают с банкнотами в 1000 гульденов на черном рынке, они платят налоги заранее за довольно продолжительное время, так что все выглядит честно. Пф. получил старую ножную бормашину, надеюсь, он скоро меня тщательно проверит.

В остальном Пф. ужасно небрежно относится к соблюдению наших правил, он не только пишет письма своей жене, но также ведет оживленную переписку с другими людьми. Как учителю голландского языка в «Секретной пристройке», Марго приходится исправлять письма, которые он пишет по-голландски. Папа строго запретил ему делать это в дальнейшем, и исправления Марго прекратились, но лично я уверена, что не пройдет много времени, как он снова начнет писать.

Fuhrer aller Germanen [26] разговаривал с ранеными солдатами.

Слушать это было противно. Вопрос и ответ выглядели примерно так:

– Меня зовут Генрих Шеппель.

– Где ранен?

– Под Сталинградом.

– Какая рана?

– Обморожение двух ног и сломанный сустав левой руки.

Именно таким было ужасное кукольное представление по радио. Раненые говорили так, будто гордятся своими ранами – чем больше, тем лучше. Один из них был так тронут тем, что смог обменяться рукопожатием с фюрером (то есть обменялся бы, если бы у него еще была рука!), что с трудом произносил слова.

Я уронила на пол ароматное мыло Пф. Я наступила на него, и большая часть его пришла в негодность. Я попросила папу чем-нибудь компенсировать ему, тем более что Пф. получает только один кусок мыла в месяц.

Твоя Анна

Четверг, 25 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Прошлой ночью мы с мамой, папой и Марго очень мило сидели вместе, как вдруг вошел Петер и зашептал папе на ухо, я услышала что-то про «упавшую бочку на складе» и что «кто-то возится у двери». Марго тоже это слышала; но она попыталась немного успокоить меня, потому что я, естественно, стала белой как полотно и очень нервничала.

Мы втроем напряженно ждали; папа тем временем спустился вниз с Петером, и минуту или две спустя госпожа ван Пельс поднялась наверх от радиоприемника, она сказала, что Пим попросил ее выключить радио и тихонько подняться наверх. Но ты же понимаешь, что когда нужно потише, то каждая ступенька старой лестницы скрипит в два раза громче. Пять минут спустя Пим и Петер появились снова, белые до корней волос, и рассказали нам о том, что видели:

Они спрятались под лестницей и ждали, но безуспешно, но вдруг да, я должна тебе сказать, они услышали два громких удара, как будто здесь, в доме, хлопнули две двери; Пим одним прыжком поднялся наверх. Петер сначала предупредил Пф., который наконец добрался наверх с большой суетой и шумом. Потом мы все в чулках поднялись на следующий этаж к семье ван Пельс. Господин В. П. сильно простудился и уже лег спать, так что мы все тесно обступили его кровать и шепотом рассказали ему о наших подозрениях.

Каждый раз, когда господин В. П. громко кашлял, мы с госпожой В. П. так пугались, что казалось, мы сейчас в обморок упадем; так продолжалось до тех пор, пока одной из нас не пришла в голову блестящая идея дать ему немного кодеина, который сразу же успокоил кашель. Мы опять ждали и ждали, но больше ничего не слышали и наконец все пришли к выводу, что воры, услышав в доме шаги, бросились бежать, иначе почему было так тихо.

К сожалению, радио внизу по-прежнему было настроено на Англию, а вокруг него были аккуратно расставлены стулья; если бы двери взломали и наблюдатели за воздушной тревогой что-то заметили и предупредили бы полицию, тогда результаты могли бы оказаться очень неприятными. Итак, господин В. П. встал, надел брюки, пиджак и шляпу и осторожно спустился вслед за папой вниз по лестнице. Петер шел сзади, вооруженный большим молотком на случай непредвиденных обстоятельств. Дамы наверху (включая Марго и меня) напряженно ждали, пока джентльмены не появились через пять минут снова и не сказали нам, что в доме все спокойно. Мы договорились, что не будем пускать воду или спускать в туалете; но так как волнение сказалось на большинстве наших животиков, ты можешь себе представить, что вонь была такой, как если бы каждый сходил туда несколько раз.

Когда что-то такое случается, то пришла беда – отворяй ворота; номером 1 стало то, что часы в Вестерторене, всегда такие надежные, не пробили и что господин Воскуйл уехал накануне вечером раньше, чем обычно, и мы не знали, сумела ли Беп достать ключ и не забыла ли закрыть дверь. Впрочем, прямо сейчас это было не столь важно, потому что еще был вечер, и мы все находились в состоянии неуверенности; хотя нас, конечно, немного успокоил тот факт, что с четверти восьмого, когда грабители встревожили дом, до половины одиннадцатого мы не слышали ни звука. При дальнейшем размышлении нам показалось очень маловероятным, что воры стали бы ломать дверь так рано вечером, когда вокруг на улице еще были люди. Более того, у одного из нас возникла мысль, что охранник компании «Кег», склада по соседству, все еще работал, а от волнения и с нашими тонкими стенами можно легко ошибиться, а еще и воображение может сыграть большую роль в такие критические моменты.

Итак, мы все легли спать; но никто из нас не мог заснуть, как папа с мамой, так и господин Пф. бодрствовали, и без особого преувеличения могу сказать, что и я почти не сомкнула глаз. Утром мужчины спустились вниз, чтобы посмотреть, закрыта ли наружная дверь, и все было в полном порядке!

Об этом событии, далеко не приятном, естественно, во всех подробностях рассказали всему офису, потому что потом над такими вещами легко смеяться, и Беп была единственной, кто воспринял ситуацию серьезно[27].

Твоя Анна

P. S. Сегодня утром туалет ужасно засорился, и папе пришлось вылавливать все рецепты клубничного джема (наша нынешняя туалетная бумага) и несколько какашек длинной деревянной палкой. Палку потом сожгли.

Твоя Анна

Суббота, 27 марта 1943 года

Дорогая Китти!

Мы закончили курс стенографии; теперь мы начинаем практиковаться на скорость, разве мы не набрались ума? Я должна побольше рассказать тебе об убивающих время предметах (я называю их так, потому что нам ничего не остается, как заниматься ими, чтобы дни проходили как можно быстрее и чтобы наше пребывание здесь быстрее закончилось). Я без ума от мифологии и особенно от богов Греции и Рима. Они тут думают, что это просто мимолетное увлечение, они никогда не слышали, чтобы подросток моего возраста увлекался мифологией. Ну, тогда я буду первой!

Господин В. П. простудился или, вернее, у него першит в горле. И он так суетится вокруг этого. Полоскание горла ромашковым чаем, смазывание горла настойкой мирры, растирание эвкалиптом груди, носа, зубов и языка; а потом вдобавок ко всему дурное настроение!

Раутер, один из немецких крупных шишек, выступил с речью: «Все евреи должны покинуть оккупированные Германией территории к 1 июля. В период с 1 апреля по 1 мая, с 1 марта по июнь провинция Утрехт должна быть вычищена (как если бы евреи были тараканами), в период с 1 мая по 1 июня – провинции Северной и Южной Голландии» [28]. Измученных людей отправляют в грязные скотобойни, как стадо несчастного, больного, заброшенного скота. Но я не буду об этом говорить, у меня потом кошмары от таких мыслей! А вот одна хорошая новость заключается в том, что диверсанты подожгли немецкий отдел Биржи труда. Через несколько дней то же самое случилось и с Регистрационным отделом. Мужчины в немецкой полицейской форме заткнули рот охранникам и сумели уничтожить важные бумаги [29].

Твоя Анна

Четверг, 1 апреля 1943 года

Дорогая Китти!

Сегодня мне совсем не до первоапрельских шуток (см. дату), наоборот; сегодня я легко могу процитировать поговорку: «Беда никогда не приходит одна». Началось с того, что у господина Клеймана, одного из тех, кто помогает нам, открылось желудочное кровотечение, и ему пришлось пролежать в постели не менее трех недель. Ты должна знать, что господин Клейман сильно страдает от желудочных кровотечений, и, по-видимому, лекарства от этого нет. Во-вторых, у Беп грипп. В-третьих, господин Воскуйл собирается в больницу на следующей неделе. У него, наверное, язва желудка. И, в‑четвертых, директора «Помосин», работающего из Франкфурта, приехали обсудить новые поставки «Опекты»; папа обговорил все детали конференции с Клейманом, но сейчас нет времени все досконально объяснять господину Кюглеру.

Джентльмены из Франкфурта прибыли, как и было намечено; еще до их приезда папа дрожал от беспокойства по поводу того, как пойдут переговоры. «Если бы я только мог быть там, если бы я был внизу», – восклицал он. «Почему бы тебе не лечь, прижавшись одним ухом к полу, тогда ты сможешь все слышать». У папы лицо прояснилось, и вчера в половине одиннадцатого утра Марго (два уха лучше одного!) и Пим заняли места на полу. Утром переговоры не закончились, а к полудню папа был уже не в том состоянии, чтобы продолжать прослушивание, он был наполовину парализован от пребывания в таком необычном и неудобном положении. Я заняла его место в половине третьего, как только мы услышали голоса в коридоре. Марго составила мне компанию; разговор временами был таким многословным и скучным, что совершенно неожиданно я заснула на холодном жестком линолеуме. Марго не осмелилась ко мне прикоснуться из страха, что нас могут услышать, а о разговорах не могло быть и речи. Я крепко проспала полчаса и проснулась от потрясения, забыв совершенно все из важного разговора. К счастью, Марго уделила ему больше внимания.

Пятница, 2 апреля 1943 года

Дорогая Китти!

Боже мой, я получила еще одну ужасную черную метку. Вчера вечером я лежала в постели и ждала, когда папа придет помолиться вместе со мной и пожелать мне спокойной ночи, но тут в мою комнату зашла мама, села на мою кровать и очень вежливо спросила: «Анна, папа пока не может прийти. Хочешь, сегодня я помолюсь с тобой?» – «Нет, мамочка», – ответила я. Мама встала, остановилась у моей кровати на мгновение и медленно направилась к двери. Вдруг она обернулась и с перекошенным лицом произнесла: «Я не хочу на тебя сердиться; нельзя заставить любить!» В ее глазах стояли слезы, когда она выходила из комнаты. Я неподвижно лежала в постели и сразу же поняла, как ужасно я поступила с ней, как грубо. Но я также знала, что не могла ответить по-другому. Это просто не помогло бы. Я почувствовала жалость к мамочке, очень, очень сильную жалость, потому что она впервые в жизни столкнулась с моей холодностью. Я видела выражение печали на ее лице, когда она говорила о любви, к которой нельзя принудить. Правду говорить трудно, а между тем это правда: она сама оттолкнула меня, ее бестактные замечания и ее грубые шутки, которые я совсем не нахожу смешными, сделали меня нечувствительной к проявлению любой любви с ее стороны. Как я содрогалась от ее резких слов, так же сжалось и ее сердце, когда она поняла, что любовь между нами исчезла. Она проплакала полночи и почти не спала. Папа не смотрит на меня, и если он вдруг на секунду бросает взгляд, я читаю в его глазах слова: «Как ты можешь быть такой недоброй, как ты можешь причинять матери столько горя!»

Все ждут от меня извинений; но я не могу извиниться, потому что я сказала правду, и мама все равно рано или поздно узнала бы об этом. Я кажусь равнодушной и к маминым слезам, и к взглядам папы, потому что впервые они оба осознают что-то из того, что я всегда чувствовала. Я могу только пожалеть маму, которая теперь должна понять, что я приняла ее собственное отношение ко мне. Сама же я остаюсь молчаливой и отчужденной; я больше не буду уклоняться от правды, потому что чем дольше откладывать, тем труднее им будет, когда они ее услышат!

Твоя Анна

Вторник, 27 апреля 1943 года

Дорогая Китти!

Такие ссоры, что весь дом гремит! Мама и я, В. П. и папа, мама и госпожа В. П., все злятся на всех. Приятная атмосфера, не правда ли? Снова вспомнили обычный список грехов Анны и полностью перетрясли его. В прошлую субботу прибыли с очередным визитом иностранные джентльмены. Они пробыли до шести часов, мы все сидели наверху и не решались пошевелиться. Если никто не работает в здании или по соседству, слышен каждый шаг в приемной. У меня опять сидельная лихорадка, сидеть тихо, как мышка, так долго, конечно, мне трудно. Господин Воскуйл уже находится в больнице Биннен-Гастуйс. Господин Клейман снова в офисе, кровотечение остановилось быстрей, чем обычно. Он сообщил нам, что Регистрационный отдел получил дополнительный урон от пожарной службы, которая вместо того, чтобы потушить пламя, залила все водой. Я рада!

Отель «Карлтон» разбит вдребезги. Два британских самолета с зажигательными бомбами упали прямо на крышу Offizierenheim [30]. Весь угол Видзелграат-Сингель сожжен [31]. Воздушные налеты на немецкие города усиливаются день ото дня. Нет ни одной спокойной ночи. У меня темные круги под глазами от недосыпа.

Наша еда ужасно скудная. Сухой хлеб и заменитель кофе на завтрак. На ужин шпинат или салат в течение 14 дней подряд. Картофель двадцать сантиметров в длину, сладкий и гнилой на вкус. Тому, кто бы хотел похудеть, надо поселиться в «Секретной пристройке»! Наверху горько жалуются, но мы не считаем это такой уж трагедией.

Всех мужчин, которые воевали в 1940 году или были мобилизованы, призвали работать на «дер фюрера» как военнопленных. Возможно, они делают это в качестве меры предосторожности против вторжения.

Твоя Анна

Суббота, 1 мая 1943 года

Дорогая Китти!

У Пф. был день рождения. Сначала он сделал вид, что ему все равно, но когда появилась Мип с большой сумкой для покупок, битком набитой маленькими пакетами, он разволновался, как маленький ребенок. Его Лоти прислал ему яйца, масло, печенье, лимонад, хлеб, коньяк, пряники, цветы, апельсины, шоколад, книги и писчую бумагу. Он уставил стол подарками на день рождения, которые ему очень понравились, и оставил их на всеобщее обозрение на три дня, глупый старый дурак!

Не думай, что он тоже голодает, мы обнаружили в его буфете хлеб, сыр, джем и яйца. Какой совершеннейший позор, что тот, кого мы так гостеприимно приняли, чтобы на самом деле спасти ему жизнь, теперь что-то делает за нашими спинами и придерживает все это для себя. Ведь мы делимся с ним всем! Что еще хуже, так это то, что он такой же подлый по отношению к Клейману, Воскуйлу и Беп, он вообще ничего им не дает. По мнению Пф., апельсины, которые так нужны Клейману для больного желудка, принесут гораздо больше пользы его собственному желудку.

Прошлой ночью так бомбили, что я четыре раза собирала свои пожитки. Сегодня я собрала чемодан с самыми необходимыми вещами для побега. Но мама вполне правильно говорит: «Куда бежать?» Вся Голландия наказана за многочисленные забастовки рабочих. Поэтому объявлено осадное положение, и каждый получает на один купон масла меньше [32]. Какие непослушные детишки.

Сегодня вечером я помыла маме волосы, что в наше время сделать не так-то просто. Нам приходится мыть их липким зеленым мылом, потому что шампунь закончился, а во‑вторых, мама не может нормально расчесать волосы, потому что у нашей семейной расчески всего 10 зубьев.

Твоя Анна

Вторник, 18 мая 43 года

Дорогая Китти!

Я была свидетелем грандиозного воздушного боя между немецкими и британскими самолетами. К сожалению, паре союзников пришлось прыгать со своей горящей машины. Наш молочник, живущий в Халфвеге, видел четырех канадцев, сидящих у дороги, один из них бегло говорил по-голландски. Он попросил молочника дать ему прикурить сигарету и сообщил ему, что бригада состояла из шести человек. Пилот сгорел, и их пятый где-то спрятался. Приехала немецкая полиция и забрала четверых идеально крепких мужчин. Интересно, как им удавалось сохранять присутствие духа после ужасающего полета с парашютом!

Хотя уже довольно тепло, нам приходится через день разжигать камин, чтобы сжечь овощные очистки и отходы. Мы не можем ничего выбрасывать в мусорные ведра, потому что мы всегда должны помнить о кладовщиках. Только прояви небольшую неосторожность, и тебя выдадут!

Все студенты, желающие либо получить диплом в этом году, либо продолжить обучение, должны подписаться под тем, что они согласны со всем, что делают немцы и что они одобряют Новый порядок. 80 % отказались идти против своей совести. Естественно, их ожидали последствия. Все неподписавшиеся студенты должны отправиться в трудовой лагерь в Германию. Что останется от молодежи страны, если все вынуждены выполнять каторжные работы в Германии?

Мама закрыла окно прошлой ночью из-за стука; я лежала в постели Пима. Внезапно госпожа В. П. вскочила с кровати прямо над нами, как будто ее Муши укусил. Сразу же последовал громкий хлопок. Казалось, будто рядом с моей кроватью упала зажигательная бомба. Я закричала, свет, свет. Пим включил лампу. Я ожидала никак не меньше, чем через несколько минут увидеть комнату в огне. Ничего не случилось. Мы все поспешили наверх, чтобы посмотреть, что происходит. Господин и госпожа В. П. увидели в открытое окно красный свет, и он подумал, что по соседству пожар, а она подумала, что наш дом загорелся. Когда раздался хлопок, маленькая мефрау В. П. уже вскочила на ноги с дрожащими коленками. Пф. остался наверху курить сигарету, остальные пошли спать. Прошло четверть часа, стрельба возобновилась. Мефрау В. П. тотчас же села, а затем спустилась в комнату Пф., ища там того покоя, которого не могла найти с супругом. Пф. встретил ее словами: «Иди ко мне в постель, дитя мое!»

Это вызвало у нас приступ неудержимого смеха. Стрельба нас больше не беспокоила, наша страх улетучился.

Твоя Анна

Воскресенье, 13 июня 1943 года

Дорогая Китти!

Мое стихотворение на день рождения от папы слишком хорошее, чтобы скрывать от тебя. Поскольку Пим обычно пишет стихи на немецком языке, Марго вызвалась его перевести. Посуди сама, разве Марго не блестяще это сделала. Вот что идет после обычного подведения итогов года:

Был еще отрывок о еде, но Марго не смогла перевести его в рифму, так что я его опускаю. Правда же, стихотворение к моему дню рождения хорошее? Меня вообще всячески баловали и подарили много приятных вещей. Между прочим, и толстую книгу на мою любимую тему – мифологию Греции и Рима. На нехватку сладостей тоже пожаловаться не могу – все опустошили свои последние запасы. Как Бенджамин из фильма «Семья в подполье», я получила больше, чем заслуживаю.

Твоя Анна

Вторник, 15 июня 1943 года

Дорогая Китти!

Много чего случилось, но я часто думаю, что вся моя неинтересная болтовня тебе очень надоела и что ты рада, что не получаешь слишком много писем.

Итак, я расскажу тебе новости вкратце.

Господину Воскуйлу не стали делать операцию на желудке: когда он был на операционном столе, врачи, вскрыв его, увидели, что у него смертельный рак, слишком запущенный для операции. Так что они просто снова зашили его, продержали в постели три недели и хорошо кормили, а потом в итоге отправили домой. Но они также допустили непростительную оплошность, то есть сказали бедняге, что именно с ним случилось. Он больше не может работать, сидит дома в окружении своих восьми детей и размышляет о приближающейся смерти. Мне его ужасно жаль, и я думаю, как это тухло, что мы не можем выйти, а то я бы непременно часто навещала его, чтобы подбодрить. Для нас просто катастрофа, что старина Воскуйл не сможет держать нас в курсе всего, что происходит, и всего, что он слышит на складе. Он был нашим лучшим помощником и советником по безопасности; мы очень по нему скучаем.

В следующем месяце придет наш черед отказаться от радио [33]. У Клеймана дома есть секретный маленький приемник, который он даст нам вместо нашего большого «Филипса». Конечно, жалко отказаться от нашего любимого радио, но в доме, где прячутся люди, нельзя ни при каких обстоятельствах необдуманно рисковать и тем самым привлекать внимание властей. У нас, конечно, будет маленькое радио наверху. К скрывающимся евреям, тайным деньгам и тайным покупкам мы можем добавить тайное радио.

Все пытаются заполучить старый приемник и поставить его вместо своего «источника храбрости». Правда, что по мере того, как новости извне становятся все хуже, радио с его чудесным голосом помогает нам поддерживать боевой дух и снова говорить: «Поднимите голову, держитесь, лучшие времена придут!»

Твоя Анна

Воскресенье, 11 июля 1943 года

Дорогая Китти!

Возвращаясь на время к теме «воспитания», я должна сказать тебе, что я действительно пытаюсь быть полезной, дружелюбной и доброй и сделать все, что в моих силах, чтобы ливень упреков превратился в легкий летний дождик. Очень трудно вести себя так с людьми, которых ты терпеть не можешь, особенно когда ты имеешь в виду совсем другое. Но я действительно вижу, что мне становится лучше, если я немного притворяюсь, а не придерживаюсь своей старой привычки говорить всем именно то, что я думаю (хотя никто никогда не спрашивает моего мнения и не придает ему ни малейшего значения) и, естественно, я часто теряю хладнокровие и просто не могу проглотить свою ярость в ответ на какую-нибудь несправедливость, потому что в течение четырех долгих недель мы не слышали ничего, кроме вечной болтовни о самой невоспитанной и бессовестной девушке на земле. Ты же не думаешь, что иногда я сама даю повод для жалоб? Хорошо, что я не ворчунья, а то могла бы разозлиться и выйти из себя. В основном я отношусь к этим проповедям с юмором, но легче это делать, когда они направлены на кого-то другого, чем когда я сама являюсь жертвой.

Я решила (это потребовало долгих размышлений) немного приостановить свои занятия стенографией, во‑первых, это даст мне больше времени для других предметов и, во‑вторых, из-за моих глаз. Я так несчастна и подавлена, потому что я стала очень близорукой и мне уже давно пора носить очки (ой, я в них похожа на сову), но, знаешь, конечно, в убежище это невозможно.

Вчера все говорили только о зрении Анны, потому что мама предложила послать меня к окулисту с госпожой Клейман. Я даже вздрогнула от этого заявления, потому что это не просто маленькое дельце. Выйти на улицу, только представь себе. На улицу! Об этом даже не стоит думать! Я сначала окаменела, потом обрадовалась. Все было не так легко, поскольку с людьми, которые должны были одобрить такой шаг, не удавалось быстро договориться. Сначала нужно было тщательно взвесить все трудности и риски, хотя Мип сразу же согласилась пойти со мной. Тем временем я вытащила из шкафа свое серое пальто, но оно оказалось такое маленькое, что, казалось, принадлежало моей младшей сестре. Подол отпустили, но застегнуть пальто уже было нельзя.

Мне очень любопытно узнать, что из всего этого выйдет, но я не думаю, что план осуществится, потому что англичане уже высадились на Сицилии и папа снова ждет «быстрого финиша».

Беп дает нам с Марго много офисной работы; и это заставляет нас обеих чувствовать себя очень важными, а еще так здорово помогать ей. Подшивать корреспонденцию и писать в книге продаж может любой, но мы берем специальные задания.

Мип как вьючный мул, она все время таскает тяжелые сумки. Почти каждый день ей удается раздобыть для нас овощи и привезти все в пакетах на своем велосипеде. Она также приносит нам 5 библиотечных книг каждую субботу. Мы всегда с нетерпением ждем по субботам, когда принесут наши книги, просто, как маленькие дети, получающие подарок. Обычные люди не знают, что книги значат для нас, запертых здесь. Чтение, обучение и радио – наши единственные развлечения.

Твоя Анна

Пятница, 16 июля 1943 года

Дорогая Китти!

Снова грабители, но на этот раз настоящие! Сегодня утром Петер, как обычно, в семь часов, пошел на склад и сразу заметил, что и дверь склада, и дверь, выходящая на улицу, приоткрыты. Он сразу сказал об этом Пиму, который в личном кабинете настроил радио на Германию и запер дверь; потом они вместе поднялись наверх. В это время соблюдался обычный регламент: никакого умывания, тишина, все нужно закончить к восьми часам и никакого туалета. Мы все были очень рады, что мы хорошо спали и ничего не слышали. Мы немного повозмущались, что за все утро никто не пришел наверх и что господин Клейман заставил нас ждать до половины одиннадцатого. Он сказал нам, что грабитель открыл наружную дверь ломом и взломал дверь склада. Однако украсть там было нечего, поэтому он попытал счастья наверху. Он украл две кассы с 40 флоринами, почтовые переводы и чековые книжки, а затем, что хуже всего, все наши купоны на сахар, не менее чем на 150 флоринов.

Мы немедленно проинформировали Продовольственный совет, так что, возможно, получим несколько новых купонов, но это будет непросто. Господин Кюглер считает, что этот грабитель из той же банды, что и те, кто взломал все три двери (один склад и две двери дома) шесть недель назад, но у того тогда ничего не вышло. Это вызвало больше ажиотажа в здании, но, похоже, в «Секретной пристройке» подобному уже не удивились. Мы, конечно, очень обрадовались, что пишущие машинки и деньги в целости и сохранности лежат в нашем гардеробе.

Твоя Анна

P. S. Высадка на Сицилии. Еще на шаг ближе!..

Понедельник, 19 июля 1943 года

Дорогая Китти!

В воскресенье Северный Амстердам подвергся очень сильным бомбардировкам. Разрушения кажутся страшными, целые улицы лежат в руинах, и пройдет много времени, пока откопают всех людей. Пока что известно о двухстах убитых и бесчисленном количестве раненых; госпитали переполнены. Ты слышала о детях, потерянных в дымящихся руинах и ищущих своих родителей. Я содрогаюсь, когда вспоминаю глухой, гудящий гул на расстоянии, который означал для нас приближающуюся гибель.

Пятница, 23 июля 1943 года

Только сейчас Беп снова удалось достать тетради, особенно журналы и гроссбухи, полезные для моей сестры-бухгалтера! Можно купить тетради, но кто знает, какие они и на какие даты. На данный момент все тетради имеют пометку: «Доступно без купонов!» Вот и все. Ерунда, как и все остальное, что вы получаете «без купонов».

Такая тетрадь состоит из 12 листов серой бумаги, разлинованных узкими наклонными линиями по всей странице. Марго думает о возможности пройти курс каллиграфии у тех же людей, которые прислали нам уроки стенографии; я настоятельно советую ей, это обязательно улучшит почерк. Мама ни в коем случае не позволит мне заниматься из-за моих глаз, что я считаю чепухой. Занимаюсь ли я этим или что-то еще, все сводится к одному и тому же.

Мы спрашиваем себя, что мы сделаем в первую очередь, если когда-нибудь снова станем обычными людьми. Марго хочет наполнить ванну до краев, мама хочет прежде всего пойти в кондитерскую, папа – навестить господина Воскуйла, а я думаю, что все это было бы так великолепно, что я не знаю, что делать! Но больше всего я мечтаю о нашем собственном доме, чтобы иметь возможность свободно передвигаться и, наконец, снова получать некоторую помощь в моей работе, другими словами – снова в школу! Беп предложила принести нам фруктов. Они почти ничего не стоят – виноград 5 ф. за килограмм, крыжовник 0,70 ф. за фунт, 0,50 ф. за 1 персик, 1 килограмм дыни 1,50 ф. Теперь каждый вечер мы видим в газетах жирным шрифтом: «Играйте честно и снижайте цены!»

Понедельник, 26 июля 1943 года

Дорогая-предорогая Китти!

Ничего, кроме шума и гама вчера, мы до сих пор очень взволнованы всем этим. Ты могла бы спросить, а бывает ли у нас день без волнений? Вчера у нас была первая предупредительная сирена, когда мы завтракали, но нам на это наплевать, это только означает, что самолеты пересекают побережье. После завтрака я пошла и часик полежала, так как у меня сильно болела голова, а потом спустилась в офис. Было около двух часов. Марго закончила работу в офисе в половине третьего: она стала собирать вещи, когда завыли сирены, поэтому снова наверх я пошла с ней. Давно пора было, потому что мы не пробыли наверху и пяти минут, когда началась нешуточная стрельба, да так, что мы пошли и встали в проходе. И да, дом грохотал и трясся, и падали бомбы. Я прижала к себе свою «спасательную сумку» больше потому, что мне хотелось держаться за что-то, кроме мысли о побеге, потому что нам некуда идти, и в худшем случае улица была бы так же опасна, как воздушный налет. Этот стих через полчаса, и активность в доме усилилась. Петер спустился со своего наблюдательного пункта на чердаке, Пф. был в главном офисе, госпожа В. П. чувствовала себя в безопасности в личном кабинете, господин В. П. наблюдал сверху, и мы стояли на маленькой лестничной площадке, а потом тоже ушли, чтобы посмотреть на столбы дыма, поднимающиеся над гаванью. Вскоре запахло гарью, а снаружи, казалось, везде висит густой туман. Хотя такой большой пожар – зрелище не из приятных, к счастью, для нас все закончилось, и мы занялись своими делами. В тот же вечер за ужином: еще одна воздушная тревога! Еда была хорошей, но мой голод исчез, просто как будто по звуку будильника. Ничего не произошло, и через три четверти часа прозвучал отбой. Посуда была сложена, готовая к употреблению: воздушная тревога, ответный огонь, ужасно много самолетов. «Да уж, ребята, два раза в день, это уж слишком», – подумали мы все, но это совершенно не помогло; по словам британцев, бомбы падали на этот раз с другой стороны, на Схипхол. Самолеты нырнули и поднялись, мы слышали гул двигателей, и это было просто ужасно, каждую минуту я думала: «Сейчас упадет. Вот».

Уверяю тебя, что когда я в девять часов ложилась спать, у меня ноги ходуном ходили. Я проснулась от удара в двенадцать: самолеты. Пф. раздевался. Меня это не смутило, и при первом же ударе я, проснувшись, выпрыгнула из постели. В соседнюю комнату до часа, в постель в половине второго, обратно к папе в два, а их становилось все больше. Стрелять перестали, и я смогла вернуться к себе. Я заснула в половине третьего.

Семь часов. Сначала я села в постели. Господин В. П. был с папой. Моя первая мысль была о грабителях. Я услышала, как господин В. П. сказал: «Все», – я подумала, что все украдено. Но нет, на этот раз это были замечательные новости, каких мы не слышали уже несколько месяцев, а может быть, и за все военные годы. Муссолини ушел, король Италии принял правительство. Мы прыгали от радости. После ужасного вчерашнего дня [34] наконец-то снова что-то хорошее и – надежда. Надежда на то, что это закончится, надежда на мир. Зашел Кюглер и сказал, что «Фоккеров» сильно потрепали. Тем временем у нас случилась еще одна воздушная тревога с самолетами, летящими над головой, и с еще одной сиреной. Я чуть не задохнулась от тревоги, очень устала и совсем не хотела работать, но теперь нам не дает спать тревога об Италии и надежда, что к концу года…

Твоя Анна

Четверг, 29 июля 1943 года

Дорогая Китти!

Госпожа В. П., Пф. и я мыли посуду, и я была необычайно тихой, что редко бывает, так что они, конечно, заметят. Чтобы избежать вопросов, я быстро нашла достаточно нейтральную тему и подумала, что мне поможет «Генри с другой стороны». Но я допустила ошибку; если госпожа В. П. не набрасывается на меня, то господин Пф. набрасывается. Вот до чего дошло: господин Пф. специально порекомендовал нам эту книгу как превосходную. Мы с Марго решили, что она что угодно, только не превосходная; характер героя, конечно, хорошо прорисован, а вот остальное – лучше бы я приукрасила свое мнение. Пока мы мыли посуду, я сказала что-то в этом роде, но это принесло мне множество бед:

«Разве ты можешь понять психологию мужчины. Ребенка не так сложно (!). Ты слишком маленькая для такой книги; откуда, даже двадцатилетний парень не смог бы понять это». (Зачем тогда он специально рекомендовал эту книгу нам с Марго?) И вот Пф. и госпожа В. П. запели вместе: «Ты слишком много знаешь о вещах, которые не для тебя, ты совершенно неправильно воспитана. Потом, когда станешь постарше и ни от чего не будешь получать удовольствия, скажешь: я читала эти книги двадцать лет назад. Тебе придется поторопиться, если ты хочешь выйти замуж или влюбиться – или все обязательно станет для тебя разочарованием. Ты уже владеешь теорией, тебе только все еще практики не хватает!»

Представляешь мою ситуацию? Я, сама себе удивляясь, спокойно ответила: «Вы можете думать, что я дурно воспитана, но вряд ли кто с вами согласится!»

Я полагаю, что хорошее воспитание заключается в том, чтобы постоянно пытаться настроить меня против родителей, потому что именно этим они чаще всего и занимаются, а еще говорить девушке моего возраста об определенных вещах – это просто замечательно. Я вижу слишком ясно продемонстрированные результаты такого воспитания.

Я могла бы дать им обоим пощечины, когда они стояли и высмеивали меня. Я была вне себя от ярости, и я просто считаю дни (если бы я только знала, когда это прекратится), когда я избавлюсь от «этих» людей.

Госпожа В. П. хорошая! Она подает прекрасный пример… она, безусловно, подает пример – плохой. Всем известно, что госпожа В. П. очень напористая, эгоистичная, хитрая, расчетливая и никогда ничем не довольная. А еще я могу добавить к списку тщеславие и кокетство. В этом нет сомнений: она невыразимо неприятный человек. Я могла бы написать целые главы об этой мадам, и кто знает, может быть, когда-нибудь я это сделаю. Любой способен нанести тонкий слой лака снаружи. Госпожа В. П. дружелюбна с незнакомыми людьми, особенно с мужчинами, поэтому, если знаешь ее недолго, то легко ошибиться. Мама думает, что она слишком глупа, чтобы тратить на нее слова, Марго тоже нет до нее дела, Пим считает ее уродливой (в прямом и переносном смысле!). Я после долгих наблюдений – поскольку с самого начала никаких предубеждений у меня не было – пришла к заключению, что она все эти три вещи сразу и многое другое! У нее столько дурных качеств, зачем мне вообще даже начинать разговор об одном из них?

Твоя Анна

Вторник, 3 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Политические новости отличные. В Италии запретили фашистскую партию. Народ борется с фашистами во многих местах – на самом деле даже армия принимает участие в сражении. Может ли такая страна вести войну против Англии? Наше прекрасное радио унесли на прошлой неделе, Пф. очень рассердился, что Кюглер отдал его в назначенный день. Пф. продолжает падать в моих глазах, сейчас он примерно ниже нуля. Все, что он говорит о политике, истории, географии и прочем, такая ерунда, что я вряд ли осмелюсь это повторить. История забудет Гитлера. Порт Роттердама больше, чем порт Гамбурга. Британцы идиоты, потому что они прямо сейчас не разбомбят Италию вдребезги и т. д. и т. п.

У нас только что был третий воздушный налет; я стиснула зубы для храбрости. Госпожа В. П., которая всегда говорила: «пусть они придут», «ужасный конец лучше, чем никакого», – сейчас величайший трус из всех нас. Сегодня утром она тряслась как лист и даже расплакалась. Когда муж, с которым она только что помирилась после недельной ссоры, начал утешать ее, одно только выражение ее лица почти заставило меня почувствовать себя сентиментальной.

Муши доказал, что у содержания кошек есть не только преимущества, но и недостатки. Весь дом полон блох, и зараза распространяется с каждым днем. Г-н Клейман насыпал желтого порошка в каждый закоулок и угол, но блохи, кажется, ничуть не возражают против него. Мы все из-за этого нервничаем; мы постоянно представляем себе зуд на руках, на ногах и различных частях тела, отчего довольно много занимаемся гимнастикой, чтобы, встав, иметь возможность осмотреть заднюю часть шеи или ноги. Теперь мы расплачиваемся за то, что потеряли гибкость – мы так плохо гнемся, что даже не можем правильно повернуть голову. Мы давно отказались от настоящей гимнастики.

Твоя Анна

Среда, 4 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Сейчас, когда мы находимся в «Секретной пристройке» уже больше года, ты кое-что знаешь о нашей жизни, но некоторые вещи совершенно неописуемы; так много нужно рассказывать, все очень отличается от обычной жизни и от жизни простых людей. Но все же, чтобы дать тебе возможность немного ближе взглянуть на нашу жизнь, я сейчас хочу снова описать тебе наш привычный день. Сегодня я начну с вечера и ночи:

Девять часов вечера. Перед сном в «Секретной пристройке» начинается суета, это всегда целое дело. Стулья передвигаются, кровати сдвигаются, одеяла разворачиваются, и ничто не остается там, где оно находится в течение дня. Я сплю на маленьком диванчике, который не больше полутора метров в длину. Значит, для увеличения его надо использовать стулья; одеяло, простыни, подушки, покрывало – все приносится с постели Пф., где они находятся в течение дня. Слышен страшный скрип в соседней комнате: выдвигают кровать-гармошку для Марго; опять диван, одеяла и подушки – все для того, чтобы сделать деревянные рейки более удобными. Наверху звуки грома, но это всего лишь кровать госпожи В. П. Ее сдвигают ближе к окну, видите ли, для того, чтобы обеспечить Ее Величеству в розовой пижаме свежий воздух, чтобы пощекотать ее изящные ноздри!

Девять часов: после того как Петер закончил, я вхожу в ванную, где тщательно умываюсь и привожу себя в порядок; довольно часто (только в жаркие месяцы, недели или дни) бывает, что малюсенькая мушка плавает в воде. Потом чистка зубов, завивка волос, маникюр и ватные тампоны с перекисью водорода (для обесцвечивания черных волосков усиков) – все это менее чем за полчаса.

Половина десятого: быстро надеваю халат, с мылом в одной руке, горшком, шпильками, штанами, бигуди и ватой в другой спешу из ванной; но обычно меня зовут зайти еще раз из-за некоторого количества волос, украшающих умывальник изящными локонами: следующему это не нравится.

Десять часов: поднимаю темные шторы. Спокойной ночи! Не менее четверти часа слышен скрип кроватей и вздохи сломанных пружин, а бывает и все тихо, по крайней мере тогда, когда наши соседи наверху не ссорятся в постели.

Половина одиннадцатого: скрипит дверь в ванную. В комнату проникает узкая полоска света. Скрип башмаков, большое пальто – даже крупнее человека в нем: это Пф. возвращается с ночной работы в офисе Кюглера. Шарканье по полу в течение десяти минут, шуршание бумаги, это еда, которую нужно убрать, и вот приготовлена кровать. Затем фигура снова исчезает, и время от времени слышны только подозрительные шорохи из туалета.

Примерно три часа: мне нужно встать и кое-что сделать в металлический горшок под моей кроватью; он стоит на резиновом коврике на случай протечки. Делая это, я всегда задерживаю дыхание; в жестяной банке стучит, будто ручеек льется с горы. Затем горшок возвращается на место, а фигурка в белой ночной рубашке, которая каждый вечер вызывает у Марго один и тот же крик: «Ох уж эта неприличная ночнушка», – снова ложится в постель. Затем этот человек лежит без сна около четверти часа, прислушиваясь к звукам ночи. Сначала опасаясь грабителя внизу, затем интересуясь различными кроватями наверху, и по соседству, и в моей комнате, откуда обычно видно, как спят различные члены семьи или как они проводят ночь в бодрствовании. Последнее, конечно, неприятно, особенно когда касается члена семьи по имени доктор Пф.

Сначала я слышу звук, похожий на задыхающуюся рыбу, это повторяется раз девять-десять, затем доносится шум, который чередуется с легким причмокиванием, потому что губы увлажняются, а потом длительные переворачивания в постели и перекладывание подушек. Пять минут совершенного покоя, а затем та же последовательность событий разворачивается как минимум еще три раза, после чего доктор успокаивается и снова ненадолго засыпает.

А случается, что ночью, между часом и четырьмя, немного стреляют. Обычно я этого не осознаю до тех пор, пока по привычке не вскакиваю с постели. Иногда я так занята своими мыслями, что думаю о французских неправильных глаголах или о ссоре наверху. Проходит некоторое время, прежде чем я начинаю понимать, что стреляют, а я все еще в комнате. Но обычно бывает так, как я описала выше. Я быстро хватаю подушку и платок, надеваю халат и тапочки и бегу к папе, как Марго написала в стихотворении ко дню рождения: «Первый выстрел глухой ночью, тише, смотри сюда! Дверь со скрипом распахнулась, и ты видишь маленькую девочку, прижимающую к боку подушку».

После приземления в большую кровать худшее уже позади, за исключением тех случаев, когда стрельба очень сильная.

Без четверти семь: тррррррр – будильник может повысить голос (когда кто-то завел его, а иногда и когда нет) в любое время дня. Щелчок – пинг – госпожа В. П. выключает его. Скрип – встает господин В. П. Пьет и летит в ванную.

Четверть седьмого. Снова скрипит дверь. Теперь Пф., можно пойти в ванную. Я опускаю темные шторы – и начался новый день в «Секретной пристройке»[35].

Твоя Анна

Четверг, 5 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Сегодня я опишу дневное время:

Половина первого. Вся разношерстная толпа снова дышит. Ван Маарен, человек с темным прошлым, и де Кок наконец ушли домой. Наверху слышен шум пылесоса госпожи В. П. на ее прекрасном, единственном и неповторимом «коврике»; Марго идет с несколькими книгами под мышкой на урок «к детям, у которых нет прогресса», потому что такова позиция Пф.

Пим забивается в угол со своим неразлучным Диккенсом, чтобы попытаться хоть в чем-то обрести покой. Мама спешит наверх, чтобы помочь трудолюбивой хозяйке, а я иду в ванную, чтобы немного прибраться и заодно немного привести себя в порядок.

Без четверти час. Помещение заполняется. Сначала господин Гиз, затем Клейман или Кюглер, Беп и иногда еще и Мип.

1:00. Мы все слушаем Би-би-си, сидя вокруг маленького детского радиоприемника; это тот единственный момент, когда члены «Секретной пристройки» не перебивают друг друга, потому что здесь говорит кто-то, кого даже господину В. П. нельзя прерывать.

Четверть первого. Великая раздача. Все внизу получают по чашке супа, а иногда даже еще и пудинг. Господин Гиз счастлив и садится на диван или прислоняется к письменному столу. Газета, чашка и обычно кошка рядом с ним. Если чего-то из этих трех компонентов нет, он обязательно устроит акцию протеста. Клейман сообщает нам последние новости из города; он, безусловно, отличный источник информации. Кюглер суматошно поднимается наверх – короткий, уверенный стук в дверь, и он входит, потирая руки в зависимости от настроения – хорошего и разговорчивого настроения или плохого и молчаливого.

Без четверти два. Все встают из-за стола и идут по своим делам. Марго и мама к тарелкам, господин и госпожа В. П. на диван, Петер на чердак, папа на диван, Пф. тоже, и Анна к своей работе. Затем следует самый мирный час; все спят, никого не беспокоят. Пф. мечтает о прекрасной еде – его выдает выражение лица, но я долго не смотрю на него, потому что время идет очень быстро, и в четыре часа педантичный доктор уже стоит с часами в руке, потому что я на одну минуту опоздала с уборкой стола для него.

Твоя Анна

Суббота, 7 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Прерываю свои зарисовки жизни в «Секретной пристройке». Несколько недель назад я начала писать одну историю, нечто полностью выдуманное и доставляющее мне такое удовольствие, что мои письменные детища начинают накапливаться.

Поскольку я обещала давать тебе правдивый и неприукрашенный отчет обо всех своих переживаниях, я позволю тебе судить, смогут ли маленькие дети получить удовольствие от моих рассказов.

Китти[36]

Китти – девочка, живущая по соседству. В хорошую погоду я могу через наше окно наблюдать, как она играет во дворе. У Китти винно-красное бархатное платье по воскресеньям и из хлопка на каждый день; у нее очень светлые волосы, заплетенные в крошечные косички, и ясные голубые глаза. У Китти есть милая мама, но отец ее мертв. Мама прачка; иногда она уезжает днем, чтобы убирать чужие дома, а ночью стирает для клиентов. В одиннадцать часов она все еще вытряхивает ковры и развешивает белье на веревке.

У Китти шесть братьев и сестер. Самый маленький много кричит и цепляется за юбку своей одиннадцатилетней сестры, когда мать зовет его спать!

У Китти есть маленький котик, такой черный, будто мавр. Она хорошо заботится о котенке, и каждый вечер перед сном можно услышать, как она зовет: «Китти, китти, китти!» Так и станем звать ее Китти, может быть, это вовсе и не ее имя, но все же похоже, что ее. У Китти также есть два кролика, белый и коричневый, которые прыгают взад-вперед по траве под лесенкой, ведущей к дому Китти. Иногда Китти капризничает, как другие дети. В основном это происходит, когда она ссорится со своими братьями. Вот это зрелище, когда Китти дерется с ними: бьет, пинает и даже кусает их, а маленькие мальчики уважают свою сильную сестренку.

«Китти, для тебя есть поручения!» – кричит мама. Китти быстро засовывает пальцы в уши, так что она сможет честно сказать, что не слышала мать. Китти ненавидит бегать по поручениям, но она не стала бы лгать, чтобы избежать их; Китти не лжет; стоит только взглянуть в ее голубые глаза, чтобы понять это. Одному из братьев Китти шестнадцать лет, он работает посыльным в офисе. Этот брат иногда командует другими детьми, как если бы он был их отцом; даже Китти не смеет возражать Петеру, потому что знает по опыту, что он скор на расправу с кулаками, но что он может угостить вкусным, если его слушаются. Китти любит сладкое, как и ее сестры.

По воскресеньям, когда звонит колокольчик, динь-дон, динь-дон, мама Китти и все дети идут в церковь. Китти молится за своего дорогого отца, который на небесах, а также за свою мать, чтобы та жила долго-предолго. После церкви они с мамой идут гулять. Китти это очень нравится, они прогуливаются по парку, а иногда идут в зоопарк. Но для походов в зоопарк ей придется ждать еще два месяца, потому что они ходят только в сентябре, когда билет снова стоит всего четверть, или когда у Китти день рождения и она может попросить поездку в зоопарк в качестве подарка на этот праздник. Другие подарки ее мать не может себе позволить.

Часто Китти утешает маму, которая после тяжелого дня плачет по ночам. Затем Китти обещает ей все то, что она сама хотела бы иметь, когда вырастет. Китти так сильно хочет быть взрослой, зарабатывать деньги, покупать красивую одежду и угощать своих сестер сладостями, как это делает Петер.

Но сначала Китти еще предстоит многому научиться и долго ходить в школу. Мать хочет, чтобы она пошла в школу домоводства, но Китти эта идея совершенно не нравится. Она не хочет работать на какую-нибудь леди, ей хочется работать на фабрике, как те веселые девушки, которых она видит каждый день. На фабрике ты никогда не остаешься одна и можно приятно посплетничать, а Китти любит посплетничать!

В школе ей иногда приходится стоять в углу, потому что она слишком много болтает, но в остальном она хорошая ученица. Китти любит свою учительницу, которая обычно мила и ужасно умна. «Как сильно мне придется потрудиться, прежде чем я смогу быть такой умной! – думает Кити. – А ведь можно обойтись и меньшим. Мама всегда говорит, что если я перестараюсь, то не найду себе мужа, и это будет ужасно». Китти хотела бы потом иметь детей, но не таких, как ее братья и сестры. Дети Китти будут намного милее, а также намного красивее. У них будут прекрасные вьющиеся каштановые волосы вместо этого льна, и у них не будет веснушек, которых у Китти сотни. Китти не хочет иметь столько же детей, как ее мать, двух или трех – вполне достаточно. Но, о, это еще так долго, по меньшей мере вдвое дольше, чем она прожила. «Китти, – зовет мать, иди сюда, где ты была, непослушная девчонка? Быстро в постель, ты, должно быть, снова сидишь и мечтаешь!»

Китти вздыхает, ведь все это время она строила такие прекрасные планы на будущее.

Твоя Анна

Понедельник, 9 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Продолжаю ежедневное расписание «Секретной пристройки». Теперь я опишу ужин.

Господин В. П. начинает. Его обслуживают первым, он берет много всего, если есть то, что ему нравится. Обычно он одновременно с этим говорит, всегда высказывая свое мнение как единственное, к которому стоит прислушаться, и однажды он сказал, что это бесповоротно, потому что если кто посмеет подвергнуть его слова сомнению, то он тотчас же свирепеет. Ой, он может фыркать, как кошка – скажу я тебе, что лучше не буду спорить, – раз попробовала – больше не буду. У него самое верное мнение, он знает обо всем больше всех. Ладно, мозги у него есть, но самодовольство у этого джентльмена достигло очень высокого уровня.

Мадам. Вот тут правда мне нужно промолчать. В некоторые дни, особенно если находит плохое настроение, я просто не могу видеть ее. При ближайшем рассмотрении оказывается, что во всех спорах виновата она. Но об этом не говорят! О нет, все предпочитают не вмешиваться, хотя именно ее, пожалуй, следует назвать инициатором. Ей нравится разжигать скандалы. Разжигать скандалы против госпожи Франк и Анны; с Марго и господином В. П. так легко это сделать не получится.

Теперь о еде. Госпожа В. П. себя не ограничивает, хотя временами ей кажется, что это не так. Самый мелкий картофель, самый сладкий глоток, самое нежное из того, что есть, выбирает она. Остальные пусть получают все в свою очередь, а я беру лучшее. (Именно так она думает об Анне Франк.) Во-вторых, разговоры; лишь бы кто-то ее слушал, неважно, интересно ему или нет, мне кажется, она думает: «Всем интересно, что госпожа В. П. говорит». Она кокетливо улыбается, делая вид, что одна знает все, каждому дает совет, всех ободряет, ведь это, несомненно, произведет хорошее впечатление. Но чем дольше смотришь, тем быстрее улетучивается хорошее. Раз, она трудолюбивая, два – веселая, три кокетка – и порой симпатичная; это же Густи ван Пельс. Третий компаньон за столом. Его почти и не слышно. Молодой господин В. П. обычно молчит и не привлекает к себе особого внимания. Что касается аппетита, то это данаидский сосуд, который никогда не наполняется, и после очень сытной трапезы он совершенно спокойно заявляет, что мог бы съесть вдвое больше.

Номер четыре. Марго. Ест, как мышка, и совсем не разговаривает. Овощи и фрукты – это все, что ей нужно. По мнению В. П., избалованная; а мы думаем, что ей не хватает свежего воздуха и игр.

Рядом с ней – мама. Хороший аппетит, очень разговорчивая. Ни у кого не возникает такого впечатления, как с госпожой В. П., что она домохозяйка. А в чем разница? Да, госпожа В. П. готовит, а мама стирает и убирает.

Номера шесть и семь. Я не буду много говорить о папе и о себе. Первый ведет себя за столом скромнее всех. Он всегда сначала посмотрит, достаточно ли остальным; для себя ничего не нужно, самое лучшее для детей.

Он идеальный пример, а рядом с ним сидит «сгусток нервов» «Секретной пристройки».

Пфеффер. Сам себе накладывает, не поднимает глаз, ест и не разговаривает. А если уж кому и надо что-то сказать, то ради бога, пусть речь пойдет о еде. Вы не ссоритесь из-за этого, вы только хвастаетесь. Ему идут огромные порции, и слово «нет» никогда не раздается, если еда хорошая, и он говорит его не часто, если она плохая.

Брюки, натянутые до груди, красный пиджак, черные лакированные домашние туфли и очки в роговой оправе. Таким его видят за столом, он всегда работает, никуда не уходит, прерываясь только на послеобеденный сон, еду и – его любимое место – туалет. Три, четыре, пять раз в день кто-нибудь нетерпеливо стоит перед дверью и извивается. Прыгает с одной ноги на другую, с трудом сдерживая себя. Это мешает ему? Ничуть! С четверти до половины восьмого, с половины двенадцатого до часу, с двух до четверти третьего, с четырех до четверти пятого, с шести до четверти седьмого и с половины двенадцатого до двенадцати. Все знают – это регулярные «сидения». Он не оторвется и не обратит внимания на умоляющий голос у двери, предупреждающий о приближении катастрофы!

Номер девять является не членом семьи «Секретной пристройки», а скорее компаньоном в доме и за столом. У Беп хороший аппетит. Ничего не оставляет на тарелке и неразборчива в еде. Ей легко угодить, и это только радует нас. Веселая, и добродушная, и доброжелательная – вот ее черты[37].

Вторник, 10 августа 1943 года

Дорогая Китти!

Новая идея. Во время еды я больше разговариваю сама с собой, чем с другими, что очень хорошо в двух отношениях, во‑первых, потому, что все счастливы, если я не болтаю все время, а во‑вторых, мне не приходится раздражаться на чужое мнение. Я не думаю, что мои мнения глупые, а другие так считают; поэтому лучше держать их при себе. Точно так же я поступаю, если мне нужно съесть что-то, чего я просто не выношу: я ставлю тарелку перед собой и делаю вид, что это что-то вкусное, стараюсь как можно меньше смотреть на него, и прежде чем я понимаю, где я, оно исчезает.

Когда я встаю утром, что тоже очень неприятный процесс, я вскакиваю с кровати, думая про себя: «Через секунду снова лягу», подхожу к окну, опускаю темную штору, вожу носом у оконной щели, пока я не почувствую немного свежего воздуха и не проснусь. Кровать нужно убрать как можно быстрее, тогда и соблазн исчезнет. Ты знаешь, как мама называет такие вещи? Искусство жить. Странное выражение. На прошлой неделе мы все пребывали в некотором замешательстве по поводу времени, потому что наши дорогие и любимые вестерторенские часы с боем, видимо, увезли на фабрику, так что ни днем, ни ночью мы теперь никогда не знаем точного времени. У меня все еще остается надежда, что придумают что-нибудь взамен (оловянную или медную банку или что-то в этом роде), чтобы у нас было нечто, напоминающее звук часов.

Нахожусь ли я наверху или внизу, или где бы я ни была, мои ноги вызывают всеобщее восхищение, ведь я щеголяю в паре (по нынешним временам!) исключительно хорошей обуви. Мип удалось раздобыть их за 27,50 флорина. Замшевые туфли бордового цвета на довольно высоких каблуках. Чувствую себя как на ходулях и выгляжу сильно выше, чем на самом деле. Вчера у меня был неудачный день. Я уколола большой палец правой руки тупым концом большой иглы. Кончилось тем, что Марго пришлось чистить картошку вместо меня (это замечательно) и что у меня сделался корявым почерк.

Потом я ударилась головой о дверцу шкафа, чуть не упав навзничь, получила нагоняй за весь тот шум, который опять производила именно я, мне не разрешили налить воду, чтобы вымыть лоб, и теперь я хожу с гигантской шишкой над правым глазом. Вдобавок ко всему мой мизинец на правой ноге застрял в щетке пылесоса. Он кровоточил и болел, но у меня столько всего болело, что это казалось просто булавочным уколом. Как глупо, ведь теперь я хожу с воспаленным пальцем ноги + базиликовая мазь + бинт + лейкопластырь и не могу надеть свои красивые туфли.

Пф. уже в сотый раз ставит наши жизни под угрозу. Мип несла ему запрещенную книгу, в которой нападают на Муссолини. По дороге она случайно столкнулась с автомобилем СС. Она вышла из себя и закричала: «Жалкие твари», – и пошла дальше. Лучше не думать о том, что могло бы случиться, если бы ей пришлось отправиться в их штаб.

Твоя Анна

Пятница, 10 сентября 1943 года

Дорогая Китти!

Похоже, что каждый раз, когда я пишу тебе, случается что-то особенное, но чаще неприятное, чем приятное. Однако сейчас происходит нечто прекрасное:

Вечером в прошлую среду, 8 сентября, мы сидели и слушали семичасовые новости, и первым делом мы услышали следующее: «Вот лучшая новость за всю войну: Италия капитулировала». Безоговорочная капитуляция Италии! Голландская программа из Англии началась в четверть девятого. «Слушатели, час с четвертью назад я как раз заканчивал писать хронику дня, когда пришло прекрасное известие о капитуляции Италии, могу вам сказать, что я никогда не выбрасывал свои записи в корзину для бумаг с такой радостью!»

Звучали «Боже, храни короля», гимн США и русский «Интернационал». Как всегда, голландская программа подняла настроение, хотя и не была слишком оптимистичной.

Англичане высадились в Неаполе. Северная Италия оккупирована немцами. В пятницу, 3 сентября, уже было подписано перемирие, в тот самый день, когда англичане высадились в Италии. Во всех газетах немцы разглагольствуют о предательстве Бадольо и итальянского императора.

Тем не менее у нас все равно есть проблемы; это по поводу господина Клеймана. Как ты знаешь, мы все его очень любим, он всегда весел и удивительно смел, хотя никогда не бывает здоров, часто болеет, и ему не разрешают много есть или много ходить. «Когда входит господин Клейман, начинает светить солнце!» – так недавно сказала мама, и она совершенно права. А сейчас ему пришлось лечь в больницу на очень неприятную операцию на брюшной полости и ему придется лежать там не менее четырех недель. Жаль, что ты не видела, как он прощался с нами, как обычно – как будто он просто собирается пойти за покупками.

Твоя Анна

Четверг, 16 сентября 1943 года

Дорогая Китти!

Отношения между нами здесь все время ухудшаются. Пф. и В. П. – настоящие друзья до очередного скандала. Во время еды никто не осмеливается открыть рот (кроме того, чтобы позволить еде проскользнуть внутрь), поскольку что ты ни скажешь, это или кого-то раздражает, или неправильно понято. Время от времени в гости приходит господин Воскуйл. Как жаль, что он так сильно болен. И семье он ситуацию тоже не облегчает, потому что он все ходит и думает: какая мне разница, я все равно умру! Я хорошо представляю себе настроение в доме Воскуйла, когда думаю, что даже здесь все такие обидчивые.

Я каждый день глотаю валерьянку от беспокойства и депрессии, но это не мешает мне на следующий день чувствовать себя еще более несчастной.

Если бы я могла посмеяться от души, это помогло бы больше, чем десять таблеток валерианы, но мы уже почти разучились смеяться. Иногда я боюсь, что от необходимости все время сохранять серьезность у меня вытянется лицо и уголки рта будут свисать. Остальные тоже не лучше, все смотрят со страхом и опасениями по поводу этого великого ужаса, зимы. А еще нас не радует, что кладовщик ван Маарен начинает подозревать что-то по поводу пристройки. Конечно, любой, имеющий мозги, не может не заметить, что Мип все время твердит, будто идет в лабораторию, а Беп – посмотреть записи, Клейман – на склад «Опекты», а Кюглер поясняет, что «Секретная пристройка» не является частью нашего помещения, так как относится к соседнему зданию.

На самом деле мы бы и не интересовались, что господин ван Маарен думает об этой ситуации, если бы нам не было известно, что он очень ненадежный, и если бы он не был таким исключительно любознательным и его не было бы так трудно обмануть.

Однажды Кюглер, желая проявить особенную осторожность, в двадцать минут первого надел пальто и пошел в аптеку за угол. Менее чем через пять минут он вернулся и прокрался, как вор, по лестнице, ведущей прямо к нам. В четверть второго он хотел вернуться, но встретил на площадке Беп, которая предупредила его, что ван Маарен в офисе. Он развернулся и просидел с нами до половины второго. Затем он снял туфли и в носках (несмотря на холод) подошел к входной двери на чердак, спустился вниз по лестнице и, балансируя там четверть часа, чтобы не скрипеть, благополучно оказался в офисе, войдя снаружи. Тем временем Беп отделалась от ван Маарена и пошла к нам за Кюглером, но Кюглера уже давно не было; он был тогда все еще на лестнице без обуви. Что бы подумали люди на улице, если бы они увидели, как управляющий надевает ботинки на улице? Боже! Управляющий в носках!

Твоя Анна

Воскресенье, 17 октября 1943 года

Дорогая Китти!

Клейман вернулся, слава богу! Он еще выглядит довольно бледным, но, несмотря на это, бодро продает одежду для В. П.

Неприятный факт, что у В. П. кончились деньги, он потерял на складе последние 100 флоринов и принес нам немало беспокойства. Как 100 гульденов могут просто взять и исчезнуть в понедельник утром на складе? Очень подозрительно. А между тем 100 флоринов украдены. Кто же вор?

Но я говорила об отсутствии у них денег. Госпожа В. П. не расстанется ни с чем из своей кучи пальто, платья и обуви. От костюма господина В. П. избавиться нелегко, велосипед Петера вернули после осмотра. Никто не захотел его купить. Конца истории пока не видно. Госпоже В. П., безусловно, придется расстаться с меховым пальто. Ее мысль о том, что бизнес должен обеспечивать нас, абсурдна. У них наверху был ужасный скандал из-за этого, и теперь настал период примирения: «О, дорогой Путти» и «драгоценная Керли».

Я потрясена всеми оскорбительными перепалками, сотрясавшими этот добродетельный дом в течение прошлого месяца. Папа ходит с плотно сжатыми губами, и, когда кто-нибудь заговаривает с ним, он поднимает глаза, будто пугаясь, что ему снова придется латать наши хитрые отношения. У мамы красные пятна на щеках от волнения, Марго жалуется на головные боли. Пф. не может спать. Госпожа В. П. брюзжит целый день, а я схожу с ума! Честно говоря, я иногда забываю, с кем мы в ссоре и с кем помирились. Единственный способ отвлечься от всего этого – учеба, и я часто занимаюсь.

Твоя Анна

Среда, 29 сентября 1943 года

Дорогая Китти!

У госпожи В. П. день рождения. Мы подарили ей банку варенья, а еще талоны на сыр, мясо и хлеб. От мужа, Пф. и офиса она получила еду и цветы. Вот в какие времена мы живем! У Беп на этой неделе случился нервный припадок; ее очень часто куда-то отправляют, десять раз в день ей приходится ходить по магазинам, и ее постоянно просят принести то и это, что означает еще одно поручение и заставляет ее чувствовать, что она сделала что-то не так! Если просто подумать, что ей еще нужно закончить свою офисную работу внизу, что Клейман болен, Мип сидит дома с простудой, а у самой у нее растяжение связок лодыжки, любовные заботы и ворчливый отец дома, то тогда не станешь удивляться, что она в отчаянии. Мы утешаем ее и говорим, что если она раз или два решительно скажет, что у нее нет времени, то списки покупок автоматически станут короче.

В субботу у нас разыгралась большая драма, по ярости превосходившая все, что было раньше. Все началось с ван Маарена и закончилось скандалом с рыданиями. Пф. пожаловался маме, что с ним обращаются как с изгоем, что никто из нас не дружит с ним, и это несмотря на то, что он не сделал никому никакого вреда, затем последовал целый ряд слащавых уговоров, на которые мама, к счастью, не поддалась, все время напоминая ему, что он сильно подвел нас всех и что он не раз дал нам повод для жалоб. Пф. обещал ей луну с неба, что, как обычно, ни к чему не привело.

Что-то не так с господином В. П., я уже понимаю, что происходит! Папа сердится, потому что они обманывают нас; они придерживают мясо и тому подобное. О, какая гроза нависла сейчас над нами? Если бы я только не запуталась во всех этих скандалах! Если бы я только могла уйти! Они скоро сведут нас с ума!

Твоя Анна

Пятница, 29 октября 1943 года

Дорогая Китти!

Господин Клейман снова отсутствует: желудок не дает ему покоя. Он даже не знает, остановилось ли уже кровотечение или еще нет. Впервые он был по-настоящему подавлен, когда сказал нам, что плохо чувствует себя, и засобирался домой.

Между господином и госпожой В. П. снова начались оглушительные ссоры. Это происходит примерно так: у семейства В. П. кончаются деньги. Хотели продать зимнее пальто и костюм господина В. П., но не могут найти на них покупателя. Он слишком много хочет за них.

Однажды, уже некоторое время тому назад, Клейман говорил о меховщике, с которым он в хороших отношениях; это навело В. П. на мысль продать меховое пальто жены. Оно из кроличьих шкур, и она носила его 17 лет. Госпожа В. П. получила за него 325 флоринов. Огромная сумма. Однако госпожа В. П. хотела оставить деньги на покупку новой одежды после войны, и потребовалось некоторое усилие, прежде чем господин В. П. дал понять ей, что деньги срочно нужны для хозяйства.

Вопли и крики, топот и брань – ты даже не представляешь! Это было страшно. Наша семья, затаив дыхание, стояла у лестницы, готовая в случае необходимости растаскивать их!

Все эти ссоры, плач и нервное напряжение так тревожат меня, что к вечеру я падаю в свою постель, плачу и благодарю небеса за то, что иногда у меня есть полчаса для себя самой.

У меня все идет хорошо, за исключением того, что у меня нет аппетита. Мне постоянно говорят: «Ты плохо выглядишь». Надо сказать, они делают все возможное, чтобы поддерживать меня на должном уровне. Виноградный сахар, масло печени трески, дрожжевые таблетки и кальций – все есть. У меня часто сдают нервы, особенно по воскресеньям, когда я чувствую себя разбитой. Атмосфера такая гнетущая, сонная и тяжелая, как свинец; снаружи не слышно пения ни одной птицы, и повсюду висит мертвенная знойная тишина, она хватает меня, будто хочет утащить глубоко в преисподнюю. В такие моменты мне нет дела до папы, мамы и Марго. Я брожу из одной комнаты в другую, вниз и снова вверх, чувствуя себя певчей птицей, которой подрезали крылья и которая бросается в кромешной тьме на прутья своей клетки. «Выходи на улицу, смейся и дыши свежим воздухом», – кричит мне внутренний голос; но я уже даже не чувствую отклика; я иду, ложусь на диван и сплю, чтобы проходило быстрее время, и тишина, и ужасный страх, потому что не существует способа убить время.

Твоя Анна

Среда, 3 ноября 1943 года

Дорогая Китти!

Для того чтобы обеспечить нас каким-то занятием, которое также бы служило образовательным целям, папа подал заявку в ответ на проспект от учительских институтов в Лейдене. Марго листала толстый буклет не меньше трех раз, но не нашла ничего по своему вкусу или по кошельку. Папа действовал быстрее и хотел, чтобы она написала письмо в институт с просьбой о пробном уроке по курсу «Элементарная латынь». Сказано – сделано, урок пришел, Марго с энтузиазмом взялась за дело, и вслед за ним прислали курс, хотя и дорогой. Это слишком сложно для меня, но я очень хотела бы выучить латынь.

Чтобы найти для меня что-то новое, для начала папа попросил у Клеймана детскую Библию, чтобы я наконец-то узнала что-то о Новом Завете. «Хочешь подарить Анне Библию на Хануку?» – несколько смущенно спросила Марго. «Да… э, я думаю, что лучше на День святого Николая», – ответил папа.

Иисус просто не подходит Хануке.

Пылесос сломался, теперь мне приходится каждый вечер чистить ковер старой тряпкой. Опустить темную штору, включить свет, зажечь плиту, а затем вычистить пол. «Ничего хорошего из этого не выйдет», – подумала я про себя в первый раз. Понятно, что были жалобы, у мамы на самом деле заболела голова от густых клубов пыли, которые висели в комнате, новый латинский словарь был заляпан грязью, и Пим ворчал, что пол в любом случае не стал чище. Небольшая благодарность за мои старания.

Последняя договоренность в «Секретной пристройке» заключается в том, что в воскресенье утром печь будут растапливать в половине восьмого, а не в половине шестого. Я считаю, что это рискованно. Что подумают соседи, увидев нашу дымящуюся трубу?

Так же, как шторы; с тех пор, как мы начали прятаться, их плотно закрыли, но иногда по непреодолимой прихоти кто-то из джентльменов или дам решает выглянуть наружу. Следствие: шквал упреков. Ответ: «Но ведь никто не видит». Так начинается и заканчивается всякий неосторожный поступок. «Никто не видит, никто не слышит, никто не обращает внимания», – легко сказать, но так ли это на самом деле? Сейчас буря скандалов стихла, Пф. единственный, кто все еще ссорится с семейством В. П. Когда он говорит о госпоже В. П., от него только и слышно: эта глупая корова или «эта старая телка», в ответ госпожа В. П. называет нашего весьма ученого джентльмена «этой старой девой», вечно обижающейся старой девой и т. д. и т. п.

Кто бы говорил!

Твоя Анна

Четверг, 11 ноября 1943 года

Дорогая Китти!

Я придумала хорошее название для этой главы:

Ода моей авторучке в память о Латинской школе Марго.

Моя перьевая ручка всегда была одной из моих самых бесценных личных вещей; я очень дорожу ею, особенно за ее толстое перо, потому что я умею аккуратно писать только толстым пером. У моей ручки очень долгая и интересная жизнь пера, о которой я вкратце расскажу:

Когда мне исполнилось девять лет, мне прислали перьевую ручку в пакете (завернутом в вату) в качестве «бандероли без объявленной ценности» аж из Аахена, где жила моя бабушка, добрая дарительница. Я лежала в постели с гриппом, а снаружи дома завывали февральские ветра. Великолепная перьевая ручка имела кожаный чехол красного цвета, и в первый же день я показала ее всем моим друзьям. Я, Анна Франк, гордая владелица ручки!

Когда мне исполнилось десять, ручке разрешили ходить со мной в школу, и хозяйка дошла до того, что позволила себе писать ею. Однако когда мне было одиннадцать, мое сокровище снова пришлось убрать, потому что учительница в шестом классе разрешала нам пользоваться только школьными ручками и чернильницами. Когда мне исполнилось двенадцать и я пошла в Еврейский лицей, моя перьевая ручка получила новый футляр по такому великому поводу; в него помещался еще и карандаш, а поскольку он закрывался на молнию, то выглядел гораздо более внушительно. В тринадцать перьевая ручка оказалась вместе с нами в «Секретной пристройке», где она трудилась над бесчисленным множеством моих дневников и сочинений. Сейчас мне четырнадцать, последний год мы провели вместе……

Это произошло в пятницу днем после пяти часов. Я вышла из своей комнаты и хотела сесть за письменный стол, когда меня грубо оттолкнули в сторону, и мне пришлось освободить место для Марго и папы, которые собрались попрактиковаться в своей «латыни». Перьевая ручка осталась неприкаянно лежать на столе, вздохнув, ее хозяйка удовольствовалась крохотным уголком стола и принялась шелушить бобы. Шелушение бобов приводит заплесневелые бобы снова в достойный вид. Без четверти шесть я подмела пол и, завернув мусор вместе с плохой фасолью в газету, я выбросила все в печку. Вспыхнуло сильное пламя, и я подумала, здорово, что огонь так хорошо разгорается, когда он практически погас.

Все снова стихло, «латинцы» закончили, и я пошла и села за стол, чтобы продолжить писать, как и планировала, но, как я ни искала, моей ручки нигде не было видно. Я снова посмотрела, Марго посмотрела, мама посмотрела, папа посмотрел, Пф. посмотрел, но никаких следов. «Может, вместе с фасолью в печку попала!» – предположила Марго. «О нет, конечно нет!» – ответила я. Однако, когда в тот вечер моя ручка так и не нашлась, мы все решили, что она сгорела, тем более что целлулоид воспламеняется очень легко. Так и случилось, наши худшие опасения подтвердились; когда на следующее утро папа чистил печь, он нашел в пепле зажим, использовавшийся для крепления. Никаких следов золотого пера не обнаружили. «Должно быть, расплавилось и прилипло к какому-то камню или еще что-то», – подумал папа.

У меня есть одно утешение, хотя и слабое: моя авторучка сожжена, это как раз то, чего я хочу позже!

Твоя Анна

Вечер понедельника, 8 ноября 1943 года

Дорогая Китти!

Если бы ты могла прочесть стопку моих писем одно за другим, ты, несомненно, была бы поражена тем, в каких разных настроениях они были написаны. Меня раздражает, что я так зависима от здешней атмосферы, но, конечно, я не единственная – мы все в одинаковом положении. Если я читаю книгу, которая производит на меня впечатление, мне нужно взять себя в руки, прежде чем общаться с другими людьми; иначе они решат, что у меня довольно странный ум. В данный момент, как ты, наверное, заметила, я испытываю состояние депрессии.

На самом деле я не могу сказать тебе почему, но я думаю, что это только потому, что я трусиха, и я снова и снова сталкиваюсь с этим.

Сегодня вечером, когда Беп еще находилась здесь, раздался громкий, протяжный звонок в дверь, я сразу же побелела, у меня свело живот и забилось сердце, все от испуга!

Ночью, когда я лежу в постели, мне кажется, будто я одна в темнице, без мамы и папы. Иногда мне снится, что я брожу по обочине дороги, или что у нас горит «Секретная пристройка», или что ночью к нам приходят и забирают, и я в отчаянии забираюсь под свою кровать. Я вижу все так, будто это происходит на самом деле, и еще возникает ощущение, что все это может случиться со мной очень скоро! Мип часто говорит, что завидует нам, потому что у нас здесь так спокойно. Может быть, так и есть, но она не думает о том, как мы боимся.

Я просто не могу представить, что мир когда-нибудь снова станет для нас нормальным. Я говорю: «После войны», – но это всего лишь воздушный замок, то, чего на самом деле никогда не произойдет.

Если я думаю о Мерри [38], о моих подругах, о школе, о веселье, то мне кажется, будто это все о другом человеке, не обо мне. Я представляю, что мы, восемь человек в нашей «Секретной пристройке», – это маленький кусочек голубого неба в окружении черных-пречерных дождевых туч. Круглое, четко очерченное место, где мы стоим, пока еще безопасно, но тучи плотнее сгущаются вокруг нас и круг, отделяющий нас от приближающейся опасности, становится все у́же.

Теперь мы настолько окружены опасностью и тьмой, что натыкаемся друг на друга, как будто мы отчаянно ищем выход для спасения. Мы смотрим вниз, где люди сражаются друг с другом, мы смотрим вверх, где тихо и красиво, а между тем нас отсекает великая темная масса, которая не дает нам проникнуть вниз или вверх, но которая стоит перед нами непроницаемой стеной; она пытается раздавить нас, но пока еще не может этого сделать.

Я же могу только плакать и умолять: «О, если бы черный круг отступил и открыл нам путь!»

Твоя Анна

Среда, 17 ноября 1943 года

Дорогая Китти!

Происходят сокрушительные вещи. В доме Беп царит дифтерия, поэтому ей нельзя приходить к нам в течение шести недель. Нам очень это неудобно из-за еды и покупок, не говоря уже о том, что мы скучаем по общению с ней. Клейман все еще в постели и не ест ничего, кроме жидкой каши и молока, уже три недели.

Кюглер безумно занят. К счастью, у компании снова есть заказ на измельчение 2500 кг перца. Штрафы, которые Контроль по ценам наложил на нас в прошлом году, настолько высоки, что официально у «Гиз и Ко» даже нет такого количества денег.

Задания по латыни, которые отсылает Марго, исправляются учителем и потом возвращаются на имя Беп. Учитель, некий А. К. Нильсон, очень милый, а еще остроумный. Думаю, он рад иметь такого умного ученика.

Пф. очень расстроен, никто из нас не знает почему. Все началось с того, что он перестал разговаривать с теми, кто наверху; он не сказал ни слова ни господину, ни госпоже В. П. Это всех поразило, и по прошествии пары дней мама воспользовалась случаем и предупредила его насчет госпожи В. П., которая, если так будет продолжаться, может доставить ему множество проблем. Пф. сказал, что молчать начал господин В. П., а он не собирается первым нарушать это молчание. Теперь я должна сказать тебе, что вчера было 16 ноября, день, когда он прожил в «Секретной пристройке» ровно один год. Мама получила в честь этого события растение, а госпожа В. П., которая за несколько недель до этого высказалась, что, по ее мнению, Пф. должен чем-то отблагодарить нас, ничего не получила.

Вместо того чтобы впервые выразить свою благодарность за то, что мы бескорыстно приняли его, он не сказал ни слова. И когда утром 16-го я спросила его, следует ли мне поздравить его или высказать ему соболезнование, он ответил, что ему все равно.

Мама, которая хотела выступить в роли миротворца, не сделала больше ни шагу, и в конце концов ситуация осталась прежней.

Не будет преувеличением сказать, что у Пф. крыша съехала. Мы часто шутим между собой над его плохой памятью, над его мнениями и суждениями и много смеемся, когда он совершенно неправильно воспринимает только что услышанные истории и все путает.

В остальном же на каждый упрек и обвинение он отвечает великолепными обещаниями, ни одно из которых он на самом деле так никогда и не сдержал.

Der Mann der hat ein Grosser Geist und is so klein von Taten! [39]

Твоя Анна

Суббота, 27 ноября 1943 года

Дорогая Китти!

Вчера вечером, перед тем как заснуть, кого я, думаешь, увидела мысленным взором? – Ханнели!

Я увидела ее прямо перед собой, одетую в лохмотья, с худым и изможденным лицом. У нее были большие глаза, и она смотрела на меня так грустно и укоризненно, что я прочитала в ее взгляде: «О, Анна, почему ты бросила меня? Помоги, о, помоги мне, спаси меня от этого ада!»

А я не могу ей помочь, я могу только смотреть, как другие страдают и умирают, и поэтому должна сидеть сложа руки и только молить Бога, чтобы он отправил ее обратно к нам. Я только что видела именно Ханнели, а не кого-то другого, и теперь я понимаю. Я не ценила ее, была слишком маленькой, чтобы понимать ее трудности. Она была привязана к своей подруге, и ей казалось, что я хочу увести ее. Я понимаю, что, должно быть, чувствовала бедная девочка; я так хорошо знаю это чувство!

Иногда, на мгновение, я понимала что-то в ее жизни, но уже через секунду я снова эгоистично погружалась в свои радости и проблемы.

Как ужасно я обращалась с ней, а сейчас она смотрит на меня так беспомощно своим бледным лицом и умоляющими глазами. Если бы я только могла ей помочь! О боже, почему у меня есть все, чего я могу пожелать, а ее должна постичь такая ужасная судьба. Я не более добродетельна, чем она; она тоже хотела, чтобы все было хорошо, почему я избрана жить, а она, вероятно, умереть? Какая разница между нами? Почему мы сейчас так далеко друг от друга?

Честно говоря, я не думала о ней уже несколько месяцев, да, почти год. Не то чтобы я полностью забыла ее, но я никогда не думала о ней так, пока не увидела ее перед собой во всем ее страдании. О, Ханнели, я надеюсь, что, если ты доживешь до конца войны, ты вернешься к нам и что я смогу принять тебя и сделать что-нибудь, чтобы загладить свою вину перед тобой.

Но когда я снова смогу ей помочь, тогда она уже не будет нуждаться в моей помощи так сильно, как сейчас. Интересно, думает ли она когда-нибудь обо мне; если да, то что она чувствует?

Господи, защити ее, чтоб она хотя бы была не одна. О, если бы Ты только мог сказать ей, что я вспоминаю ее с любовью и с сочувствием, быть может, это придало бы ей больше сил.

Мне не следует продолжать думать об этом, потому что я просто больше не могу. Я только все время вижу ее большие глаза и не могу освободиться от них. Интересно, есть ли у самой Ханнели настоящая вера, не только та, что ей навязали?

Я даже не знаю, я так никогда и не удосужилась спросить ее!

Ханнели, Ханнели, если бы я только могла забрать тебя, если бы я только могла позволить тебе разделить со мной все, что мне нравится. Сейчас слишком поздно, я не могу помочь ей или исправить ошибку, которую я совершила. Но я больше никогда не забуду ее, и я всегда буду молиться за нее!

Твоя Анна

Понедельник, 6 декабря 1943 года

Дорогая Китти!

Когда приближался День святого Николая, никто из нас не мог не думать о красиво украшенной корзине, какая у нас была в прошлом году, и я, в частности, подумала, что было бы очень скучно вообще ничего не делать в этом году. Я долго думала об этом, пока не придумала что-то – то, что рассмешит людей.

Я посоветовалась с Пимом, и через неделю мы начали сочинять маленькие стишки для каждого.

В воскресенье вечером без четверти восемь мы появились наверху с большой корзиной для белья, украшенной фигурками и бантиками из розовой и голубой копировальной бумаги. Корзина была накрыта большим куском коричневой оберточной бумаги, на который мы прикрепили письмо. Все наверху были весьма удивлены размером пакета с сюрпризом.

Я открепила письмо от бумаги и прочитала:

Когда каждый владелец брал свой ботинок из корзины, раздавался оглушительный смех. В каждом ботинке лежал маленький бумажный пакетик, адресованный его владельцу. Я не буду писать стихи, потому что это может быстро наскучить. Но некоторые из них настолько понравились всем, что ты, конечно, тоже получишь удовольствие от них.

Анне Франк

(Подарком была таблетка валерианы.)

Госпоже Э. Франк

Господину П. А. В. П.

Госпоже В. П.

Я связала небольшую полоску, и она держалась на спичках.

Среда, 22 декабря 1943 года

Дорогая Китти!

Я сильно заболела гриппом и не могла писать тебе до сегодняшнего дня. Как тяжело здесь болеть, когда мне хотелось кашлянуть – раз, два, три, – я залезала под одеяло и пыталась заглушить шум. Единственным результатом обычно становилось то, что першение вообще не исчезало; и приходилось прибегать к молоку и меду, к сахару или маленьким леденцам. У меня кружится голова, когда я думаю обо всех испробованных на мне методах лечения: пропотевание, компрессы, мокрые салфетки на груди, сухие салфетки на груди, горячие напитки, полоскание горла, смазывание горла, неподвижное лежание, подушка для дополнительного тепла, грелки, содовая с лимонным соком и, кроме того, термометр каждые два часа. Может ли кому-нибудь действительно стать от всего это лучше? Хуже всего было, конечно, когда господину Пф. захотелось поиграть в доктора и он пришел и положил на мою голую грудь свою сальную голову, чтобы послушать звуки внутри. И дело не только в том, что он невыносимо щекотал меня волосами, но и в том, что я очень стеснялась, хотя тридцать лет назад он изучал медицину и имеет звание доктора. Но почему этот человек считает возможным приходить и ложиться мне на сердце? В конце концов, он не мой любовник! Если уж на то пошло, он бы и не услышал, что там во мне здорово, а что нет; ему надо уши сначала прочистить, так как он начал очень плохо слышать. Но довольно о болезни. Я снова в добром здравии, на один сантиметр выше, на два фунта тяжелее, бледнее и с большим желанием учиться.

У меня для тебя не так уж много новостей; Беп до сих пор с нами в разлуке, мы получили дополнительное масло на Рождество, сладости и сироп, в подарок – брошь, сделанную из монеты в один цент, – блестящую, красивую. В любом случае просто неописуемо красиво.

Погода ненастная, печка пахнет, еда тяжело ложится всем нам в живот, вызывая громоподобные звуки со всех сторон, война в тупике, боевой дух тухлый.

Твоя Анна

Пятница, 24 декабря 1943 года

Дорогая Китти!

Ранее я уже писала тебе о том, как сильно на нас здесь влияет атмосфера, и я думаю, что лично для меня в последнее время эта проблема становится гораздо хуже. Фраза Himmelhoch jauchzend, zu Tode betrübt [40] определенно подходит сюда. Я Himmelhoch jauchzend, как только подумаю, как нам повезло по сравнению с другими еврейскими детьми, и чувствую себя zu Tode betrübt, например, когда госпожа Клейман приходит и рассказывает нам о хоккейном клубе Джопи, о походах на каноэ, о театральных представлениях и чаепитиях с друзьями. Не думаю, что я завидую Джопи, но я не могу не испытывать в этот момент сильного желания повеселиться и посмеяться до колик в животе. Особенно в это время года, когда все празднуют Рождество и Новый год, а мы застряли здесь, как будто мы изгои. И все же на самом деле мне не следовало бы писать этого, потому что я могу показаться неблагодарной, но, что бы там ни думали обо мне, я не могу все держать в себе, поэтому напомню свои вступительные слова: «Бумага все стерпит».

Когда кто-то входит снаружи и я чувствую ветер в его одежде и холод на лице, мне хочется зарыться с головой в одеяла, чтобы перестать думать: «Когда же нам будет дарована привилегия дышать свежим воздухом?» И поскольку мне не следует прятать голову в одеяла, а наоборот, я должна держать голову высоко и быть храброй, такие мысли приходят не один, а бессчетное количество раз.

Поверь мне, если бы ты сидела взаперти в течение полутора лет, ты бы поняла, как это долго. Несмотря на всю справедливость и благодарность, ты не можешь избавиться от своих чувств.

Кататься на велосипеде, танцевать, насвистывать, смотреть на мир, чувствовать себя молодой, знать, что я свободна, – это то, чего я жажду; все же я не должна показывать это, потому что иногда я думаю, если бы мы все, восемь человек, начали жалеть себя или ходили с недовольными лицами, до чего бы мы дошли?

Твоя Анна

Воскресенье, 2 января 1944 года

Дорогая Китти!

Сегодня утром, когда мне было нечего делать, я перелистала несколько страниц своего дневника и несколько раз натыкалась на письма, в которых тема «мама» излагалась с такой яростью, что это потрясло меня, и я спросила себя: «Анна, неужели это ты писала с такой ненавистью, о, Анна, как ты могла?» Я долго сидела перед открытой страницей и думала об этом и о том, как это произошло, что я так переполнилась яростью и ненавистью, чтобы рассказать об этом тебе. Я пыталась понять Анну, какой она была год назад, и оправдать ее, потому что моя совесть не очистится, если я так и оставлю все эти обвинения, не попытавшись все объяснить и оглянуться назад и вспомнить, как все было. Я страдаю сейчас – и страдала тогда – от перепадов настроения, которые держат мою голову под водой (так сказать) и позволяют мне видеть вещи только субъективно, без спокойного обдумывания слов другой стороны, и отвечать на них, как на слова одного из тех, кого из-за моего вспыльчивого темперамента я обидела или сделала несчастным.

Я спряталась в себе, я лишь думала про себя и молчаливо описывала все свои радости, печали и презрения в дневнике. Этот дневник действительно ценен для меня, потому что во многих местах он стал книгой мемуаров, а на многих страницах я определенно могла бы написать: «Это прошлое, и с ним покончено».

Раньше я злилась на маму (и часто злюсь до сих пор), правда, она меня не понимает, но я тоже ее не понимаю. Она на самом деле очень сильно любила меня и была нежной, но когда из-за меня она оказывалась в таком большом количестве неприятных ситуаций, а еще была нервной и раздражительной из-за других забот и трудностей, то, конечно, понятно, что она ругала меня.

Я воспринимала это слишком серьезно, обижалась и была груба и раздражительна с мамой и, в свою очередь, делала ее несчастной. Так что в действительности дело заключалось в неприятных ощущениях и страданиях, которые все время вымещались на ком-то другом. Никому из нас не приятная ситуация, но она проходит. Я просто не хотела всего этого понимать и очень жалела себя; но это тоже понятно.

Всплески ярости на бумаге лишь давали выход гневу, который в нормальной жизни выразился бы в том, чтобы пару раз топнуть ногой в запертой комнате или обозвать маму за ее спиной.

Период, когда я доводила маму до слез, закончился, я поумнела, и мамины нервы сейчас не на пределе. Я обычно держу рот на замке, если раздражаюсь, и она тоже, так что, кажется, мы гораздо лучше ладим теперь.

На самом деле я не могу любить мамочку, как это делают несмышленые дети. Теперь я успокаиваю свою совесть мыслью о том, что лучше пусть эти грубые слова будут на бумаге, чем маме пришлось бы носить их в своем сердце.

Твоя Анна

Четверг, 6 января 1944 года

Дорогая Китти!

Мое желание поговорить с кем-нибудь стало настолько сильным, что мне почему-то взбрело в голову выбрать Петера. Иногда, когда я поднимаюсь днем в комнату Петера, мне кажется, что там очень уютно, но поскольку Петер такой замкнутый и никогда не выгонит того, кто ему досаждает, я никогда не осмеливалась оставаться там надолго, потому что боялась, что он сочтет меня занудой. Я пыталась придумать оправдание, чтобы незаметно остаться в его комнате и разговорить его, и вчера мне представился шанс. В данный момент у Петера страсть к кроссвордам, и он почти ничем другим не занимается. Я помогла ему, и вскоре мы сидели друг против друга за его столиком, он на стуле, а я на диване.

У меня появилось странное чувство, когда я посмотрела в его глубокие голубые глаза и увидела, как смутил его этот неожиданный визит.

Мне хотелось спросить его: «Не хочешь рассказать мне что-нибудь о себе, не хочешь поговорить о чем-то помимо этой нелепой болтовни?» Но я заметила, что такие вопросы легче придумать, чем задать.

Когда я лежала в постели и обдумывала ситуацию, я нашла ее совсем не оптимистичной, и мысль о том, что я должна просить Петера о покровительстве, была просто отталкивающей. Человек может многое сделать, чтобы удовлетворить страстное желание, которое, безусловно, проявляется в моем случае, потому что я решила чаще ходить к Петеру посидеть и так или иначе заставить его говорить.

Как бы то ни было, не думай, что я влюблена в Петера, ни капельки! Если бы у В. П. была дочь, а не сын, мне все равно следовало попытаться подружиться и с ней.

Сегодня утром я проснулась примерно без пяти семь и сразу поняла совершенно точно, что я видела во сне. Я сидела на стуле, а напротив меня сидел Петер… Ш-ш-ш, мы вместе смотрели книгу рисунков Мэри Бос, только с одной стороны был рисунок, а с другой – всякие фигурки моделей. Сон был настолько ярким, что я до сих пор частично помню рисунки. Но и это еще не все – сон продолжался, как вдруг глаза Петера встретились с моими, и я долго смотрела в эти прекрасные, бархатные карие глаза, а затем Петер очень тихо сказал: «Если бы я только знал, я бы давно пришел к тебе!» Я резко обернулась, потому что эмоции оказались слишком сильными для меня. И после этого я почувствовала нежную, и, о, такую восхитительно добрую щеку на моей щеке, и было так хорошо, так хорошо…

В этот момент я проснулась, хотя я еще чувствовала его щеку на своей и видела его карие глаза, заглянувшие в самое мое сердце так глубоко, что там он прочитал, как сильно я люблю его. Слезы брызнули из глаз, и мне было очень грустно, что я снова потеряла его, но в то же время я радовалась, потому что это дало мне ясную уверенность, что Петер все еще мой избранник.

Странно, но я часто вижу во сне такие яркие образы. Сначала я так ясно увидела бабушку однажды ночью, что я могла разглядеть ее толстую, мягкую, морщинистую, бархатистую кожу. Потом бабушка стала являться как ангел-хранитель; затем пришел черед Ханнели, которая кажется мне символом страданий всех моих друзей и всех евреев; поэтому, когда я молюсь за нее, я молюсь за всех евреев и всех нуждающихся. А теперь Петер, мой милый Петер – мне не нужна его фотография, я и так хорошо вижу его мысленным взором.

Пятница, 7 января 1944 года

Дорогая Китти!

Как же я глупа, ведь я совсем забыла, что никогда не рассказывала тебе историю моей большой любви. Когда я была совсем маленькой – еще в детском саду, – я привязалась к Салли Киммелу. Он потерял отца, и они с матерью жили с тетей. Один из кузенов Салли, Аппи, был стройным, симпатичным темноволосым мальчиком, впоследствии превратившимся в образ экранного героя и вызывавшим еще большее восхищение, чем маленький мальчишка с чувством юмора, Салли. Мы часто и подолгу проводили время вместе, но в остальном моя любовь была безответной, пока мне не встретился Петер, и мое детское чувство по отношению к нему утроилось. Я ему тоже очень нравилась, и одно лето мы были неразлучны. Я до сих пор помню, как мы вместе шли рука об руку по Зёйдер-Амстеллаан, он в белом хлопковом костюме, а я в коротком летнем платье. По окончании летних каникул он перешел в четвертый, а я в шестой класс младшей школы. Он встречал меня из школы, а я тоже была рада встречаться с ним. Петер был очень симпатичным мальчиком, высоким, красивым и стройным, с серьезным, спокойным, умным лицом. У него были темные волосы и чудесные карие глаза, румяные щеки и острый нос. А больше всего меня сводил с ума его смех, когда он выглядел таким озорным и непослушным!

Я уехала на каникулы за город и, вернувшись, не нашла его по старому адресу; он тем временем переехал, и в том же доме жил мальчик намного старше его. Он, видимо, обратил внимание Петера на то, что я была ребячливым чертенком, и Петер бросил меня. Я обожала его так, что не хотела смотреть правде в глаза. Я пыталась удержать его, пока меня не осенило, что если я продолжу бегать за ним, то все скажут, будто я помешана на мальчишках.

Прошли годы. Петер гулял с ровесницами и даже ни разу больше не сказал мне: «Привет».

Я пошла в еврейскую среднюю школу. Многие мальчики в нашем классе были увлечены мной – я считала, что это весело, чувствовала, что заслужила такую честь, но в остальном меня это совершенно не трогало. Позже Хелло был без ума от меня, но, как я уже говорила тебе, я больше никогда не влюблялась.

Есть такая поговорка: «Время лечит все раны», – так было и со мной; я вообразила, что забыла Петера и что он мне вообще больше не нравится. Память о нем, однако, жила во мне так глубоко, что я иногда признавалась себе, что я ревную его к другим девушкам и поэтому не люблю его больше. Сегодня утром я поняла, что ничего не изменилось; наоборот, когда я стала старше и более зрелой, моя любовь выросла вместе со мной. Его лицо было показано мне так ясно, и я знаю, что никто мне не нужен, как он.

Я совершенно расстроена сном. Что может помочь мне сейчас? Я должна жить дальше и молить Бога, чтобы Он позволил Петеру снова встретиться мне на пути, когда я выйду отсюда, и тогда он, прочитав любовь в моих глазах, скажет: «О, Анна, если бы я только знал, я давно бы пришел к тебе».

Твоя Анна

Среда, 12 января 1944 года

Дорогая Китти!

Беп вернулась на две недели, хотя ее младшая сестра сможет вернуться в школу только на следующей неделе. Она сама два дня лежала в постели с сильной простудой. Мип и Ян тоже отсутствовали на работе в течение двух дней – у обоих было расстройство желудка.

В данный момент я увлекаюсь танцами и балетом и каждый вечер старательно практикую танцевальные па. Я сшила суперсовременное танцевальное платье из светло-голубой нижней юбки, отороченной кружевом и принадлежавшей маме. Лента продевается вокруг талии и завязывается бантом в центре, а розовая репсовая лента – завершающий штрих. Я тщетно пыталась превратить свои кеды в настоящую балетную обувь. Мои жесткие конечности снова становятся гибкими, как раньше. Одно потрясающее упражнение заключается в том, чтобы сесть на пол, взять в каждую руку по пятке и затем поднять обе ноги вверх. Мне нужно обязательно подкладывать подушку, иначе моей бедной маленькой попе приходится нелегко.

Здесь все читают книгу «Безоблачное утро», мама нашла ее исключительно замечательной, так как в ней много молодежных проблем. Я подумала про себя довольно иронично: «Вы для начала немножко разберитесь со своей молодежью!» Я думаю, что у мамы до сих пор не открылись глаза, потому что она не понимает, что наши отношения с родителями совсем не такие идеальные, как она себе воображает или думает, что это так. Я говорю о наших, ты заметила? Марго стала такой милой; она выглядит совсем не так, как раньше, сейчас она уже не такая ехидная и становится настоящим другом. И она больше не считает меня маленьким ребенком, с которым не стоит считаться.

У меня иногда возникает странная способность, так сказать, видеть себя чужими глазами. Тогда я спокойно обозреваю дела некой Анны Робин и просматриваю страницы ее жизни, как если бы она была чужой.

До того как мы приехали сюда (когда я не думала обо всем так много, как сейчас), у меня порой возникало такое чувство, что я не принадлежу маме, Пиму и Марго и что я буду для них немного посторонней, как-то раз я добрых полгода притворялась, будто я сирота, пока не начала упрекать и наказывать себя, говоря себе, что это моя вина, что я разыгрываю жалость к себе, в то время как на самом деле мне так повезло. Затем наступило время, когда я заставляла себя быть дружелюбной. Каждое утро, как только кто-то спускался по крутой чердачной лестнице, я надеялась, что это мама, которая подойдет и скажет мне «доброе утро». Затем она делала то или иное замечание, которое мне казалось недружелюбным, и я снова шла в школу, чувствуя себя совершенно несчастной. По дороге домой я прощала ее, потому что у нее было так много забот, возвращалась домой очень веселая, болтала без умолку, пока не повторялось то, что было утром, и я не выходила из комнаты с задумчивым выражением лица, с сумкой под мышкой.

Иногда я решала оставаться сердитой, но когда я приходила домой из школы, у меня было так много новостей, что мое решение улетучивалось, и маме, что бы она ни делала, приходилось выслушивать рассказ обо всех моих приключениях.

Пока снова не наступило время, когда я перестала слышать шаги на лестнице, чувствовала себя одинокой и ночью моя подушка была мокрой от слез.

В тот момент все стало намного хуже, наконец ты знаешь все об этом, и сейчас я достигла стадии, когда я целую свой золотой кулон и думаю: «Что мне до них всех», – и строю планы на будущее!

Твоя Анна.

P. S. Ты, несомненно, заметила, что я обычно называю маму матерью или мамой. Это мое изобретение, чтобы не называть ее «мамочкой». Это как бы не совсем мамочка, я бы с удовольствием почтила ее суффиксом – очк—, но, к счастью, она не понимает, почему я не могу.

Твоя Анна.

Суббота, 15 января 1944 года

Дорогая Китти!

Нет смысла каждый раз рассказывать тебе во всех деталях о наших ссорах и спорах. Достаточно сказать тебе, что мы поделили очень много вещей, таких как жир и мясо, и едим свой собственный жареный картофель, и что касается мяса, нам больше не нужно беспокоиться о вкусах В. П., и при этом нам не приходится искать в кастрюлях недостающие кусочки чего-то того или иного. С некоторых пор мы едим хлеб из непросеянной муки между приемами пищи в качестве дополнительной закуски, потому что к четырем часам дня мы так сильно мечтаем об ужине, что едва знаем, как унять урчание в животе.

День рождения мамы быстро приближается; она получила немного сахара от Кюглера, что наполнило семейство В. П. завистью, так как госпожу В. П. не отметили таким образом на ее день рождения. Но какой смысл раздражать друг друга недобрыми словами, слезами и гневными вспышками, ведь ты понимаешь, что мы устали от них еще больше.

Мама выразила желание – которое не может сбыться прямо сейчас – не видеть лица господина ван Пельса в течение двух недель.

Я постоянно спрашиваю себя, всегда ли в долгосрочной перспективе человек обречен на неприятности, если бы он с кем-то делил дом. Или это просто нам не повезло? За столом, когда Пф. берет четверть наполовину наполненного соусника и пусть остальные просто обходятся без соуса, я теряю аппетит и чувствую, что мне хочется вскочить и прогнать его со стула за дверь.

Неужели большинство людей так эгоистичны и скупы? Метод ван Пельса звучит так: «Если у нас достаточно, то у остальных тоже так может быть; но мы получаем лучшее, мы получаем первыми, мы получаем больше всех!» Пф. идет еще немного дальше: «Я беру всего, сколько хочу, не смотрю, осталось ли там, и говорю, какой я скромный!» Ну вот, думаю, хватит. Война все равно продолжается независимо от того, решим мы ссориться или тосковать по свободе и свежему воздуху, и поэтому мы должны попытаться извлечь максимальную пользу из нашего пребывания здесь. Теперь я занялась проповедью, но я также думаю, что, если я останусь здесь очень долго, я превращусь в старый, высохший бобовый стебель. А я ведь хотела вырасти настоящей молодой женщиной!

Твоя Анна

Суббота, 22 января 1944 года

Дорогая Китти!

Интересно, не можешь ли ты сказать мне, почему люди всегда так стараются скрывать свои истинные чувства? Как получается, что я всегда веду себя совсем не так, как должна была бы в компании других людей? Почему мы так мало доверяем друг другу? Я знаю, что должна быть причина, но все же я иногда думаю, как ужасно, когда ты обнаруживаешь, что можешь так мало доверять людям, даже самым близким тебе.

Кажется, я сильно повзрослела с тех пор, как кое-что увидела во сне две ночи назад. Я теперь гораздо более независимое существо. Ты, конечно, удивишься, когда я скажу тебе, что даже мое отношение к семейству ван Пельс изменилось. Я внезапно увидела все эти ссоры и т. д. и т. п. в другом свете, а не предвзято, как раньше. Как я могла так сильно измениться? Да, ты понимаешь. Меня вдруг осенило, что если бы мама была другой, настоящей мамочкой, то отношения могли быть совсем, совсем другими. Правда, госпожа ван Пельс далеко не приятный человек, но все же я думаю, что если бы мама не была такой невыносимой всякий раз, когда разговоры заходят в тупик, то половины ссор можно было бы избежать. У госпожи ван Пельс есть одна хорошая сторона: с ней можно поговорить. Несмотря на весь ее эгоизм, скупость и коварство, ты легко можешь заставить ее уступить, главное, не раздражать ее и не занимать неверную сторону. Этот способ работает не каждый раз, но если у тебя есть терпение, можно попробовать еще раз и посмотреть, как далеко ты продвинешься.

Все проблемы нашего «воспитания», нашей избалованности, еды – все, все, все могло бы быть совсем иным, если бы мы оставались совершенно открытыми и дружелюбными, а не высматривали все время, к чему прицепиться. Я точно знаю, что ты скажешь Китти: «Но, Анна, неужели эти слова произносят твои губы? Это говоришь ты, кому пришлось выслушать так много резких слов от людей наверху, ты, девочка, претерпевшая столько несправедливостей!»

И все же они исходят от меня. Я хочу начать заново и попытаться докопаться до сути, а не быть такой, о каких говорится в поговорке: «К молодым быстро прилипает плохое». Я хочу тщательно все обдумать в себе и выяснить, что правда, а что преувеличено. Тогда, если меня постигнет разочарование, я смогу снова идти тем же путем, что мама и папа; если нет, то я просто попробую сначала изменить их мысли, и если я не добьюсь успеха, то буду придерживаться своих собственных мнений и суждений.

Я воспользуюсь любой возможностью, чтобы открыто обсудить все наши разногласия с госпожой В. П. и не побояться объявить о своем нейтралитете даже ценой того, что меня назовут всезнайкой.

Я, конечно, не буду выступать против моей собственной семьи, но с сегодняшнего дня с моей стороны больше не будет недобрых сплетен, хотя это не значит, что я когда-нибудь перестану защищать своих от всех чужих. До сих пор я была непоколебима, я всегда думала, что они неправы, но большая часть вины также лежала на нас. Мы, безусловно, правы в отношении сути ситуации; но когда дело доходит до отношений с другими, от умных людей ожидаешь большей проницательности (а ведь мы считаем себя такими!).

Я надеюсь, что у меня появилась небольшая капля проницательности, и я применю ее с пользой, когда представится случай.

Твоя Анна

Пятница, 28 января 1944 года

Дорогая Китти!

В последнее время у меня появилась большая любовь к генеалогическим древам и генеалогическим таблицам королевских семей, и я пришла к выводу, что, раз начав, хочется еще глубже вникнуть в прошлое, и можно продолжать делать свежие и интересные открытия. Хотя я необычайно трудолюбива в отношении уроков и уже могу хорошо понимать по радио программу «Инглиш Хоум Сервис», я все равно посвящаю много воскресений сортировке и просмотру своей большой коллекции кинозвезд, которая к настоящему времени приобрела довольно внушительные размеры. Я ужасно радуюсь всякий раз, когда господин Кюглер приносит по понедельникам журнал «Кино и театр»; хотя менее светские домочадцы часто называют этот маленький подарок пустой тратой денег, они каждый раз поражаются тому, насколько точно я могу сказать, кто играл в том или ином фильме, даже через год. Беп, которая в выходные дни часто ходит в кино со своим другом, каждую неделю говорит мне названия новых фильмов; и на одном дыхании я перечисляю имена звезд, которые играют в них, а также о чем говорится в обзорах. Не так давно мама сказала, что мне даже не нужно будет потом ходить в кино, потому что я наизусть знаю сюжеты, имена звезд и мнения в обзорах.

Если я когда-то выхожу с новой прической, все смотрят на меня неодобрительно, и я могу быть совершенно уверена, что сейчас кто-нибудь спросит, какой гламурной звезде я подражаю. И вряд ли они полностью поверят мне, если я отвечу, что это мое собственное изобретение. Но обсуждать прическу я могу не более получаса; а потом я так устаю от комментариев людей, что быстро спешу в ванную, чтобы вернуть свои обычные вьющиеся волосы.

Твоя Анна

Пятница, 28 января 1944 года

Дорогая Китти!

Сегодня утром я спросила себя, не ощущаешь ли ты себя иногда коровой, которой приходится снова и снова жевать все эти старые новости, и тем, кто в конце концов громко зевает и желает про себя, чтобы время от времени Анна находила что-то новое. Увы, я знаю, что для тебя это скучно, но попробуй поставить себя на мое место и представить, как меня тошнит от старых коров, которых все время приходится снова и снова вытаскивать из канавы. Если разговор во время еды не о политике или не о вкусной пище, тогда мама или госпожа В. П. начинают рассказывать одну из старых историй их юности, которую мы уже столько раз слышали, или Пф. болтает об обширном гардеробе своей жены, о красивых скаковых лошадях, о протекающих гребных лодках, о мальчиках, которые умеют плавать в четыре года, о мышечных болях и нервных больных. Все сводится к тому, что если один из восьми открывает рот, остальные семеро могут закончить рассказ за него! Мы все с самого начала знаем смысл каждой шутки, и только один рассказчик смеется над своими остротами. Различные молочники, бакалейщики и мясники двух бывших домохозяек в наших глазах уже отрастили бороды, так часто их превозносили до небес или разносили в пух и прах; здесь невозможно завести новый или свежий разговор.

Тем не менее все это было бы терпимо, если бы взрослые не рассказывали истории, которые Клейман, Ян или Мип рассказывают о компании, по десять раз, добавляя от себя небольшие подробности и всякую мишуру, так что мне часто приходится щипать себя под столом, чтобы удержаться и никого не поправлять. Маленькие дети, такие как Анна, ни при каких обстоятельствах не должны знать лучше, чем взрослые, сколько бы ошибок те ни совершали и как бы ни разыгрывалось их воображение.

Одна из любимых тем Клеймана и Яна – это люди, которые скрываются и которые занимаются подпольным движением; они очень хорошо знают, что нас чрезвычайно интересует все, что связано с другими скрывающимися людьми, и как глубоко мы сочувствуем страданиям людей, которых увозят, и радуемся вместе с освобожденным узником. Мы вполне привыкли к мысли, что люди прячутся «под землей», как в былые времена привыкли к папиным тапочкам, которые сушатся перед камином. Существует множество организаций, таких как «Свободные Нидерланды», которые подделывают удостоверения личности, дают деньги людям «подполья», находят тайники для людей, работают на благо молодых людей в бегах, и удивительно, сколько благородного, бескорыстного труда делают эти люди, рискуя своей жизнью, чтобы помогать другим и спасать их. Наши помощники – очень хороший тому пример, они до сих пор тащат нас, и мы надеемся, что они благополучно вытащат нас на сушу. В противном случае их постигнет та же участь, что и многих других, кого разыскивают, мы никогда не слышали ни слова о бремени, которым мы, безусловно, являемся для них, никогда ни один из них не жаловался на все те неприятности, которые мы причиняем. Все они каждый день поднимаются наверх, разговаривают с мужчинами о делах и политике, с женщинами – о еде и трудностях военного времени, а также о газетах и книгах с детьми. Они стараются, чтобы их лица не были унылыми, они приносят цветы и подарки на дни рождения и праздничные дни, они всегда готовы помочь и сделать все возможное. Мы не имеем никакого права забывать об этом; хотя другие могут проявить героизм на войне или против немцев, наши помощники доказывают свой героизм бодростью духа и заботой.

Ходят разные самые дикие байки, но все же они обычно оказываются правдой. Например, Клейман на этой неделе рассказал нам, что в Гелдерланде встретились две футбольные команды по одиннадцать игроков, и одна состояла исключительно из членов «подполья», а другая состояла из сотрудников полиции. В Хилверсюме раздали новые регистрационные карты, чтобы многие скрывающиеся люди тоже могли получить пайки (карточный паек можно получить только с регистрационной картой или по 60 флоринов каждый), и чиновники дали указание тем из них, кто находится в этом районе, прийти в определенное время, чтобы забрать свои бумаги с отдельного столика. Тем не менее им следует быть осторожными, чтобы такие дерзкие выходки не дошли до ушей немцев.

Твоя Анна

Четверг, 3 февраля 1944 года

Дорогая Китти!

Лихорадка по поводу вторжения нарастает по всей стране с каждым днем. Если бы ты была здесь, то, с одной стороны, ты бы, вероятно, так же, как и я, чувствовала воздействие всех этих приготовлений, а с другой стороны, ты бы посмеялась над нами из-за такой шумихи – кто знает, – может быть, она ни о чем!

Все газеты пестрят информацией о вторжении и сводят людей с ума, заявляя, что «при необходимости высадки англичан в Голландии немцам придется сделать все возможное, чтобы защитить страну; в случае необходимости они прибегнут к затоплению». При этом публиковались карты, на которых отмечены части Голландии, которые оказались бы под водой. Поскольку это относится к большей части Амстердама, мы прежде всего задались вопросом, что мы будем делать, если вода на улицах поднимется на один метр? Ответы разных людей значительно различаются.

– Поскольку о ходьбе или езде на велосипеде не может быть и речи, нам придется идти вброд по стоячей воде.

– Конечно нет, надо будет попробовать плыть. Мы все наденем купальные костюмы и шапочки и постараемся как можно больше проплыть под водой, тогда никто не увидит, что мы евреи.

– Ах, что за вздор! Хотел бы я посмотреть, как будут плыть дамы, если крысы начнут кусать их за ноги. (Вот он, настоящий мужчина; просто посмотрит, кто будет громче кричать!)

– Нам все равно из дома не выбраться; склад точно рухнет, если хлынет поток воды, он и так уже шатается.

– Послушайте, ребята, без шуток, мы попробуем раздобыть лодку.

– Зачем беспокоиться? Я предлагаю кое-что получше: каждый возьмет деревянный упаковочный ящик с чердака и будет грести половником!

– Я буду ходить на ходулях: в молодости я был мастером в этом.

– Яну Гизу это не нужно, он посадит жену себе на спину, тогда она будет на ходулях.

Теперь, Кит, ты получила приблизительное представление, правда?

Вся эта болтовня очень забавна, но, может быть, в ней есть доля истины. Второй вопрос в связи с вторжением, которое должно произойти: что мы будем делать, если немцы эвакуируют Амстердам?

– Покинем город и спрячемся как можно лучше.

– На улицу нельзя, что бы ни случилось, надо оставаться на месте! Единственное, что мы можем, это оставаться здесь! Немцы вполне способны погнать все население прямо в Германию, где все и умрут.

– Да, естественно, мы останемся здесь, так как это самое безопасное место. Мы попробуем убедить Клеймана и его семью приехать сюда и жить с нами. Мы попробуем раздобыть мешок древесной стружки, и тогда мы сможем спать на полу. Давайте попросим Мип и Клейман начать приносить сюда одеяла. Мы закажем немного дополнительной кукурузы в дополнение к нашим 60 фунтам. Давайте попросим Яна попытаться достать больше гороха и бобов; в настоящее время у нас в доме около 60 фунтов фасоли и 10 фунтов гороха. Не забывайте, что у нас есть 50 банок овощей. Мама, посчитай, сколько у нас другой еды, хорошо?

Десять банок рыбы, 40 банок молока, 10 кг сухого молока, 3 бутылки салатного масла, 4 банки сливочного масла, 4 банки консервированного мяса, 2 бутыли в оплетке с клубникой, 2 оплетенных бутыли малины, 20 бутылей помидоров, 10 фунтов овсяных хлопьев, 8 фунтов риса, и все.

Наши запасы не так уж плохи, но если представить, что мы можем принимать гостей и брать из запасов каждую неделю, то их кажется больше, чем есть на самом деле.

Угля и дров в доме достаточно, свечей тоже (Хануку пропустили). Давайте все начнем делать маленькие денежные мешочки, которые легко можно было бы спрятать в одежде, на случай, если мы захотим взять с собой деньги. Мы составим списки самых важных вещей, которые нужно взять, если нам придется бежать, и теперь надо держать наготове упакованные рюкзаки.

Если дело зайдет так далеко, мы поставим двух человек на вахту, одного впереди и одного сзади на чердаке.

Я говорю, что толку собирать такие запасы еды, если у нас не будет ни воды, ни газа, ни электричества? Тогда придется готовить на плите. Фильтровать и кипятить воду. Надо освободить большие оплетенные бутылки и хранить в них воду. Мы также можем использовать три емкости для консервирования и ванну для мытья посуды в качестве резервуаров для воды.

Нам нужно как можно скорее принести из мест хранения коробку от Красного Креста, все зимние пальто, туфли, бренди, одеколон и сахар.

Кроме того, у нас еще есть полтора мешка зимнего картофеля в магазине специй.

Целый день я ничего не слышу, кроме таких разговоров, вторжение, и ничего, кроме вторжения, рассуждения о страданиях от голода, о смерти, о бомбах, об огнетушителях, спальных мешках, еврейских талонах, ядовитых газах и т. д. и т. п. Ничего из этого не способно ободрить. Наши джентльмены высказывают довольно ясные предупреждения; примером может служить следующий разговор с Яном:

Джентльмены: Мы опасаемся, что, если немцы отступят, они захватят с собой все население.

Ян: Это невозможно, у них нет поездов.

Дж.: Поезда? Вы действительно думаете, что они посадили бы гражданских в вагоны? Даже не обсуждается. На своих двоих (per pades apostolonum [41], как всегда говорит Пф.).

Ян: Я не верю ни единому слову, вы смотрите на все слишком пессимистично. Это ж какая проблема – гнать вместе с собой всех мирных жителей?

Дж.: Разве вы не слышали: Геббельс сказал, что, если им придется уйти, они захлопнут за собой двери всех оккупированных стран!

Ян: Они уже слишком много сказали.

Дж.: Как вы думаете, немцы выше этого или слишком гуманны? Вот что они думают об этом: если нам придется идти ко дну, то все, кто находится в наших лапах, пойдут ко дну вместе с нами.

Ян: Расскажите это морским пехотинцам; я просто не верю!

Дж.: Всегда одна и та же песня, никто не видит приближающуюся опасность, пока не окажется в ее центре.

Ян: Но ведь вы не знаете ничего определенно. Вы только предполагаете.

Дж.: Мы все сами через это прошли, сначала в Германии, а потом и здесь. А что происходит в России?

Ян: Не надо включать евреев. Я не думаю, что кто-то знает, что происходит в России. Англичане и русские, как и немцы, обязательно будут преувеличивать в пропагандистских целях.

Дж.: Не может быть и речи, англичане всегда говорили правду по радио. И предположим, они действительно преувеличивают новости на 10 %, факты и так достаточно плохи, ведь вы не можете отрицать, что многие миллионы миролюбивых людей были просто убиты или отравлены газом в Польше и России.

Я избавлю тебя от дальнейших примеров этих разговоров; я сама больше молчу и не обращаю внимания на все эти волнения и суету. Сейчас я достигла такой стадии, когда мне все равно, буду я жить или умру. Мир будет вращаться без меня по-прежнему; будет то, чему суждено, да и сопротивляться бесполезно.

Я полагаюсь на удачу и ничего не делаю, кроме как работаю, надеясь, что все закончится хорошо.

Твоя Анна

Вторник, 8 февраля 1944 года

Дорогая Китти!

Поскольку в данный момент я, кажется, переживаю период размышлений и позволяю своему разуму все и вся, мои мысли, естественно, обратились к браку отца и матери. Он всегда представлялся мне идеальным браком. Ни ссоры, ни сердитых лиц, совершенная гармония, и т. д. и т. п. Я кое-что знаю о прошлом отца, а чего не знаю, то додумала; у меня сложилось впечатление, что отец женился на матери, потому что считал, что она будет подходящей женой. Я должна признаться, что восхищаюсь матерью за то, как она взяла на себя роль его жены и никогда, насколько мне известно, не жаловалась и не ревновала. Любящей жене нелегко знать, что она никогда не будет первой для мужа, а мать знала это. Отец определенно восхищался отношением матери и считал, что у нее отличный характер. Зачем жениться на другой? Его идеалы были разрушены, а молодость кончилась. Какой брак получился? Никаких ссор и разногласий во мнениях – но едва ли идеальный брак. Отец уважает мать и любит ее, но не такую любовь я ожидаю для брака. Отец принимает мать такой, какая она есть, часто раздражается, но почти ничего не говорит, возможно, потому что он знает, на какие жертвы пришлось пойти матери.

Отец не всегда спрашивает ее мнения – о бизнесе, о других делах, о людях, о разных вещах. Отец не рассказывает ей всего, потому что знает, что она слишком эмоциональна, слишком критична и часто слишком предвзята. Отец не влюблен. Он целует ее так же, как целует нас. Он никогда не ставит ее в пример, потому что не может. Он смотрит на нее шутливо или насмешливо, но никогда с любовью. Возможно, великая жертва матери сделала ее резкой и неприветливой по отношению к окружающим, но это наверняка уведет ее еще дальше от пути любви, возбудит даже меньше восхищения, и однажды отец обязательно поймет, что, хотя внешне она никогда не требовала его полной любви, внутри она медленно, но верно разрушалась. Она любит его больше, чем кто-либо, и трудно представить, что на такую любовь не отвечают. Так должна ли я на самом деле больше сочувствовать матери? Должна ли я помочь ей? А отец? – Я не могу, я всегда представляю другую мать. Я просто не могу. – А как я могу иначе? Она мне ничего о себе не рассказывала, и я никогда не спрашивала ее. Что мы знаем о мыслях друг друга? Я не могу с ней говорить, я не могу с любовью смотреть в ее холодные глаза, я не могу. Никогда не могла! – Если бы у нее было хотя бы одно качество, которое должна иметь понимающая мать: мягкость, или дружелюбие, или терпение, или что-то в этом роде, – я бы продолжала попытки сблизиться с ней. Но любить этого бесчувственного человека, это насмешливое существо, становится все более и более невозможным с каждым днем.

Твоя Анна.

Суббота, 12 февраля 1944 года

Дорогая Китти!

Солнце светит, небо темно-синее, дует приятный ветерок, и я тоскую – так тоскую по всему… По разговорам, по свободе, по друзьям, по возможности побыть одной. И так давно хочу… поплакать! Я чувствую себя так, как будто сейчас лопну, и знаю, что от плача мне станет легче; но я не могу. Я все время в беспокойстве, я хожу из одной комнаты в другую, дышу в щель закрытого окна, чувствую, как бьется сердце, будто оно говорит мне: «Неужели ты не можешь наконец удовлетворить мои желания?»

Я думаю, что это весна бродит во мне, я чувствую, что весна пробуждается, я чувствую это всем своим телом и душой. Это попытка нормальной жизни, я чувствую себя совершенно сбитой с толку, не знаю, что читать, что писать, что делать, я знаю только, что тоскую…

Твоя Анна

Понедельник, 14 февраля 1944 года

Дорогая Китти!

В воскресенье вечером все, кроме меня и Пима, сидели у радио, чтобы послушать «бессмертную музыку немецких мастеров». Пф. все время возился с ручками, это раздражало Петера, да и остальных тоже. Продержавшись полчаса, Петер несколько раздраженно спросил, нельзя ли прекратить эти кручения. Пф. ответил в своей самой высокомерной манере: «Я все делаю правильно». Петер рассердился, был груб, господин ван Пельс встал на его сторону, и Пф. пришлось сдаться. Вот и все.

Причина сама по себе была весьма незначительной, но Петер, кажется, принял ее очень близко к сердцу, во всяком случае, когда я рылась в книжном шкафу на чердаке, он подошел ко мне и начал рассказывать мне всю эту историю. Я ничего об этом не знала, но Петер вскоре увидел, что нашел внимательного слушателя, и принялся за дело.

– Да, видишь ли, – сказал он, – мне нелегко что-то говорить, потому что я заранее знаю, что выйдет косноязычно. Я начинаю заикаться, краснею и искажаю то, что хочу сказать, и продолжаю до тех пор, пока не приходится прерваться, потому что я просто не могу найти слов. Вот так и вчера случилось, я хотел сказать совсем другое, но, начав, я безнадежно запутался, и это ужасно.

«Раньше у меня была дурная привычка; жаль, что сейчас ее нет: если я злился на кого-то, то я чаще всего не спорил, а работал кулаками. Я прекрасно понимаю, что этот метод не всегда подходит; и именно поэтому я восхищаюсь тобой. Ты никогда не теряешь дара речи, говоришь именно то, что хочешь сказать людям, и никогда даже немного не стесняешься.

– Я могу сказать тебе, что ты сильно ошибаешься, – ответила я. – Я обычно говорю совершенно не так, как я хотела сказать, и притом я говорю слишком много и слишком долго, и это так же плохо.

– Возможно, но у тебя есть преимущество в том, что никто не замечает, если ты смущаешься. Ты не краснеешь и не путаешься.

Я не могла не рассмеяться про себя над этой последней фразой. Тем не менее я хотела, чтобы он продолжал говорить о себе, поэтому я не рассмеялась вслух, пошла и села на подушку на полу, обняла согнутые колени и внимательно смотрела на него.

Я очень рад, что в доме есть еще кто-то, кто способен впадать в такие же приступы ярости, как и я. Я видел, что Петеру было полезно вдоволь покритиковать Пф., не опасаясь, что я наябедничаю. А что касается меня, то я была очень довольна, потому что ощутила настоящее чувство товарищества, такое, как могу сейчас только вспоминать, было у меня с подругами.

Твоя Анна

Четверг, 17 февраля 1944 года

Дорогая Китти!

Небольшой спор с Пф. имел длинный сиквел, и во всем виноват он сам.

В понедельник вечером Пф. торжествующе подошел к маме и сказал ей, что Петер спросил его этим утром, хорошо ли он спал, и добавил, что сожалеет о том, что произошло в воскресенье вечером, и что он на самом деле не имел в виду то, что сказал. После этого Пф. успокоил его, заявив, что на самом деле он тоже нормально воспринял это. Так что все снова было в полном порядке.

Мама пересказала мне этот разговор, и я втайне онемела от изумления, что Петер, так сердившийся на Пф., взял и смирился, несмотря на все его заверения.

И поэтому я не могла удержаться от разговора с Петером только ради того, чтобы он прямо сказал мне, что Пф. лжет. Видела бы ты лицо Петера, это было зрелище на вес золота, стоило сфотографировать его. Негодование по поводу лжи, ярость, неуверенность в том, что делать дальше, беспокойство и многое другое ясно сменяли друг друга на лице через короткие промежутки времени.

Мне правда немного жаль, что я так поторопилась со своим вопросом, потому что было ясно, что он не оставит все как есть. И действительно, мои подозрения подтвердились. Вечером господин В. П. и Петер страшно поскандалили с Пф., они два дня не разговаривали друг с другом, а сегодня все дело заглохло. К счастью!

На улице прекрасная погода, и со вчерашнего дня я немного оживилась. Почти каждое утро я хожу на чердак, чтобы выдуть спертый воздух из легких; с моего любимого места, с пола, я смотрю на синеву неба, на голый каштан, на ветвях которого блестят маленькие капли дождя, и на чаек, и на других птиц, скользящих по ветру и похожих на серебро, и все это так сильно трогало и волновало нас двоих, что мы не могли говорить. Он стоял, прислонившись головой к толстой балке, и я сидела. Мы вдыхали свежий воздух, выглядывали наружу, и оба чувствовали, что эти чары нельзя разрушать словами. Мы провели так долгое время, и когда ему нужно было идти рубить дрова, я знала, что он славный парень. Он поднялся по лестнице на чердак, и я пошла за ним; затем он рубил дрова примерно четверть часа, в течение которого мы все равно молчали. Я наблюдала за ним с того места, где я стояла, а он явно очень старался показать свою силу. А еще я выглянула в открытое окно, посмотрев за большую площадь Амстердама, поверх всех крыш и до самого горизонта, который был такой бледно-голубой, что его линию почти не различить.

«Пока все это еще существует, – подумала я. – И я доживу до того, чтобы увидеть это солнце, это безоблачное небо, пока это есть, я не могу быть несчастной».

Лучшее средство для тех, кто испытывает страх, чувствует себя одиноким или несчастным, – выйти на улицу, куда-нибудь, где можно побыть наедине с небом, с природой и Богом. Потому что только тогда чувствуешь, что все так и должно быть и что Бог желает видеть людей счастливыми среди простой красоты природы.

Пока это существует, а так будет всегда, я знаю, всегда будет утешение на каждое горе, какими бы ни были обстоятельства. И я твердо верю, что природа приносит утешение в любой беде.

О, кто знает, может быть, скоро я смогу разделить это всепоглощающее чувство блаженства с кем-то, кто думает об этом так же, как я.

Твоя Анна

Среда, 1 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Мои собственные дела отошли на задний план из-за кражи со взломом. Мне уже так надоели все эти грабители, но что я могу поделать, они, кажется, получают большое удовольствие, оказывая честь посещению «Гиз и Ко». Эта кража со взломом намного серьезнее, чем в июле 43-го.

Когда господин ван Пельс зашел в кабинет Кюглера, как обычно, в половине седьмого, он увидел, что стеклянная дверь и офисная дверь открыты. Удивленный этим, он прошел дальше и еще больше изумился, увидев, что двери маленькой темной комнаты тоже открыты и что в главном офисе ужасный беспорядок. «Здесь был грабитель», – тотчас же подумал он про себя и, чтобы удостовериться, сразу же спустился вниз, подергал входную дверь, потрогал замок и обнаружил, что все закрыто. «О, значит и Беп, и Петер, должно быть, проявили этим вечером большую небрежность», – решил господин В. П. Некоторое время он провел в кабинете Кюглера, затем выключил лампу и поднялся наверх, не особенно беспокоясь ни об открытых дверях, ни о беспорядке в офисе.

Этим же утром Петер рано постучал в нашу дверь и сообщил не очень приятную новость о том, что входная дверь широко открыта. Он также сказал нам, что из шкафа исчезли и проектор, и новый портфель Кюглера. Петеру велели закрыть дверь. В. Пельс рассказал нам о своих открытиях накануне вечером, и мы все ужасно заволновались.

Должно быть, у вора имелась отмычка, потому что замок не выглядел поврежденным. Должно быть, он пробрался в дом довольно рано и, закрыв за собой дверь, спрятался, когда его побеспокоил господин В. П., а уходя, бежал со своей добычей и в спешке оставил дверь открытой.

Вот загадка. У кого может быть наш ключ? Почему вор не пошел на склад? Может быть, это один из наших же кладовщиков, и не выдаст ли он нас, так как он, конечно, слышал В. П., а возможно, даже видел его?

Все очень жутко, потому что мы не знаем, а не решит ли этот самый взломщик снова навестить нас, или он был потрясен, обнаружив, что кто-то ходит по дому?

Твоя Анна

P. S. Мы были бы очень рады, если бы ты смогла отыскать для нас хорошего детектива. Первое требование, конечно, состоит в том, что на него можно положиться и он не выдаст, что мы здесь прячемся.

Твоя Анна

Вторник, 7 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Когда я думаю о своей жизни в 1942 году, она кажется мне чем-то нереальным. Та, другая, Анна жила иной жизнью, чем та, которая воспитывается в «Секретной пристройке». Дом, Рождество – все кажется таким чудесным отсюда, много друзей-мальчиков и подружек, избалованных мамой и папой, много конфет, достаточно карманных денег, чего еще желать?

Ты наверняка удивляешься, как мне удавалось общаться со всеми этими людьми, которым я нравилась в прошлом. Дело заключалось не в привлекательности, вовсе нет, это было результатом моих ответов, забавных замечаний, вопросительных взглядов и чувства юмора. Я любила флиртовать, была всего лишь кокетливой и иногда забавной. У меня имелись некоторые преимущества, которые благоприятствовали мне. Я была трудолюбивой и честной. Я никогда не отказывала тому, кто хотел у меня списать. Я всегда признавала свои ошибки и была далека от тщеславия. Но разве я в конце концов не стала бы такой, разве эта жизнь не заставила бы меня двигаться вперед? Несмотря ни на что, хорошо, что в разгар всего этого веселья мне вдруг пришлось столкнуться с реальностью, и мне понадобилось не меньше года, чтобы привыкнуть к тому, что восхищения больше не будет.

Теперь я оглядываюсь на ту Анну как на забавную, но очень поверхностную девушку, которая не имеет ничего общего с сегодняшней Анной. Петер совершенно справедливо сказал обо мне: «Всякий раз, когда я видел тебя, ты всегда была в компании двух или более мальчиков и целой группы девочек, ты всегда смеялась и всегда была в центре всего!» Что осталось от этой девочки? О, не волнуйся, я не разучилась смеяться или с легкостью отвечать. Я так же хорошо, или даже лучше, критикую людей, и я все еще умею флиртовать, если… бы я хотела. Это все не то, я хотела бы снова такой жизни на один вечер, на несколько дней или даже на неделю, жизни, которая кажется такой беззаботной и веселой. В конце этой недели я бы пришла в отчаяние и с огромной благодарностью выслушала бы любого, кто начал бы говорить о чем-то дельном.

Мне нужны не последователи, а друзья, поклонники, которые клюют не на лестную улыбку, а на дела и на характер.

Я прекрасно знаю, что круг вокруг меня был бы намного меньше. Но какое это имеет значение, пока у человека все еще есть несколько искренних друзей?

А ведь я не была вполне счастлива в 1942 году, несмотря ни на что, это было невозможно, я часто чувствовала себя покинутой, но так как весь день я пребывала в движении, я не думала об этом и развлекалась, как только могла.

Теперь я серьезно думаю о жизни и вижу, что один период моей жизни закончился навсегда; беззаботные школьные годы прошли и никогда не вернутся. Я даже не тоскую по ним; я переросла их, я не могу просто валять дурака, потому что моя серьезная сторона не дает мне этого делать.

_______

Я смотрю на свою жизнь до Нового года как бы через мощное увеличительное стекло. Солнечная домашняя жизнь, потом переезд сюда в сорок втором, внезапная перемена, ссоры, перепалки; я не могла понять это, я была застигнута врасплох, и единственный для меня способ держаться состоял в том, чтобы быть дерзкой. Первая половина 1943 года, мои приступы плача, одиночество, я медленно начала видеть все свои ошибки и недостатки, которые были велики и казались тогда гораздо большими. В течение дня я намеренно говорила обо всем, о чем в реальности совсем и не думала, старалась привлечь Пима к себе; но не могла, мне одной пришлось решать трудную задачу, заключавшуюся в том, чтобы изменить себя, прекратить вечные упреки, которые были так тягостны и доводили меня до такого ужасного уныния. Ситуация немного улучшилась во втором полугодии, я стала юной женщиной, и ко мне относились уже скорее как к взрослой. Я начала думать, писать рассказы и пришла к выводу, что остальные уже не имеют ко мне никакого отношения, они не имеют права мотать меня, как маятник часов слева направо, я хотела меняться в соответствии с моими собственными желаниями. Я поняла, что могу обходиться без мамы, полностью и совершенно, это было обидно, но другое поразило меня еще больше, когда я поняла, что даже папа никогда не станет моим доверенным лицом. Больше я никому не доверяла, кроме себя.

В начале нового года произошла вторая большая перемена, моя мечта… и с этим я обнаружила у себя безграничное стремление ко всему прекрасному и хорошему.

А вечером, когда я ложусь в постель и заканчиваю свои молитвы словами: Ich danke dir für all das Gute und Liebe und Schöne (я благодарю Тебя за все хорошее, дорогое и прекрасное (нем.). – Прим. переводчика), – я наполняюсь радостью, затем я думаю о das Gute [о хорошем. – Прим. переводчика] бегстве в подполье, о моем здоровье и всем своим существом о das Liebe (о дорогом, любимом. – Прим. переводчика), который когда-нибудь появится, о любви, о будущем, о счастье и о das Schöne (о прекрасном. – Прим. переводчика), что означает мир. О мире, природе и необыкновенной красоте всего, обо всем, что изысканно и прекрасно.

Тогда я думаю не обо всех страданиях, а о красоте, которая все еще существует. Это как раз один из тех моментов, в которых мы с мамой совершенно различны. Ее совет человеку, впадающему в меланхолию, таков: «Подумай обо всех страданиях в мире и будь благодарен за то, что у тебя их нет». Мой совет: «Иди на улицу, в поле, наслаждайся природой и солнечным светом, выйди из дома и попытайся вернуть себе счастье; подумай обо всей той красоте, которая еще живет в тебе и вокруг тебя, и будь счастлив!»

Я не понимаю, как мысль мамы может быть правильной, потому что как тебе вести себя, если ты и есть тот, кто страдает? Тогда для тебя все пропало. И, наоборот, я обнаружила, что в любой беде всегда остается какая-то красота, и если только ее поискать, то откроешь все больше и больше счастья и восстановишь равновесие. А тот, кто счастлив, сделает счастливыми и других. Тот, у кого есть мужество и вера, никогда не погибнет в несчастье.

Твоя Анна М. Франк

Воскресенье, 12 марта 1944 года

Дорогая Китти!

В последнее время я не могу усидеть на месте, бегаю вверх и вниз, а потом обратно. Мне нравится разговаривать с Петером, но я всегда боюсь надоесть. Он немного рассказал мне о прошлом, о своих родителях и о себе, хотя и вполовину недостаточно, и каждые пять минут я спрашиваю себя, почему я всегда желаю большего. Раньше он считал, что я невыносима, и я отвечала ему взаимностью, теперь я изменила свое мнение, а он тоже изменился? Я думаю, да; но все же это необязательно означает, что мы станем большими друзьями, хотя, насколько я понимаю, это сделало бы наше пребывание здесь намного более сносным. Но все же я не буду сводить себя с ума по этому поводу, я вижу его довольно часто, и нет смысла утомлять еще по его поводу и тебя, Китти, потому что я несчастна. В субботу днем я почувствовала, будто оказалась в каком-то вихре, я услышала такую кучу грустных новостей, что я пошла и легла спать на свой диван. Я хотела спать только потому, чтобы перестать думать.

Я проспала до четырех часов, потом мне пришлось идти в гостиную. Я не могла ответить на все мамины вопросы и придумать какую-нибудь маленькую выдумку, чтобы объяснить папе, почему я так долго спала. Я сослалась на «головную боль», что не было ложью, так как она была у меня… но внутри!

Обычные люди, обычные девушки, подростки, такие, как я, решат, что я немного сошла с ума от всей этой жалости к себе, да, так оно и есть, но я изливаю тебе свою душу, а потом остаток дня я показываю себя как можно более дерзкой, веселой и самоуверенной, чтобы избежать вопросов и не унижать себя.

Марго очень милая и хотела бы, чтобы я ей доверяла, но все же я не могу ей всего рассказать. Она дорога мне, она хороша и красива, но ей не хватает бесстрастности для ведения глубоких дискуссий, она воспринимает меня очень серьезно, слишком серьезно, а потом долго думает о своей странной младшей сестренке, испытующе смотрит на меня, анализирует каждое слово, которое я говорю, и все думает: «Это шутка или она действительно имеет это в виду?» Я думаю это потому, что мы целыми днями вместе, и если бы я полностью доверяла кому-то, то я вовсе бы не хотела, чтобы этот человек все время болтался рядом со мной.

Когда же я, наконец, распутаю свои мысли, когда снова обрету спокойствие и покой внутри себя?

Твоя Анна

Вторник, 14 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Возможно, тебе (хотя и не в последнюю очередь и мне) было бы интересно узнать, как мы собираемся сегодня есть. Пока внизу работает уборщица, я сижу в этот момент за клеенчатым столом В. П. Ко рту и носу я прижимаю носовой платок, пропитанный хорошими духами (купленный до того, как мы поселились здесь). Из этого ты мало что поймешь, так что давай «начнем с самого начала».

Схватили поставщиков наших продуктовых талонов, так что мы располагаем только пятью продовольственными карточками с черного рынка и без купонов и без жиров. Поскольку и Мип, и Клейман больны, а у Беп нет времени ходить по магазинам, поэтому атмосфера тоскливая и унылая, как и еда. С завтрашнего дня у нас не будет ни ломтика жира, сливочного масла или маргарина. Мы больше не сможем есть жареную картошку (для экономии хлеба) на завтрак, но вместо нее у нас есть каша, и, поскольку госпожа В. П. думает, что мы будем голодать, мы купили еще немного сливок. Наш сегодняшний ужин состоит из хаша, сделанного из листовой капусты, законсервированной в бочке. Отсюда и меры предосторожности с носовым платком! Страшно представить, как листовая капуста начинает вонять через несколько лет! Запах в комнате – это смесь испорченных слив, резких консервантов и десяти тухлых яиц. Фу! Меня тошнит от одной мысли о том, что я ем эту гадость!

Вдобавок к этому наша картошка страдает такими своеобразными болезнями, что из двух ведер pommes de terre [картофеля (франц.). – Прим. переводчика] только одно в конечном итоге оказывается на плите. Мы развлекаемся тем, что рассуждаем о всевозможных видах болезней, и мы пришли к выводу, что они варьируются от рака до оспы и кори! О да, это не шутка – скрываться на протяжении четвертого года войны. Если бы только закончилась вся эта гнилая история!

Честно говоря, я бы не особенно думала о еде, если бы жизнь была здесь более приятной. Загвоздка в том, что это однообразное существование начинает нас всех утомлять. Ниже приведены взгляды пятерых взрослых на нынешнюю ситуацию (в кои-то веки я придерживаюсь правила, согласно которому дети не должны иметь своего мнения).

Госпожа ван Пельс

Работа королевы кухни давно потеряла свою привлекательность. Скучно сидеть и ничего не делать. Так что я снова возвращаюсь к кулинарии, но при этом не могу не пожаловаться: «Без жиров невозможно готовить, и от всех этих неприятных запахов меня тошнит. За свои услуги я не получаю ничего, кроме неблагодарности и грубых замечаний, я всегда белая ворона, всегда виновата». Кроме того, по моему мнению, в войне очень мало подвижек, в конце концов немцы все равно победят. Я боюсь, что мы будем голодать, и если у меня плохое настроение, я всех ругаю.

Господин ван Пельс

Мне приходится курить, курить и курить, а потом еда, политическая ситуация и перепады настроения Керли вроде не так уж и плохи. Керли – любимая жена.

Если мне нечего курить, то я заболеваю, тогда мне нужно есть мясо, а значит, наша жизнь значительно ухудшается, ничего хорошего, и за этим обязательно последует страшный скандал. Моя Керли – ужасно глупый человек.

Госпожа Франк

Еда не имеет особого значения, но я бы сейчас с удовольствием съела кусочек ржаного хлеба, я ужасно голодна. На месте госпожи В. П. я бы давно прекратила бесконечное курение господина В. П. Но сейчас и мне обязательно нужно закурить, а то голова кружится.

В. П. – ужасные люди; англичане делают много ошибок, но война продолжается. Мне следует болтать и радоваться, что я не в Польше.

Господин Франк

Все в порядке, мне ничего не нужно. Успокойтесь, у нас достаточно времени. Дай мне картошки, и тогда я буду держать рот на замке. Отложи немного моего пайка для Беп. Политическая ситуация очень многообещающая, я крайний оптимист!

Господин Пфеффер

Мне нужно получить задание на сегодня, все следует закончить вовремя. Политическая ситуация outschtänding [из ряда вон выходящая (смесь нем. и англ.). – Прим. переводчика], и eempossible [вполне возможно (смесь нем. и англ.). – Прим. переводчика], что нас поймают. Я, я, я…!

Твоя Анна

Четверг, 23 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Сейчас дела идут более-менее нормально. Наши добытчики купонов снова вышли из тюрьмы, слава богу!

Мип вернулась вчера; сегодня ее мужу пришлось остаться в постели. Лихорадка и температура, известные симптомы гриппа. Беп лучше, хотя кашель у нее все еще есть; Клейману придется еще долго сидеть дома.

Вчера недалеко отсюда разбился пилот [42]; пассажиры успели вовремя выпрыгнуть с парашютом. Самолет врезался в школу, но в это время там не было детей. В результате возник небольшой пожар и два человека погибли. Немцы страшно стреляли по летчикам, когда они падали. Жители Амстердама, видевшие это, чуть не взорвались от ярости и негодования по причине проявления трусости в таком поступке. Мы – я говорю о дамах – чуть из кожи не выпрыгнули, брр, я совершенно ненавижу стрельбу разрывными патронами.

Я теперь часто после ужина поднимаюсь наверх и дышу свежим вечерним воздухом в комнате Петера. В темной комнате можно говорить гораздо свободнее, чем когда солнце щекочет тебе лицо. Мне нравится находиться там, сидя на стуле рядом с ним и глядя наружу. В. П. и Пф. делают совершенно ничтожные замечания, когда я исчезаю в его комнате. «Второй дом Анны», как они ее называют, или говорят: «Может ли джентльмен принимать молодых девушек в полумраке?» Петер проявляет удивительное остроумие в ответ на эти юмористические выходки. Если на то пошло, моя мама тоже проявляет некоторое любопытство и спросила бы, о чем мы говорим, если бы она втайне не боялась быть оскорбленной. Петер говорит, что это не что иное, как зависть со стороны взрослых, потому что мы молоды и не обращаем особого внимания на их злобность. Иногда он приходит и сам забирает меня снизу, но это тоже неловко, потому что он становится просто алым, несмотря на все предосторожности, и едва выдавливает слова изо рта; как хорошо, что я не краснею, должно быть, это очень неприятное ощущение. Я также нахожу очень неприятным, что Марго приходится сидеть внизу одной, а я наслаждаюсь хорошей компанией наверху. Но что я могу поделать, я бы предпочитала, чтобы она поднималась со мной наверх, но тогда она была бы просто третьим лишним, более или менее лишним человеком.

Я много слышу со всех сторон о внезапной дружбе и действительно не думаю о том, насколько часто за столом говорят о свадьбе в «Секретной пристройке», если война продлится еще пять лет. Насколько мы действительно обращаем внимание на всю эту родительскую болтовню? Во всяком случае, не так уж много, это все ерунда. Неужели мои родители тоже забыли свою молодость? По крайней мере, нас вроде бы воспринимают серьезно, если мы шутим и смеемся над собой, когда мы серьезны.

Твоя Анна

Четверг, 16 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Фу!.. О боже, о боже – на мгновение освободилась от мрачных сцен! Сегодня я ничего не слышу, но если что-то произойдет, то мы окажемся в затруднении… если он или она заболеют, и мы будем полностью изолированы, то если… enfin [в конечном итоге (франц.). – Прим. переводчика] я надеюсь, ты знаешь остальное, по крайней мере, я предполагаю, что к этому времени ты уже достаточно хорошо знаешь жителей «Секретной пристройки», чтобы догадаться о тенденции их бесед.

Причина всех этих «если», «если», в том, что господина Кюглера вызывают через шесть дней на земляные работы. У Беп простуда, и ей, вероятно, завтра придется остаться дома. Мип еще не полностью оправилась от гриппа, а у Клеймана было такое сильное желудочное кровотечение, что он потерял сознание. Как печально для нас!

Мы считаем, что Кюглеру первым делом следует найти надежного врача, получить соответствующий сертификат и представить его в ратушу в Хилверсюме. У работников склада завтра выходной, так что Беп будет одна в офисе. Если (еще одно «если») Беп останется дома, то дверь будет заперта и нам придется вести себя тихо, как мыши, чтобы нас не услышали люди из «Кег», а Ян придет в гости к покинутым в час дня на полчаса и будет играть роль смотрителя зоопарка некоторым образом. Сегодня днем Ян впервые за долгое время рассказывал нам что-то о большом мире. Жаль, что ты не видела, как мы, ввосьмером, собрались вокруг него; это выглядело точно так же, как картинка из Гримм: бабушка рассказывает историю. – Он без умолку говорил со своей благодарной аудиторией, конечно, в первую очередь о еде. Ему готовит госпожа Пф., одна из знакомых Мип. Этой даме с большим трудом удалось купить у овощника три морковки. Позавчера у Яна была морковь с зеленым горошком, вчера ему пришлось доедать остатки, сегодня он готовит кабачки, а завтра будет хаш, который приготовят из оставшейся моркови.

Мы спросили о докторе для Мип.

– Доктор? – переспросил Ян. – Не упоминайте этого доктора, я звонил ему сегодня утром, поговорил с его помощником по телефону и попросил рецепт от гриппа, он ответил, что я могу получить рецепт в любое время с восьми до девяти утра. Если у вас очень серьезный грипп, врач сам подходит к телефону и просит высунуть язык и сказать: «А-а-а». Я прекрасно слышу, что у вас воспалено горло. Я выпишу вам рецепт на заказ в аптеке. До свидания.

Вот и все. Прекрасная практика, которая работает только по телефону. Но я не хочу критиковать врачей; ведь у человека всего две руки, а в наше время так много больных и с ними приходится иметь дело очень малому количеству врачей. Тем не менее мы не могли не рассмеяться, когда Ян повторил в разговоре с нами телефонный звонок. Я могу только представить, как сейчас выглядит приемная врача. Там уже смотрят свысока не на бедных пациентов по страховке, а на людей с легкими недомоганиями, и думают: «Привет, а вы что здесь делаете, в конец очереди, пожалуйста; сначала неотложные случаи!»

Твоя Анна

Пятница, 17 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Все снова в порядке. Суд освободил Кюглера от земляных работ. Беп как следует отругала свой нос и категорически запретила ему мешать ей сегодня. Вздох облегчения пронесся по всей «Секретной пристройке»!

Твоя Анна

Понедельник, 27 марта 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Одну очень большую главу нашей тайной истории на самом деле следовало посвятить политике, но поскольку эта тема меня лично не очень интересует, я предпочитала опускать ее. Так что на этот раз все свое сегодняшнее письмо посвящу политике. Само собой разумеется, что существует очень много разных мнений по этому вопросу, и тем более логично, что он должен быть излюбленной темой для обсуждения в столь сложные времена, но – как же глупо, что из-за этого столько ссор! Пусть они предполагают, смеются, ругаются и ворчат, пусть делают что хотят, лишь бы варились в собственном соку и не ссорились, потому что последствия обычно неприятны. Люди извне приносят много новостей, которые не соответствуют действительности; впрочем, пока что нам не врет наш радиоприемник. Ян, Мип, Клейман, Беп и Кюглер – все пребывают в своих политических настроениях, Ян меньше всех.

Политические настроения здесь, в «Секретной пристройке», всегда примерно одинаковы. Во время бесчисленных споров по поводу вторжения, воздушных налетов, речей и т. д. и т. п., всегда слышны бесчисленные крики о том, что это невозможно, Um Gottes Willen (Ради бога (нем.). – Прим. переводчика), если они собираются начать сейчас, то сколько это продлится. Это будет великолепно, первый класс, хорошо!

Есть оптимисты и пессимисты, и прежде всего давайте не будем забывать реалистов, которые высказывают свое мнение с неутомимой энергией и, как и во всем остальном, каждый думает, что он прав. Одну леди раздражает, что ее супруг так безмерно верит в британцев, а некий джентльмен нападает на свою леди из-за ее дразнящих и пренебрежительных замечаний о его любимом народе!

С утра до поздней ночи, и самое замечательное, что они, кажется, никогда не устают от этого. Я открыла нечто – эффект этой темы колоссальный, это как уколоть кого-то булавкой и ждать, чтобы посмотреть, как он запрыгает. Вот именно так я и делаю: начинаю с политики, один вопрос, одно слово, одно предложение, и они сразу отключаются!

–

Будто недостаточно сводок новостей немецкого вермахта и английской Би-би-си, они недавно начали «специальные объявления о воздушной тревоге». Одним словом, великолепно, но обратная сторона медали тоже часто разочаровывает. Британцы делают непрерывный бизнес на воздушных ударах, но изюминка в том, что немцы делают бизнес на лжи!

Поэтому радио включают в восемь часов утра (если не раньше) и его слушают вообще весь день до девяти, десяти и часто до одиннадцати часов вечера.

Это, безусловно, признак того, что взрослые обладают бесконечным терпением и мозгами с довольно ограниченной способностью впитывания (точнее, некоторые из них обладают, потому что я не хочу никого обижать), одного-двух выпусков новостей в день было бы вполне достаточно! Но, старые гуси, ну, я все сказала!

«Арбайтер-программ», Радио «Оранж», Франк Филипс или Ее Величество Королева Вильгельмина, все по очереди, и у них всегда внимательные слушатели, если они не едят и не спят, то сидят вокруг радио, обсуждая еду, сон и политику. Фу! Как же скучно, и надо сильно потрудиться, чтобы самой не стать тупой старой вешалкой. Политика не может причинить большего вреда старикам!

Я должна упомянуть об одном блестящем исключении: речь нашего любимого Уинстона Черчилля просто идеальна.

Девять часов вечера в воскресенье. Заварочный чайник, накрытый чехлом, стоит на столе, и входят гости. Пф. рядом с радио слева, господин В. П. перед ним вместе с Петером. Мама рядом с господином В. П., а госпожа В. П. за ним, Марго и я еще дальше, Пим за столом. Понимаю, что не очень ясно описала, как мы сидим, но, в конце концов, это не имеет большого значения. Джентльмены курят трубки, глаза Петера закрыты от напряжения, на маме надета длинная темная ночная рубашка, госпожа В. П. дрожит из-за самолетов, которые, не обращая внимания на речь, летят себе к Эссену, папа попивает чай, мы с Марго по-сестрински соединены спящим Муши, монополизировавшим наши колени. Волосы Марго закручены на бигуди, я в ночной рубашке, слишком маленькой, слишком узкой и слишком короткой.

Все и на сей раз выглядит так интимно, уютно, умиротворенно, но я с нетерпением и ужасом жду последствий.

Они тоже едва могут ждать, топая ногами, так им не терпится узнать, будет ли очередной скандал. Брр, брр, как кошка, выманивающая мышь из своей норы, они подстрекают друг друга к раздорам и ссорам.

Твоя Анна

Среда, 29 марта 1944 года

Дорогая Китти!

Болкестейн, член парламента, выступал в голландских новостях из Лондона, и он сказал, что после войны нужно собрать коллекцию дневников и писем. Конечно, все тут же бросились к моему дневнику.

Только представь себе, как было бы интересно, если бы я опубликовала роман о «Секретной пристройке». Одного названия было бы достаточно, чтобы люди подумали, что это детектив. А если серьезно, то было бы очень смешно через десять лет после войны, если бы мы, евреи, рассказали, как мы жили, что ели и о чем говорили здесь. Хоть я и много тебе рассказываю, но ты все равно очень мало знаешь о нашей жизни.

Как боятся дамы во время авианалетов. Например, в воскресенье, когда 350 британских самолетов сбросили на Эймейден полмиллиона килограммов бомб [43], дома дрожали, как пучок травы на ветру, и кто знает, сколько сейчас бушует эпидемий. Тебе ничего не известно обо всех этих вещах, и мне пришлось бы писать целый день, если бы я решила рассказать тебе все подробно. Людям приходится выстраиваться в очередь за овощами и другими вещами; врачи не могут посещать больных, потому что если они на мгновение отвернутся от своих машин, их украдут; грабежи и кражи в таком изобилии, что диву даешься, что случилось с голландцами, что они вдруг стали такими ворами. Маленькие дети восьми и одиннадцати лет бьют окна в домах людей и воруют все, до чего они могут дотянуться. Никто не решится оставить свой дом пустым даже на пять минут, потому что если ты уйдешь, твои вещи тоже исчезнут. Каждый (именно каждый) день в газетах появляются объявления с предложением вознаграждения за возврат утраченного имущества, пишущих машинок, персидских ковров, электрических часов, тканей и т. д. Электрические часы с улиц убрали, телефоны-автоматы разобраны до последнего винтика.

Моральное состояние у населения не может быть хорошим, все голодны, недельных пайков не хватит на два дня, если не считать заменитель кофе. Вторжение грядет уже давно, и мужчины должны ехать в Германию, дети больны или недоедают, все одеты в старую одежду и старую обувь.

Новая подошва стоит на черном рынке 7,50 флорина, к тому же вряд ли кто-то из сапожников примет обувь в ремонт, а если кто-то примет, то вам придется ждать четыре месяца, в течение которых обувь часто пропадает.

Среди всего этого есть одна хорошая вещь: по мере того как еда становится все хуже, а меры по отношению к народу более суровыми, саботаж против властей неуклонно возрастает. Люди в продовольственных конторах, полиция, чиновники – все они либо работают со своими согражданами, либо помогают им, или на них донесут и отправят в тюрьму. К счастью, лишь небольшой процент голландцев не на той стороне.

Твоя Анна

Пятница, 31 марта 1944 года [44]

Дорогая Китти!

Подумать только, все еще довольно холодно, а у большинства людей уже около месяца нет угля – неприятно, правда!

В целом общественное мнение по поводу русского фронта снова оптимистичное, потому что это здорово! Ты знаешь, я мало пишу о политике, но должна тебе рассказать, где они сейчас; они прямо рядом с польской границей и достигли Прута около Румынии. Они подошли к Одессе, они окружили Тарнополь и т. д. и т. п. Здесь каждый вечер ждут нового коммюнике от Сталина. В Москве дали столько залпов, чтобы отпраздновать свои победы, что город, должно быть, грохочет и трясется почти каждый день – может, им весело притворяться, будто война снова близко, рядом, или они не знают другого способа показать свою радость, я не знаю!

Венгрия оккупирована немецкими войсками. Там еще один миллион евреев, теперь и они получат! У нас не происходит ничего особенного. Сегодня был день рождения господина В. Пельса, он получил две маленькие пачки табака, достаточно кофе, чтобы хватило на чашку, которую сумела сохранить его жена, лимонный пунш от Кюглера, сардины от Мип, одеколон от нас, две ветки сирени и несколько тюльпанов. И я чуть не забыла о смородиново-малиновом пироге, немного липком из-за плохой муки и отсутствия масла, но все равно приятном.

Сейчас болтовня о нас с Петером немного утихла, он зайдет за мной сегодня вечером, мило с его стороны, не правда ли, потому что ему очень скучно одному! Мы очень хорошие друзья, много бываем вместе и обсуждаем все мыслимые темы. Ужасно приятно не контролировать себя, как приходилось бы делать с другими мальчиками всякий раз, когда мы ступаем на шаткую почву. Мы говорили, например, о крови, и через эту тему мы начали говорить о менструации и т. д.

Он думает, что мы, женщины, довольно крепкие, раз мы можем выдержать потерю одного-двух литров крови. Он также думает, что я тоже крепкая. Интересно почему?

Мы собираемся пойти и поесть, моя жизнь здесь улучшилась, значительно улучшилась.

Бог не оставляет меня и не оставит, твою Анну М. Франк.

Суббота, 1 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

А между тем все равно так трудно; я думаю, ты догадываешься, что я имею в виду, не так ли? Я так страстно желаю от него поцелуя, поцелуя, которого все нет и нет. Интересно, все это время он еще относится ко мне как к другу, разве я не что-то большее?

Ты знаешь, и я знаю, что я сильная, что я могу нести большую часть своего бремени в одиночку, я не привыкла делиться бедами с кем-либо, я никогда не цеплялась за мать, а теперь я бы так хотела однажды положить голову «ему» на плечо и просто сидеть так.

Я не могу, просто не могу забыть тот сон о щеке Петера, когда все было хорошо, так хорошо! Разве он тоже не жаждет этого? Может быть, он просто слишком застенчив, чтобы признаться в любви? Почему он хочет, чтобы я так часто была с ним? О, ну почему он не говорит?

Лучше я остановлюсь, мне следует молчать, я останусь сильной, и нужно еще немного терпения, но – и это самое скверное – выглядит так, будто я бегаю за ним; именно я всегда иду наверх, а не он ко мне. Но это же только из-за комнат, и он, конечно, понимает проблему. О да, он и еще кое-что поймет.

Твоя Анна М. Франк

Понедельник, 3 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Вопреки своей привычке, я на этот раз напишу более подробно о еде, потому что она стала очень трудным и важным делом не только здесь, в «Секретной пристройке», но и во всей Голландии, и во всей Европе, и даже за ее пределами.

За двадцать один месяц, проведенный здесь, мы пережили немало «пищевых циклов» – минуту, и ты поймешь, что это значит. Когда я говорю о «пищевых циклах», я имею в виду периоды, когда человеку нечего есть, кроме одного определенного блюда или вида овощей. В течение долгого времени у нас не было ничего, кроме цикорного салата, изо дня в день, цикорий с сахарным песком, цикорий без песка, тушенка с цикорием, вареный или en casserole [на сковороде (франц.). – Прим. переводчика]; потом был шпинат, а за ним кольраби, козлобородник, огурцы, помидоры, квашеная капуста и т. д. и т. п.

Например, есть каждый день много квашеной капусты на обед и ужин на самом деле неприятно, но вы делаете это, если голодны. Однако сейчас у нас самый восхитительный период, потому что у нас вообще нет никакой зелени. Наше недельное меню на ужин состоит из фасоли, горохового супа, картофеля с клецками, картофельного чолнта [традиционное еврейское субботнее горячее блюдо из мяса, овощей, крупы и фасоли. – Прим. переводчика] и, милостью Божией, изредка из ботвы репы или гнилой моркови, а затем снова фасоли. Мы едим картошку в каждый прием пищи, начиная с завтрака из-за нехватки хлеба, но она в этот момент еще немного теплая. Мы варим суп из фасоли или турецких бобов, картофеля, супа-жюльена в пакетах, густого куриного супа в пакетах, фасоли в пакетах.

Все содержит бобы, про хлеб я даже не говорю!

Вечером у нас всегда картошка с заменителем подливы и – слава богу, пока еще достаем – салат из свеклы. Я должна рассказать тебе о клецках, которые мы делаем из государственной муки, воды и дрожжей. Они такие липкие и жесткие, ложатся в желудок, как камни, – ах, ладно!

Самым большим развлечением на каждой неделе является кусочек ливерной колбасы и варенье на сухариках. Но мы все равно живы и даже довольно часто наслаждаемся разными вещами!

Твоя Анна М. Франк

Поскольку ты никогда не была на войне, Китти, и, несмотря на все мои письма, очень мало знаешь о жизни в подполье, просто ради интереса расскажу тебе о первом желании каждого человека, когда мы снова выйдем на улицу.

Марго и господин ван Пельс больше всего на свете жаждут горячей ванны, наполненной до краев, и хотят сидеть в ней полчаса. Госпожа В. П. больше всего хочет пойти и сразу же съесть пирожные с кремом, Пф. не думает ни о чем, кроме как о встрече со своей Шарлоттой; мама – о своей чашке кофе; папа собирается навестить Воскуйлов; Петер – сходить в центр и в кинотеатр, а я бы посчитала это таким блаженством, что не знала бы, с чего начать!

Твоя Анна

Среда, 5 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Я уже давно не имею ни малейшего представления о том, ради чего я работаю, конец войны так ужасно далеко, так нереален, как красивая сказка. Если война не закончится к сентябрю, я больше не пойду в школу, потому что я не хочу отставать на два года. Петер заполнял мои дни – ничего, кроме Петера, сны и мысли до субботней ночи, когда я почувствовала себя такой несчастной; о, это было ужасно. Все время, пока я была с Петером, я сдерживала слезы, потом безумно смеялась с В. П. над лимонным пуншем, была весела и взволнованна, но в тот момент, когда я осталась одна, я поняла, что мне придется горько рыдать. Итак, надев ночную рубашку, я перестала себя контролировать и соскользнула на пол, сначала я долго молилась, очень сосредоточенно, потом я плакала, положив голову на руки, подогнув под себя колени и свернувшись на голом полу. Сильно всхлипнув один раз, я вернулась на землю, и я подавила слезы, потому что не хотела, чтобы меня услышали в соседней комнате.

Тогда я попыталась набраться смелости. Я могла только повторять: я должна, я должна, я должна… Совершенно задеревенев от неестественного положения, я прислонилась к краю кровати и пыталась бороться с собой, пока снова не забралась в постель незадолго до половины одиннадцатого. Все кончено!

А теперь все кончено, надо работать, чтобы не быть дурой, чтобы стать журналистом, потому что я этого хочу! Я знаю, что умею писать, два моих рассказа очень неплохи, мои описания «Секретной пристройки» юмористичны, мой дневник много о чем говорит, но – есть ли у меня настоящий талант, еще предстоит увидеть.

«Сон Евы» – моя лучшая сказка, и самое странное в ней то, что я не знаю, откуда она взялась. В «Жизни Кэди» тоже много хорошего, но в целом это ничто!

Я лучший и самый острый критик своей работы, я сама хорошо знаю, что хорошо, а что нехорошо написано. Тот, кто не пишет, не знает, как это прекрасно; раньше я оплакивала тот факт, что я совсем не умею рисовать, но теперь я более чем счастлива, что я умею хотя бы писать.

А если у меня нет никакого таланта к написанию книг или газетных статей, ну, значит, я всегда могу писать для себя. Но я хочу продолжать; я не могу себе представить, что мне придется вести такую же жизнь, как у мамы, и госпожи В. П. и у всех женщин, которые делают свою работу, а потом забывают, что им нужно что-то, кроме мужа и детей, что-то, чему я могу себя посвятить!

Я могу избавиться от всего, если пишу; мои печали исчезают, мое мужество возрождается! Но, вот важный вопрос, смогу ли я когда-нибудь написать что-нибудь великое, стану ли я когда-нибудь журналистом или писателем? Я на это надеюсь, о, я очень на это надеюсь, потому что я могу все вернуть, когда пишу, свои мысли, свои идеалы и свои фантазии. Я уже целую вечность не работала над «Жизнью Кэди»; мне кажется, я точно знаю, как продолжать, но почему-то не получается описать это пером. Возможно, я никогда не закончу ее, она может попасть в корзину для бумаг или в огонь. Ужасная мысль, но потом я думаю о себе, как в возрасте четырнадцати лет, имея такой небольшой опыт, ты можешь писать о философии? Итак, я продолжаю, снова преисполнившись храбростью; думаю, у меня получится, потому что я хочу писать!

Твоя Анна М. Франк

Четверг, 6 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Ты спрашивала меня, каковы мои хобби и интересы, поэтому я хочу ответить, но предупреждаю тебя, что их куча, так что не пугайся!

Прежде всего писательство, но вряд ли это можно считать хобби.

Номер два: родословные. Я ищу родословные французских, немецких, испанских, английских, австрийских, русских, норвежских и голландских королевских семей во всех газетах, книгах и брошюрах, которые могу найти. Я добилась больших успехов со многими из них, так как уже давно делаю выписки из всех биографий и книг по истории, которые я читала; я даже копирую многие отрывки из истории.

Третье мое увлечение – история, для изучения которой папа уже купил мне много книг. Я с нетерпением жду того дня, когда смогу просмотреть книги в публичной библиотеке.

Номер четыре – греческая и римская мифология. У меня есть разные книги и об этом. Я могу одним духом выпалить 9 муз или 7 возлюбленных Зевса. Я наизусть знаю жен Геракла и т. д. и т. п.

Другие хобби – кинозвезды и семейные фотографии. Без ума от книг и чтения. Имею большую склонность к истории искусства, поэтам и художникам. Возможно, позже я займусь музыкантами. Я испытываю сильную ненависть к алгебре, геометрии и цифрам. Мне нравятся все остальные школьные предметы, но больше всего история!

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 11 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

У меня голова кругом, честно, не знаю с чего начать. Четверг (последний раз, когда я писала тебе) прошел нормально, в пятницу была Страстная пятница, и мы играли в настольную игру, в субботу днем тоже. Эти дни прошли быстро. В субботу утром все были в сборе, около двух часов где-то началась интенсивная стрельба, автоматная, как сказали мужчины, кроме этого, все было тихо.

В воскресенье днем, по моему приглашению, Петер пришел ко мне в комнату в половине пятого; в четверть шестого мы пошли на передний чердак, где оставались до шести часов. По радио шел прекрасный концерт Моцарта с шести часов до четверти восьмого. Мне понравилось все, но особенно kleine Nachtmusik («Маленькая ночная серенада»). Я едва могу слушать в комнате, потому что у меня всегда где-то внутри возникает волнение, когда я слышу прекрасную музыку.

В воскресенье вечером Петер не мог принять ванну, потому что ванна стояла на кухне внизу, полная белья. Поэтому в восемь часов мы вместе пошли на передний чердак и, чтобы сидеть удобно, я прихватила с собой единственную диванную подушку, до которой смогла дотянуться. Мы устроились на упаковочном ящике. И наволочка, и сама подушка были очень узкими, поэтому мы сидели абсолютно сплющенные, прижатые к другим ящикам; Муши тоже составил нам компанию, так что мы сидели не без присмотра. Внезапно, без четверти девять, нам свистнул господин В. П. и спросил, нет ли у нас одной из подушек господина Пф. Мы оба вскочили и спустились вниз с подушкой, котом и В. П. Из-за этой подушки возникло много неприятностей, Пф. был раздражен, потому что я взяла диванную подушку, которую он использовал вместо подушки, и он испугался, что в ней могут быть блохи, и устроил большой переполох из-за своей любимой подушки! Мы с Петером подложили ему в кровать две жесткие щетки в отместку за его гадость, но надо было позже появиться снова, потому что он все еще пользовался комнатой.

Мы ужасно смеялись над этой маленькой интерлюдией!

Вечер воскресенья, 9 апреля 1944 года

Но наше веселье длилось недолго; в половине девятого Петер тихонько постучал в дверь и спросил папу, не может ли он подняться наверх и помочь ему с трудным английским предложением. «Это фальшивка, – сказала я Марго. – Любому ясно, судя по голосам мужчин, это взлом!» И я была права, кто-то как раз собирался проникнуть на склад. Папа, В. П. и Петер оказались внизу в мгновение ока, Марго, мама, госпожа В. П. и я остались наверху и ждали.

Четырем напуганным женщинам просто необходимо поговорить, потому мы и говорили, пока не услышали снизу хлопок. Затем наступила тишина, часы пробили без четверти десять. Краска сошла с наших лиц, но мы все равно молчали, хотя и боялись. Где наши мужчины? Что это был за хлопок? Будут ли они бороться с грабителями? Никто не знал, что думать, мы просто ждали.

Десять часов, шаги на лестнице, вошел папа, бледный и нервный, за ним господин В. П. «Выключайте свет, ползите наверх, в доме сейчас будет полиция!» Пугаться было некогда: свет выключили, я быстро схватила жакет, и мы забрались наверх. «Что произошло? Быстро расскажите нам!» Рассказать нам было некому, мужчины снова скрылись внизу.

Они снова появились лишь в десять минут одиннадцатого; двое караулили у открытого окна Петера, дверь на лестничную площадку была закрыта, качающийся шкаф закрыт. Мы обернули ночник майкой, и после этого они рассказали нам:

«Петер услышал два громких хлопка на лестничной площадке, сбежал вниз и увидел, что там лежит большая доска от левой половины двери. Он бросился наверх, предупредил «ополчение» семьи, и четверо спустились вниз. Когда они вошли на склад, грабители были заняты воровством, без дальнейших раздумий В. П. крикнул: «Полиция!», сделал несколько поспешных шагов вперед, и грабители скрылись. Чтобы полиция не заметила дыру, к ней приставили доску, но весьма сильный удар извне сбросил ее на пол. Мужчины опешили от такой наглости, и В. П., и Петер почувствовали, как в них нарастает ярость, В. П. ударил по полу топором, и все снова затихло. Доску еще раз приставили к дыре, снова волнение, какая-то супружеская пара снаружи зажгла яркий фонарь и посветила внутрь склада. «Черт!» – пробормотал один из мужчин, и теперь они перестали играть роль полицейских и стали грабителями.

Они вчетвером помчались наверх, Пф. и В. П. схватили книги первого, Петер отворил двери и окна кухни и личного кабинета, они швырнули телефон на пол и нагрузили корыто, а затем вчетвером скрылись за вращающимся шкафом.

Конец первой части.

–

Супружеская пара с фонарем скорее всего предупредит полицию: это был вечер воскресенья, Пасхального воскресенья, в Пасхальный понедельник в офисе никого не было, так что никто из нас не мог сдвинуться с места до утра вторника. Представь, каково это ожидать в таком страхе две ночи и день! Никто не мог ничего предложить, поэтому мы просто сидели в кромешной тьме, потому что госпожа В. П. в испуге нечаянно сразу же выключила лампу; говорили шепотом, и при каждом скрипе слышалось: «Ш-ш, ш-ш!»

Половина одиннадцатого, одиннадцать, но ни звука; папа и В. П. приходили к нам по очереди. Затем, в четверть двенадцатого, суета и шум внизу. Было слышно, как все дышат, но никто не шевелился. Шаги в доме, в кабинете, на кухне, потом… на нашем этаже уже и ничьего дыхания не было слышно, только стучали восемь сердец, шаги на нашей лестнице, потом стук качающегося шкафа. Этот момент неописуем:

«А вот теперь мы пропали!» – сказала я и уже видела, как гестапо уводит всех нас пятнадцать [Почему пятнадцать? Неизвестно, возможно, Анна имеет в виду всех, кто прятался и кто знал о беглецах. – Прим. переводчика] прямо в эту ночь.

Два раза постучали в шкаф, потом упала консервная банка, шаги начали удаляться, пока что мы были спасены! Казалось, дрожь передается от одного к другому, я слышала стук чьих-то зубов, никто не говорил ни слова, и так мы просидели до половины двенадцатого.

Больше в доме не слышалось ни звука, но на нашей лестничной площадке, прямо перед шкафом, горел свет. Может быть, потому, что это наш секретный шкаф? Возможно, полиция забыла про свет? Кто-нибудь вернется, чтобы выключить его? Слышались голоса, но в доме больше никого не было, возможно, кто-то стоял на страже снаружи.

Затем мы сделали три вещи: мы снова обсудили то, что, как мы предполагали, произошло, мы дрожали от страха, и номер 3, нам нужно было в туалет. Ведра находились на чердаке, так что пришлось обойтись жестяным мусорным баком Петера. В. П. сходил первым, потом сходил папа, а мама была слишком застенчива, чтобы делать это у всех на глазах. Папа принес корзину для бумаг в комнату, где Марго, госпожа В. П. и я с радостью ею воспользовались, наконец мама решила сделать то же самое. Просили бумагу – к счастью, она была у меня в кармане! От бака жутко пахло, все делалось очень тихо, мы устали, было двенадцать часов. – Тогда ложитесь на пол и спите! Нам с Марго дали по подушке и по одеялу. Марго легла прямо возле шкафа, а я между ножками стола, запах с пола ощущался не так сильно, но все же госпожа В. П. тихонько принесла немного хлора и в качестве второй меры еще и накрыла горшок кухонным полотенцем. Разговоры, шепот, страх, вонь, метеоризм и всегда кто-то сидит на горшке, попробуй заснуть. Однако к половине третьего я так устала, что отключилась до половины четвертого. Я проснулась, когда госпожа В. П. положила голову мне на ноги.

– Ради бога, дайте мне что-нибудь одеться! – попросила я. Мне что-то дали, но не спрашивай что – пару шерстяных панталон поверх пижамы, красный джемпер и черную юбку, белые носки и дырявые спортивные гольфы. Затем госпожа В. П. села в кресло, пришел ее муж и лег на мои ноги. Я пролежала в раздумьях до половины четвертого, все время дрожа, что не давало В. П. спать, я готовилась к возвращению полиции, «тогда нам придется сказать, что мы скрывались, а если они хорошие голландцы, то все в порядке, а если НСД [члены национал-социалистического движения в Голландии. – Прим. переводчика], тогда придется откупаться!»

– В таком случае уничтожьте радио! – вздохнула госпожа В. П.

– Да, в печке! – отозвался ее муж. – Если они найдут нас, то пусть тогда найдут и радио!

– Тогда они найдут дневник Анны, – подхватил папа!

– Надо сжечь, – предложил самый испуганный член партии.

Это, а также когда полиция постучала в дверь шкафа были худшими моментами для меня; только не мой дневник, если уничтожат мой дневник, то и меня вместе с ним! Но, к счастью, папа не ответил! Нет никакого смысла пересказывать все разговоры, которые я помню до сих пор, ведь сказано было так много, что я утешала госпожу В. П., которая очень сильно боялась. Мы говорили о побеге и допросе в гестапо, о звонках и о храбрости.

– Нам просто нужно вести себя как солдаты, госпожа В. П. Если сейчас все кончено, то пострадаем за королеву и страну, за свободу, правду и право, как раз за то, о чем нам постоянно твердят голландские новости из Англии. Единственное, что действительно ужасно, так это то, что мы втянем в неприятности и многих других людей!

Через час господин В. П. снова поменялся местами с женой, а папа подошел и сел рядом со мной. Мужчины курили без остановки, то и дело глубоко вздыхали, потом кто-то шел на горшок, и все начиналось сначала.

Четыре часа, пять часов, половина шестого. Потом я пошла и села рядом с Петером и слушала, мы так сидели близко друг против друга, что мы могли чувствовать дрожь тел друг друга; время от времени мы перебрасывались парой слов и внимательно слушали.

Внутри подняли шторы затемнения и записали все моменты, которые хотели сообщить Клейману по телефону. Потому что они намеревались в семь часов позвонить Клейману и попросить его прислать кого-нибудь посмотреть. Риск того, что полицейские, дежурящие у дверей или на складе, могут услышать телефон, был очень велик, но риск того, что полиция могла вернуться, был еще больше.

Несмотря на то что я прилагаю памятную записку, я еще раз повторю ее для ясности:

Вломились грабители: полиция осмотрела дом до качающегося книжного шкафа; но не дальше.

Грабителей, очевидно, спугнули, они взломали дверь на складе и скрылись через сад. Главный вход заперт, Кюглер, должно быть, использовал вторую дверь, когда уходил.

(Вот откуда у Петера палки!)

Пишущая машинка и арифмометр находятся в безопасности в черном ящике в личном кабинете.

Также белье Мип и Беп находится в корыте на кухне. Только у Беп и у Кюглера есть ключ ко второй двери, замок, возможно, сломан.

Попробовать предупредить Яна и принести ключ, а также осмотреть офис, а еще надо покормить кота.

–

В остальном все шло по плану, позвонили Клейману, убрали палки, пишущую машинку положили в ящик. После этого мы снова сели за стол и стали ждать Яна или полицию.

Петер заснул, а мы с господином В. П. лежали на полу, когда мы услышали громкие шаги внизу на лестнице. Я тихонько приподнялась: «Это Ян!»

«Нет, нет, это полиция!» – сказали все остальные. Кто-то постучал в нашу стену, Мип свистнула. Для госпожи В. П. это было уже слишком, она побледнела как полотно и безвольно опустилась на стул; если бы это напряжение продлилось еще на минуту, она бы потеряла сознание. Наша комната представляла собой идеальную картину, когда туда вошли Ян и Мип, стоило бы сфотографировать уже хотя бы стол, экземпляр «Кино и театра», покрытый джемом и пектином против диареи и открытый на странице с изображением танцующих девушек, две баночки для варенья, одна половинка и четверть булочки, все тот же пектин, зеркало, расческа, спички, пепел, папиросы, табак, пепельница, книги, штаны, фонарик, расческа госпожи В. П., туалетная бумага и т. д. и т. п.

Конечно, Яна и Мип встретили криками и слезами, Ян заделал дыру в двери несколькими досками, и вскоре они ушли вместе с Мип, чтобы сообщить полиции о краже со взломом. Мип также нашла под дверью склада записку от ночного сторожа Слигерса, видевшего отверстие и предупредившего полицию, в которую он также сходил.

Так что у нас было полчаса, чтобы привести себя в порядок, я никогда не видела, чтобы за полчаса происходили такие перемены, как в эти полчаса. Мы с Марго отнесли постельное белье вниз, сходили в туалет, помыли руки, почистили зубы и причесались. После этого я немного прибралась в комнате и снова поднялась наверх, со стола там уже убрали, так что мы налили немного воды и заварили кофе и чай, вскипятили молоко и накрыли стол к обеду, папа и Петер опорожнили горшки с мочой и дерьмом, промыли их водой и хлоркой, самый большой был заполнен до краев и был так тяжел, что его трудно было поднять, а еще хуже, что он протекал, и его пришлось опустошать с помощью ведра.

В одиннадцать часов мы сели за стол вместе с Яном, который к тому времени уже вернулся, и потихоньку все снова стало более или менее нормальным и уютным.

История Яна такова:

Господин Слигерс спал, но его жена сказала Яну, что он обнаружил дыру в нашей двери, когда совершал обход каналов, и что он вызвал полицейского, который обошел здание вместе с ним. Господин Слигерс работает частным ночным сторожем и каждый вечер проезжает по каналам на велосипеде со своими двумя собаками. Он придет к Кюглеру во вторник, и тогда расскажет подробнее. В полицейском участке о краже со взломом еще ничего не знали, но полицейский сразу же сделал запись и сообщил, что придет и осмотрит дом примерно во вторник. На обратном пути Ян случайно встретил ван Хувена, нашего зеленщика, и сказал ему, что в дом вломились грабители. «Я знаю об этом, – довольно спокойно сказал ван Хувен. – Вчера вечером проходили там с женой и увидели дырку в двери, жена хотела пойти дальше, но я как раз посвятил туда (фонариком) и понял, что воры, должно быть, убежали. Ради безопасности я не стал звонить в полицию, потому что я опасался, что вы это не одобрите. Я ничего не знаю, но о многом догадываюсь». Ян поблагодарил его и пошел дальше. Ван Хувен, очевидно, догадывается, что мы здесь, потому что он всегда приносит картошку после половины первого и до половины третьего. Какой приятный человек! [45]

Был час, когда Ян ушел и мы закончили мыть посуду. Мы все пошли спать. Проснувшись без четверти три, я увидела, что господина Пфеффера уже нет. Совершенно случайно, с опухшими глазами, я столкнулась в ванной с Петером; он только что спустился. Мы договорились встретиться внизу. Я привела себя в порядок и пошла вниз. Из-за двери туалета донеслось: «Пст, пст, я здесь!» – «Хорошо, я подожду!» Я села на стул в кухне, но ждать его пришлось недолго.

– Ты решишься пойти на передний чердак? – спросил он, я кивнула, взяла подушку, обернутую куском ткани, и мы поднялись на чердак. Была прекрасная погода, вскоре завыли сирены, мы остались на месте. Петер обнял меня за плечи, а я обняла его, и мы стояли, обняв друг друга и молча ожидая, пока Марго не придет за нами и не позовет на кофе в четыре часа.

Мы доели хлеб, выпили лимонад и шутили (опять же смогли), а так все шло, как обычно, вечером я поблагодарила Петера за то, что он оказался самым смелым из всех нас.

–

Никто из нас никогда не подвергался такой опасности, как в ту ночь. Бог действительно защитил нас, только подумай – полицейские у нашего потайного шкафа, прямо перед ними горит свет, а мы так и остались незамеченными. «А вот теперь мы пропали!» – тихо сказала я в тот момент, но мы снова спаслись.

Если начнется вторжение, а с ним и бомбы, то каждый сам за себя, но в этом случае мы боялись за наших хороших, невинных христиан. «Мы спасены, продолжайте спасать нас!» Это все, что мы можем сказать.

–

Событие повлекло с собой довольно много изменений. Пф. теперь сидит в ванной по вечерам, Петер ходит на осмотр дома в 8:30 и 9:30, Петеру больше не разрешают открывать окно, потому что человек, работающий в «Кег», заметил открытое окно, никому не разрешается выдергивать вилку из розетки после половины десятого, господина Слигерса наняли ночным сторожем, сегодня вечером плотник, работающий в метро, идет строить баррикады из наших белых франкфуртских кроватей.

В «Секретной пристройке» теперь постоянно идут дебаты. Кюглер упрекнул нас в том, что мы допустили небрежность. Я тоже говорю, что мы никогда не должны спускаться вниз. Мы пока еще не сказали Кюглеру всей правды.

Теперь все рассуждают о том, надежен ли Слигерс, будут ли собаки лаять, если услышат кого-то за дверью, как надо строить баррикады, и то и другое.

Нам демонстративно напомнили, что мы прячемся, что мы евреи в цепях, прикованные к одному месту, без всяких прав, с тысячей обязанностей. Мы, евреи, не должны показывать свои чувства, а должны быть смелыми и сильными, должны принимать все неудобства и не роптать, должны делать то, что в наших силах и уповать на Бога.

Когда-нибудь эта ужасная война закончится. Наверняка придет время, когда мы снова будем людьми, а не только евреями!

Кто навязал нам это? Кто сделал нас, евреев, отличающимися от всех остальных людей? Кто позволяет нам так ужасно страдать до сих пор? Бог создал нас такими, какие мы есть, но пусть именно Бог будет тем, кто снова поднимет нас. Если мы вынесем все эти страдания, и если еще останутся евреи, когда все окончится, то евреи перестанут быть обреченными, их будут ставить в пример. Кто знает, может быть, именно из нашей религии мир и все народы учатся добру, и по этой причине, и только по этой причине нам приходится сейчас страдать. Впрочем, мы никогда не сможем стать просто нидерландцами, или просто англичанами, или любой другой нацией, мы всегда останемся евреями, мы должны остаться евреями, и мы сами этого хотим.

Будем храбрыми! Будем осознавать свою задачу и не роптать, решение придет, Бог никогда не бросал наш народ; евреи существуют на протяжении веков, на протяжении всех веков они страдали, но это сделало их и сильными, слабых убивают, а сильные остаются и никогда не умирают!

–

На самом деле в ту ночь я чувствовала, что умру, я ждала полицию, я была готова, как солдат на поле боя. Я хотела отдать жизнь за страну, но теперь, теперь я снова спасена, и теперь мое первое желание после войны состоит в том, чтобы стать голландкой! Я люблю голландцев, я люблю эту страну, я люблю этот язык и хочу работать здесь. И пусть мне даже придется самой написать королеве, я не сдамся, пока не достигну своей цели!

–

Я становлюсь еще более независимой от родителей, как бы я ни была молода, я с бо́льшим мужеством смотрю на жизнь, чем мама; мое чувство справедливости более непоколебимое и верное, чем у нее. Я знаю, чего хочу, у меня есть цель, я имею свое мнение, имею религию и любовь. Позвольте мне быть собой, и тогда я буду удовлетворена. Я знаю, что я женщина, женщина с внутренней силой и большим мужеством!

Если Бог оставит меня в живых, я достигну большего, чем мама, я не останусь ничтожной, я буду работать в мире для человечества!

И теперь я знаю, что прежде всего от меня потребуются мужество и бодрость!

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 14 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Атмосфера здесь по-прежнему крайне напряженная. Пим почти достиг точки кипения, госпожа В. П. валяется в постели с простудой и ворчит, господин В. П. бледнеет без своих сигарет, Пф., который расстается с большей частью привычного ему комфорта, занят наблюдениями и т. д. и т. п.

Нет сомнений, что в данный момент нам не везет. Течет унитаз, сломался кран на стиральной машине, но, благодаря нашим многочисленным связям, мы скоро сможем навести порядок.

–

Я иногда бываю сентиментальной, ты это знаешь, но иногда есть повод быть сентиментальной, когда мы с Петером сидим где-нибудь вдвоем, на твердом деревянном ящике среди массы мусора и пыли, обнимаем друг друга руками за плечи, мы совсем близко; он держит в руке локон моих волос. Когда на улице поют птицы и ты видишь, как начинают зеленеть деревья, а солнце зовет тебя на свежий воздух, когда небо голубое – о, как сильно я этого желаю!

Здесь не увидишь ничего, кроме недовольных, сварливых лиц, одни вздохи и сдавленные жалобы; может действительно показаться, что всем вдруг стало здесь очень плохо. Если честно, то все будет плохо, если ты сам этому способствуешь. Здесь нет никого, кто подавал бы нам хороший пример; каждому приходится самому пытаться справиться со своим настроением.

Каждый день слышишь: лишь бы все кончилось!

Моя работа, моя любовь, мужество и надежда,

Не дайте мне опустить руки и помогите мне справиться!

–

Я действительно верю Китсу, что сегодня я немного летучая мышь, однако я не знаю почему. Здесь все так перепутано, все связи утрачены, и иногда я очень сомневаюсь, что в будущем кому-то будет интересен весь мой вздор.

«Обнажение гадкого утенка» – таким будет название этого вздора; на самом деле мой дневник принесет мало пользы господам Болкестейну или Гербранди.

Твоя Анна М. Франк

Суббота, 15 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

«Шок за шоком;

Будет ли когда-нибудь конец?»

Мы правда можем сейчас задавать себе этот вопрос. Угадай, что нового: Петер забыл отодвинуть засов на входной двери. В результате Кюглер и люди не могли попасть в дом, поэтому ему пришлось идти в «Кег» и выбить оттуда кухонное окно. Что они там думают? А ван Маарен? Мип тоже сильно напугана, потому «М. и С.» забрали, но это не имеет к нам никакого отношения. Кюглер в ярости; его обвиняют в том, что он не смотрит за дверьми, а это мы совершили такую глупую ошибку!

Скажу тебе, что Петер ужасно расстроен из-за этого. Однажды за едой, когда мама сказала, что ей больше всех жаль Петера, он чуть не заплакал. Мы все так же виноваты, как и он, потому что почти каждый день мы спрашиваем, не отпирали ли дверь, и господин В. П. тоже всегда спрашивает. Возможно, я смогу утешить его чуть позже; я бы так хотела ему помочь!

Вот еще несколько проблем в «Секретной пристройке» за последние несколько недель.

1. Мип болеет гриппом более двух недель; она только что встала на ноги, когда свалился Ян. Поскольку врач не посещает пациентов с обычным гриппом, а Ян не так сильно болел, как она болела, она дала ему несколько порошков, которые доктор приготовил для нее, а затем дала ему вдобавок ко всему аспирин. Это лекарство от всех болезней, от плохого самочувствия до головной боли!

2. В субботу неделю назад Бош внезапно заболел, стал очень тихим и пускал слюни. Мип быстро забрала его, завернула в тряпку, положила в свою сумку и отнесла в собачье-кошачью клинику. Там врач дал ей какую-то смесь, которую принесли сюда, потому что с внутренностями Боша что-то не так. Петер несколько раз давал ему смесь, но Бош очень быстро исчез и день и ночь бродил по крыше; предположительно со своей подружкой.

3. Бош быстро выздоровел. Но теперь у него весь нос распух, и он визжит, если ты прикасаешься к нему. Вероятно, где-то получил, когда пытался что-то украсть.

4. Несколько дней у нашего Муши было что-то с голосом. И мы тоже решили отправить его к доктору, ему стало наполовину лучше.

5. Наше мансардное окно теперь приоткрыто и ночью; мы с Петером часто сидим вечерами наверху.

6. С помощью резинового клея и масляной краски можно будет быстро отремонтировать наш туалет.

7. А кран, который не закрывался, заменили другим.

8. Слава богу, господину Клейману немного лучше. Он может ненадолго выйти на улицу, и ему разрешили есть мясной фарш. Скоро, по крайней мере, как только его кровь будет в норме, он пойдет к специалисту. Мы можем только надеяться, что операция на желудке не понадобится.

9. После утреннего испуга мы больше не будем открывать окна раньше девяти часов. Будем надеяться, что у главы нашей семьи хватит ума не оставлять окна приоткрытыми днем и ночью даже летом.

10. В этом месяце мы получили 8 карточек через Бр. К сожалению, в течение первых двух недель сушеный горох и бобы – это все, что есть вместо овсяных хлопьев или круп.

11. Господин Пф. сидит на стуле в ванной ночью, читает. До половины десятого он не дает мне спать своими рассказами о жене и детях.

12. Наше последнее лакомство – пикалилли. Если не везет, то в банке остаются только огурцы и немного горчичного соуса.

13. Овощей почти нет. Салат, а потом еще салат. Наши блюда теперь полностью состоят из картофеля и имитации соуса.

14. Русские заняли больше половины Крыма. Англичане не продвигаются вперед в Кассино. Придется рассчитывать на Западный фронт.

15. Очень много невероятно тяжелых авианалетов.

16. В Гааге в паб бросили бомбу. Регистрационное бюро. Всем голландцам выдают новые удостоверения личности [46].

Достаточно на сегодня.

Твоя Анна М. Франк

Воскресенье, 16 апреля 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Запомни вчерашнюю дату, потому что это очень важный день в моей жизни. Разве для каждой девушки не великий день, когда она в первый раз целуется? Ну, значит, это так же важно и для меня! Поцелуй Брэма в мою правую щеку больше не считается, равно как и Вудстры в мою правую руку.

Как же вдруг произошел этот поцелуй? Ну я тебе расскажу:

Вчера вечером в восемь часов я сидела с Петером у него на диване, вскоре он обнял меня (поскольку была суббота, на нем не было комбинезона). «Давай немного переместимся, – предложила я, – чтобы мне не удариться головой о шкаф». Он почти полностью забился в угол, я положила свою руку под его руку, протянув ее через его спину, и я почти зарылась в него, потому что его рука висела на моих плечах.

Мы и раньше сидели так, но никогда так близко друг к другу, как вчера. Он крепко прижимал меня; моя левая грудь лежала на его груди; и у меня уже начало биться сердце, но это еще не все.

Он не успокоился, пока моя голова не оказалась у него на плече, а его рядом. Когда минут через пять я снова приподнялась, он сразу взялся за мою голову руками и снова прижал ее к себе. О, это было так мило, что я не могла говорить, радость была слишком велика; он немного неловко погладил меня по щеке и руке и начал играть с моими кудрями, и наши головы большую часть времени соприкасались.

Не могу передать тебе, Китти, то чувство, которое все время поднималось во мне. Я была слишком счастлива для слов, и я думаю, что он испытывал то же самое.

Мы поднялись в половине девятого, Пфеффер вошел снова за своим пиджаком, Петер надел кеды, чтобы не шуметь, когда он будет обходить дом во второй раз, а я стояла рядом с ним.

Как я вдруг сделала правильный ход, не знаю, но перед тем, как мы спустились вниз, он поцеловал меня, через мои волосы, в левую щеку и ухо; я рванула вниз, не оглядываясь, и я просто скучаю по сегодняшнему дню.

Твоя Анна М. Франк

Воскресное утро, незадолго до 11 часов.

Понедельник, 17 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Как ты думаешь, папа и мама одобрят, что я сижу и целуюсь с мальчиком на диване? Мальчику семнадцать с половиной, а девочке чуть меньше пятнадцати? На самом деле я не думаю, что одобрят, но мне следует в этом полагаться на себя. Так тихо и умиротворенно лежать в его объятиях и мечтать, так волнительно чувствовать его щеку у своей, так приятно знать, что кто-то ждет меня. Но есть действительно большое «но», потому что, удовлетворится ли Петер этим? Я не забыла его обещание, но… он парень!

Я сама знаю, что скоро начну, мне еще нет и пятнадцати, а я уже так независима, что, конечно, трудно понять другим людям, я почти наверняка знаю, что Марго никогда бы не поцеловалась с мальчиком, если бы только не было разговоров о помолвке или женитьбе, потому что ни Петер, ни я ничего подобного не имеем в виду. Я также уверена, что мама никогда не прикасалась к мужчине до папы. Что сказали бы об этом мои подруги или Жак, если бы узнали, что я лежу в объятиях Петера, прижавшись сердцем к его груди, а моя голова у него на плече, а его голова и лицо рядом с моим! О, Анна, как не стыдно! Но, честно говоря, я так не думаю; мы заперты здесь, вдали от мира, в страхе и тревоге, особенно в последнее время. Почему же тогда нам, любящим друг друга, следует держаться врозь? Почему нам нельзя целоваться в это время? Почему мы должны ждать, пока не достигнем подходящего возраста? Почему нам следует беспокоиться?

Я сама решила заботиться о себе; он никогда не хотел бы причинить мне горе или боль. Почему бы мне не следовать пути, которым ведет меня мое сердце, если это делает нас обоих счастливыми? И все равно, Китти, я думаю, что ты чувствуешь, что я сомневаюсь, я думаю, что это моя честность восстает против того, чтобы делать что-то потихоньку? Как ты думаешь, мой долг велит мне рассказать папе, что я делаю? Как ты думаешь, нам нужно поделиться нашим секретом с третьим лицом? Много красоты было бы потеряно, но моя совесть будет чувствовать себя счастливее? Я обсужу это с «ним».

О да, мне еще так о многом хочется с ним поговорить, потому что я не вижу смысла в том, чтобы просто обниматься. Обмен мыслями дает уверенность и веру друг в друга, но мы оба, конечно, получаем от этого пользу!

Твоя Анна М. Франк

P. S. Вчера утром мы снова проснулись в шесть часов, потому что вся семья опять услышала звуки взлома. Возможно, на этот раз жертвой стал наш сосед. Когда в семь часов мы проверили наши двери, они были плотно закрыты, к счастью!

С забытым засовом все обошлось, Кюглер оказался неимоверно изобретательным; он сколотил куски дерева из разбитой оконной рамы. Подумать только, управляющий «Кег» уже принес лестницу, чтобы влезть через открытое окно Пф. Кюглер вовремя смог его остановить, потому что лестница, к счастью, была слишком короткой.

Ссоры с Пф., на этот раз не я, а господин ван Пельс и папа, несмотря на их запрет, он снова пошел посидеть в кабинете Кюглера в воскресенье. С этим покончено навсегда, потому что ему освободили личный кабинет. Он глубоко оскорблен и не пришел послушать концерт Генделя по радио.

Господин В. П. кипел, госпожа В. П. и мама обе хотят прекращения переписки с госпожой Пф., я не видела, чтобы он поспешил это сделать, хотя это, безусловно, означает неоправданный риск. Наши окна теперь не открываются до девяти часов, летом тоже больше не будем оставлять их открытыми день и ночь; даже щель Пфеффера запрещена, что стало еще одним поводом для ссоры.

Тетя Р., должно быть, очень расстроена, у нее сейчас дочь и зять в Польше, ее сына и невестку забрали, а Л. мертва. Остался только П. (Ф.)

Мип очень расстроена вышеописанной ситуацией. У сестры С. то же самое. К счастью, Мип это не затронуло.

В субботу к нам приходил Клейман. Они с Кюглером оставались здесь до без четверти четыре.

Клейман медленно поправляется.

Твоя Анна

Мне пора заниматься, уже поздно,

уже между 10 и 11, утро понедельника.

Вторник, 18 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Кто-то снова оказался таким милым и порвал для меня тетрадь по химии, чтобы я сделала новый дневник, на этот раз этим кем-то была Марго.

У нас все идет хорошо. Вчера вечером пришел плотник и начал прикручивать железные пластины к панели передних дверей. Наш туалет снова работает, но нам нельзя дергать цепь раньше положенного, а в нерабочее время нужно просто промыть потом водой. Когда рядом персонал, нам нельзя часто сдергивать, потому что ван Маарен не должен нас слышать. Но ко всему привыкаешь, даже к этому.

Папа только что сказал, что он определенно ожидает крупномасштабных операций до двадцатого мая как в России и в Италии, так и на Западе; мне становится все труднее представлять наше освобождение отсюда.

Вчера мы с Петером наконец приступили к разговору, который уже откладывался как минимум десять дней. Я объяснила ему все о девушках и не стеснялась обсуждать самые интимные вещи. Мне показалось довольно забавным, что он думал, будто женское место просто не видно. Вот почему он не мог осознать тот факт, что оно на самом деле расположено между ног.

Вечер закончился тем, что мы поцеловали друг друга чуть ли не в губы, какое прекрасное ощущение!

Может быть, когда-нибудь я возьму свой дневник, чтобы внимательнее разобраться во всем, и не пойму, в чем заключается удовлетворение от лежания в объятиях друг друга изо дня в день, и он чувствует то же самое.

У нас отличная весна после долгой затянувшейся зимы, апрель действительно славный, не слишком жаркий и не слишком холодный, иногда с небольшими ливнями. Наш каштан уже совсем зеленый, и можно даже увидеть маленькие цветочки повсюду.

Беп порадовала нас в субботу, принеся четыре букета цветов, три нарцисса и один виноградный гиацинт, последний для меня.

Господин Кюглер все лучше и лучше снабжает нас журналами, каждую неделю «Кино и театр», много Prinsen [ «Принцы»] и Rijk der Vrouw [ «Женское царство»], каждую неделю Haagse Post [ «Почта Гааги»], иногда das Reich [ «Рейх». – Прим. переводчика] и др.

Мне нужно заниматься алгеброй, Китти, до свидания.

Твоя Анна М. Франк

Среда, 19 апреля 1944 года

«Моя дорогая» (так называется фильм с Дорит Крейслер, Идой Вюст и Харальдом Паулсеном!).

Есть ли на свете что-нибудь прекраснее, чем сидеть перед открытым окном и любоваться природой, слушать пение птиц, чувствовать солнышко на своих щеках и обнимать любимого парня?

Так успокаивающе и умиротворяюще чувствовать его руки, обнимающие меня, знать, что он рядом, и все равно молчать, это не может быть чем-то плохим, поскольку спокойствие это хорошо. О, пусть нас никто больше не беспокоит, даже Муши!

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 21 апреля 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Вчерашний день я провела в постели с больным горлом, но так как мне уже и в первый день это наскучило и температуры не было, сегодня снова встала. Сегодня боль в горле на самом деле почти полностью «исчезла».

Вчера, как ты, наверное, узнала, нашему фюреру исполнилось 55. Сегодня восемнадцатый день рождения Ее Королевского Высочества принцессы Елизаветы Йоркской. По Би-би-си сказали, что ее пока еще не объявят совершеннолетней, хотя так обычно бывает с королевскими детьми. Мы задаемся вопросом, за какого принца выйдет замуж эта красавица, но не можем придумать никого подходящего; возможно, ее сестра, принцесса Маргарет Роуз может однажды родить принца Бодуэна Бельгийского!

А у нас одно несчастье за другим, едва укрепили наружные двери, как снова появился ван Маарен. По всей вероятности, это именно он украл картофельную муку и хочет свалить вину на Беп. Понятно, что вся «Секретная пристройка» снова на взводе. Беп вне себя от гнева. Может быть, уже измученный Кюглер будет держаться в тени.

Сегодня утром был оценщик с улицы Бетховена, он предлагал нам 400 флоринов за наш сундук, и другие его предложения цены тоже слишком низкие, на наш взгляд.

Я хочу написать в «Принц» и узнать, не возьмут ли они один из моих рассказов под псевдонимом, конечно, но поскольку все мои истории пока что слишком длинные, я не думаю, что у меня есть шанс.

До следующего раза, дорогая.

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 25 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Пфеффер не разговаривал с В. П. в течение ± десяти дней, и только потому, что с момента кражи со взломом было принято много новых мер безопасности. Одной из них является то, что он не может вечером ходить вниз, как я тебе уже говорила. Каждый вечер в половине десятого Петер и господин ван Пельс делают последний обход, и после этого никто больше не может спускаться вниз. Сдергивать в туалете нельзя ни после восьми вечера, ни утром в восемь часов. Утром окна можно открывать только тогда, когда в кабинете Кюглера горит свет, и вечером нельзя пользоваться никакими палками для подпорки. Эта последняя мера вызвала недовольство Пф. Он утверждает, что В. П. кричит на него, но тогда он должен винить только себя. Он говорит, что ему легче обходиться без пищи, чем без воздуха, и что необходимо найти какой-то способ держать окна открытыми. «Мне придется поговорить об этом с господином Кюглером», – сказал он мне, а я ответила, что нет смысла обсуждать это с господином Кюглером, когда такое решение принято всеми нами. «Здесь все делается за моей спиной, я должен поговорить об этом с твоим отцом». Ему нельзя сидеть в кабинете Кюглера по субботам после обеда и по воскресеньям, потому что, если появится управляющий «Кег», он услышит его. Пф. сразу же пошел туда и сидел там все равно.

В. П. пришел в ярость, и отец спустился вниз, чтобы поговорить с ним. Естественно, он продолжал изобретать отговорки, но на этот раз он не смог обвести даже отца.

Отец теперь разговаривает с ним как можно меньше, так как Пф. оскорбил его, никто из нас не знает, как именно, но наверняка очень серьезно. А переписка Пф. с женой почти полностью прекратилась.

К сожалению, на следующей неделе у нашего приятеля день рождения. Как можно совместить молчание в день рождения и получение подарков? Между тем произошел еще один неприятный инцидент, который до сих пор не получил объяснения. Ван Маарен пытается обвинить во всех кражах Беп и распространяет о ней самую неприкрытую ложь. Исчезло большое количество картофельной муки, и, к сожалению, наш личный сундук на чердаке почти полностью опустел.

Ван Маарен, вероятно, имеет еще и подозрения насчет нас; он кладет книги и кусочки бумаги на самый край вещей на складе, чтобы, если кто пройдет мимо, они упали. Беп теперь больше не уходит последней; Кюглер закрывает. Клейман, который сейчас был здесь, Кюглер и двое мужчин обсуждали вопрос о том, как убрать этого парня отсюда, со всевозможных точек зрения. Внизу считают, что это слишком рискованно. Но не является ли еще более рискованным оставить все как есть?

–

Господину Воскуйлу стало хуже, у него температура почти 104 уже больше десяти дней. Вчера было даже больше 105. По утрам всего ± 100. Доктор считает, что он в безнадежном состоянии, думают, что рак распространился на легкие. Бедняга, как бы мы хотели помочь ему, но здесь никто, кроме Бога, помочь не может!

Я написала прекрасный рассказ под названием «Исследователь Блурри», который очень понравился всем троим, кому я его прочитала.

Я все еще простужена и заразила Марго, а также маму и папу. Петер пока не подхватил! Он называл меня своим Эльдорадо и хотел поцеловать. Конечно, я отказалась! Забавный парень! Но все равно он любимый.

Твоя Анна М. Франк

Четверг, 27 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Госпожа В. П. была сегодня утром в таком плохом настроении, одни жалобы, сначала по поводу ее простуды, что и сладкого для нее не достать, и столько сморкаться невыносимо. Далее, что солнце не светит. Что вторжения не будет. Что мы не можем смотреть в окна и т. д. и т. п. Нам всем пришлось смеяться над ней; и она оказалась достаточно веселой, чтобы присоединиться к нам. Рецепт нашего картофельного чолнта изменен за неимением лука:

Возьмите очищенный картофель, пропустите его через мясорубку. Добавьте немного сухой государственной муки и соли. Смажьте огнеупорную посуду минеральным маслом или сте[а]рином, выпекайте смесь 2,5 часа. Есть с гнилой тушеной клубникой. (В наличии нет ни лука, ни жира для формы или теста!)

В данный момент я читаю «Императора Карла V», написанного профессором из Геттингенского университета; он работал над книгой сорок лет. Я прочитала пятьдесят страниц за пять дней; больше просто невозможно. В книге 298 стр.; так что теперь ты можешь посчитать, сколько времени она займет у меня – и есть еще второй том. Но очень интересно!

Чего только школьница не узнает за один день! Возьми меня, например. Сначала я перевела отрывок о последнем сражении Нельсона с голландского на английский. После этого я узнала немного больше о войне Петра Великого с Норвегией (1700–1721), о Карле XII, об Августе Сильном, о Станиславе Лещинском, о Мазепе, о фон Герце, о Бранденбурге, о Померании и Дании + обычные вещи.

После этого я отправилась в Бразилию, прочитала о табаке Баия, об изобилии кофе и полутора миллионах жителей Рио-де-Жанейро, Пернамбуку и Сан-Паулу, не говоря уже о реке Амазонке; о неграх, мулатах, метисах(!), белых, о том, что более пятидесяти процентов населения неграмотные, и о малярии. Так как оставалось еще немного времени, я быстро пробежалась по генеалогическому древу; Ян Старший, Виллем Лодевийк, Эрнст Казимир I, Хендрик Казимир I, вплоть до маленькой Маргриет Франциски (род. в 1943 году) в Оттаве.

Двенадцать часов: на чердаке я продолжила свою программу с дьяконами, священниками, министрами, папами и… Фу! До 1 часа.

Сразу после двух бедный ребенок снова сел за работу (мм), на этот раз изучая узконосых и широконосых обезьян. Китти, скажи мне скорее, сколько пальцев у бегемота! Затем последовала Библия, Ной и Ковчег, Сим, Хам и Иафет. После этого Чарльз V.

Затем с Петером: «Полковник», на английском, Теккерея. Послушали мои французские глаголы, а затем сравнили Миссисипи с Миссури!

На сегодня все, до свидания!

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 28 апреля 1944 года

Дорогая Китти!

Я никогда не забывала свой сон о Петере Шиффе (см. начало января), если я о нем думаю, то до сих пор чувствую его щеку на своей и вспоминаю то прекрасное чувство, которое все делало хорошим. Иногда у меня возникало такое чувство здесь с Петером, но никогда до такой степени, до вчерашнего дня, когда мы, как обычно, сидели на диване, обняв друг друга за талию, и вдруг обычная Анна ускользнула, и ее место заняла вторая Анна, а вторая Анна не безрассудная и смешливая, а та, кто просто хочет любить и быть нежной. Я села, прижавшись к нему, и почувствовала, как на меня нахлынула волна эмоций, на глаза навернулись слезы, из левого капнуло на его комбинезон, а слеза справа скатилась по носу и тоже оказалась на его комбинезоне. Он заметил? Он не пошевелился и не сделал никакого знака, чтобы показать, что он заметил. Интересно, он чувствует то же, что и я? Он почти не сказал ни слова. Он знает, что перед ним две Анны? Эти вопросы остались без ответа. В половине девятого, когда Пф. уже пришел и ушел, я встала и подошла к окну, где мы всегда прощаемся, я все еще дрожала, я все еще была Анной № 2. Он подошел ко мне, я обвила руками его шею, поцеловала его в левую щеку и уже собиралась поцеловать в другую щеку, когда мои губы встретились с его, и мы просто прижали их друг к другу. Мы суматошно сжимали друг друга в объятиях, снова и снова, не останавливаясь.

–

О, Петер так нуждается в нежности. Впервые в жизни он открыл для себя девушку, впервые увидел, что даже у самых неприятных девушек есть другая сторона, что у них есть сердце и они могут быть другими, когда вы наедине с ними.

Впервые в жизни он отдал всего себя и, не имея ни друга, ни подруги в своей прежней жизни, показал свое истинное «я». Теперь мы нашли друг друга. Если на то пошло, я тоже его не знала, и как он, никогда не имела надежного друга, и вот, как все вышло… И все равно остается вопрос, который не дает мне покоя: «Правильно ли это?» Правильно, ли что я поддалась так быстро, что я такая пылкая, такая же пылкая и горячая, как и сам Петер? Могу ли я, девушка, позволить себе дойти до такой черты?

Ответ один: «Я так сильно и так долго тосковала – я так одинока, – а теперь я нашла утешение».

–

Утром мы ведем себя как обычно, днем более-менее (за редким исключением) нормально, но по вечерам подавляемая в течение всего дня тоска, счастье и блаженство воспоминаний обо всех предыдущих случаях всплывают на поверхность, и мы думаем только друг о друге. Каждый вечер, после последнего поцелуя, мне хочется умчаться, не смотреть ему больше в глаза – прочь, далеко, одной во тьму. И с чем мне придется столкнуться, когда я добегу до низа лестницы? С ярким светом, вопросами и смехом; мне нужно сдерживать себя и ничего не показывать.

Как много всего в моем сердце; я не могу оправиться от шока, подобного тому, который я внезапно испытала вчера; та Анна, которая тихая, все еще слишком мало показывает себя и, следовательно, не позволит, чтобы ее вдруг отодвинули на задний план; Петер затронул мои эмоции глубже, чем кто-либо и когда-либо раньше – кроме как в моих мечтах. Петер завладел мной и вывернул меня наружу; конечно, само собой разумеется, что любому требуется отдых и некоторое время, чтобы оправиться от такой встряски? О, Петер, что ты сделал со мной? Чего ты хочешь от меня? Куда это приведет нас? О, теперь я понимаю Беп; теперь, когда я сама через это прохожу, теперь я понимаю ее сомнения; если бы я была старше и он предложил бы мне выйти за него замуж, что бы я ответила. Анна, будь честной! Ты не смогла бы выйти за него замуж, но все же было бы трудно отпустить его. Петеру еще не хватает характера, не хватает силы воли, у него слишком мало мужества и силы. В глубине души он все еще ребенок, он не старше меня; он просто ищет спокойствия и счастья.

Мне только четырнадцать? Неужели я все еще глупая маленькая школьница? Неужели я так неопытна во всем? У меня больше опыта, чем у большинства; я прошла через то, через что едва ли кто-то проходил в моем возрасте.

Я боюсь себя, боюсь, что из-за своей тоски я слишком быстро уступаю. И пойдет ли все хорошо позже с другими мальчиками? О, как трудно все время выбирать между сердцем и разумом; у каждого из них свое время, чтобы говорить, но знаю ли я наверняка, что выбрала правильное время?

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 2 мая 1944 года

Дорогая Китти!

В субботу вечером я спросила Петера, считает ли он, что мне следует немного рассказать папе о нас; когда мы немного обсудили это, он пришел к выводу, что следует: я обрадовалась, потому что это показывает, что он хороший парень. Как только я спустилась вниз, я пошла с папой за водой; и пока мы были на лестнице, я сказала: «Папа, я думаю, ты понимаешь, что, когда мы вместе, мы с Петером не сидим на расстоянии мили друг от друга. Ты считаешь, что это неправильно?» Папа ответил не сразу, а затем сказал: «Нет, я не считаю, что это неправильно, но ты должна быть осторожна, Анна; ты здесь в таком замкнутом пространстве». Когда мы пошли наверх он сказал что-то еще в том же духе.

В воскресенье утром он позвал меня к себе и сказал: «Анна, я еще подумал о том, что ты сказала (мне уже стало страшно!), это все же не очень правильно – здесь, в этом доме; я думал, что вы просто друзья, Петер влюблен?

– О, конечно нет, – ответила я.

– Знаешь, я понимаю вас обоих, но именно тебе следует быть сдержанной; не поднимайся наверх так часто, не поощряй его больше, чем можешь. Именно мужчина всегда активен в таких делах; женщина может сдерживать его. Совершенно иначе обстоит дело в обычных условиях, когда ты свободна, ты видишься с другими мальчиками и девочками, ты можешь иногда уйти, во что-то поиграть и делать все, что угодно; а здесь, когда вы так много времени вместе, когда хочешь уйти, а не можешь; вы видитесь каждый час – фактически все время. Будь осторожна, Анна, и не воспринимай это слишком серьезно!

– Не буду, папа, но Петер – порядочный парень, действительно хороший парень!

– Да, но у него не сильный характер; на него легко повлиять как в хорошем, так и в плохом смысле; я ради него самого надеюсь, что его хорошая сторона будет преобладать, потому что он таков по своей природе.

Мы еще немного поговорили и решили, что папа тоже должен поговорить с ним.

В воскресенье утром на чердаке он спросил:

– А ты говорила с отцом, Анна?

– Да, – ответила я, – я тебе расскажу. Папа не думает, что это плохо, но говорит, что здесь, где мы все время так близко друг к другу, легко могут возникнуть проблемы.

– Но мы ведь договорились никогда не ссориться, и я полон решимости придерживаться этого.

– Я тоже, Петер, но папа не думал, что у нас все так, он думал, что мы приятели; как ты думаешь, мы все равно можем ими быть?

– Я могу, а ты?

– Я тоже, я сказала папе, что доверяю тебе. Я доверяю тебе, Петер, так же, как доверяю папе, и я верю, ты достоин этого. Ведь правда?

– Надеюсь, что да. (Он очень засмущался и немного покраснел.)

– Я верю в тебя, Петер, – продолжала я, – верю, что у тебя есть хорошие качества и что ты преуспеешь в жизни.

После этого мы говорили о других вещах. Потом я сказала: «Если мы выберемся отсюда, я хорошо знаю, что ты перестанешь обращать на меня внимание!» Он вспылил: «Это неправда, Анна, о нет, я не позволю тебе так думать обо мне!»

Потом нас позвали.

–

Папа говорил с ним; он сказал мне об этом в понедельник. «Твой отец думает, что дружба может рано или поздно перерасти в любовь, как он сказал, но я ответил, что мы будем следить за этим сами!»

–

Папа не хочет, чтобы я теперь так часто поднималась по вечерам наверх, но я этого не хочу не только потому, что мне нравится быть с Петером; но я сказала ему, что доверяю ему, доверяю ему и хочу показать ему, что доверяю, а как я сделаю это, если буду оставаться внизу из-за отсутствия доверия.

Нет, я иду!

–

Тем временем ситуация с Пф. снова исправилась, за ужином в субботу вечером он извинился на прекрасном голландском языке. В. П. сразу расплылся в улыбке, Пф., должно быть, целый день учил эту маленькую фразу наизусть.

Воскресенье, день его рождения, прошло мирно. Мы подарили ему бутылку хорошего вина 1919 года, от В. П. (кто мог бы теперь подарить свой подарок) бутылочку пикалилли и пачку бритвенных лезвий, банку лимона (лимонада) от Кюглера, книгу «Маленький Мартин» от Мип, растение от Беп. Он угостил нас, дав каждому по яйцу.

Твоя Анна М. Франк, вечером! (еда зовет!) половина седьмого.

Среда, 3 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Во-первых, просто новости недели! У нас отдых от политики, совсем ничего не говорят. Я тоже постепенно начинаю верить, что вторжение будет. Помимо прочего, они ведь не могут позволить русским все освободить; если уж на то пошло, то они в настоящий момент сами ничего не делают.

Господин Клейман снова приходит в офис каждое утро, его кровь все еще не пришла в норму, и поэтому он не может попасть к специалисту. Он достал новую пружину для дивана Петера, так что Петеру придется что-то делать с обивкой, чему он, вполне понятно, не очень рад. Клейман также принес немного порошка от блох для котов.

Я говорила тебе, что Бош исчез? Просто исчез – мы не видим признаков его присутствия с четверга прошлой недели. Я полагаю, он уже в кошачьем раю, а какой-нибудь любитель животных наслаждается сочной едой из него. Возможно, какой-нибудь богатенькой девчонке сошьют меховую шапку из его шкуры. Петер очень опечален этим. Беп одержала настоящую победу, она идет купаться с Бертусом, сколько она сможет продолжать в том же духе?

С субботы (две недели назад) мы обедаем в половине двенадцатого дня раз в неделю, так что нам надо продержаться на одной чашке овсянки. С завтрашнего дня так будет каждый день, так мы экономим еду. Овощи до сих пор очень трудно раздобыть, сегодня днем мы ели гнилой вареный капустный салат. Обычный капустный салат, шпинат и вареный салат, больше ничего нет. Мы едим это вместе с гнилым картофелем, так что это вкусное сочетание!

У меня не было месячных более двух месяцев, но наконец они снова начались в воскресенье. Тем не менее, несмотря на все неприятности и беспокойства, я рада, что они меня больше не подводят.

–

Как ты легко можешь представить, мы здесь часто спрашиваем себя с отчаянием: «О, ну какой смысл в войне, почему люди не могут жить вместе мирно, к чему все эти разрушения?»

Вопрос очень понятный, но удовлетворительного ответа на него пока никто не нашел, да, почему в Англии делают еще более гигантские самолеты, еще более тяжелые бомбы, а затем сборные дома для реконструкции? Почему на войну ежедневно тратятся миллионы, а на медицину, на художников или бедняков – ни копейки? Почему некоторые люди должны голодать, когда в других частях света гниют излишки? О, почему люди такие сумасшедшие?

Я не верю, что только большие люди, политики и капиталисты несут ответственность за войны, о нет, маленький человек так же виновен, иначе народы мира давно бы восстали в бунте! Просто в людях есть стремление разрушать, стремление губить, убивать и бушевать, и пока все человечество без исключения не претерпит великие перемены, будут вестись войны, все, что было построено, возделано и выращено, будет разрушено и изуродовано, чтобы после начать все сначала!

–

Я часто бываю подавлена, но никогда не впадаю в отчаяние. Я считаю наше пребывание в тайнике опасным приключением, романтичным и интересным одновременно. В своем дневнике я отношусь ко всем лишениям как к чему-то забавному. У меня теперь есть решение вести жизнь, отличную от жизни других девушек, а потом и отличную от жизни обычной домохозяйки. Мое начало было очень интересным, и это единственная причина, по которой мне следует смеяться над комичной стороной самых опасных моментов.

Я молода и обладаю многими скрытыми качествами; я молодая и сильная и переживаю отличное приключение; я пока еще в середине пути и не могу ворчать целый день, потому что я не делаю ничего, кроме удовольствия!

Мне дано многое, счастливый характер, много бодрости и сил. Каждый день я чувствую, что я внутренне развиваюсь, что приближается освобождение, как прекрасна природа, как добры люди ко мне, как интересно и забавно это приключение! Почему же тогда я должна быть в отчаянии?

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 5 мая 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Папа недоволен мной, он думал, что после нашего воскресного разговора я теперь автоматически не буду ходить каждый вечер наверх. Он не хочет никаких «обжиманий», не выношу это слово. Говорить об этом было довольно плохо, почему он именно сейчас повторяет это! Я поговорю с ним сегодня, Марго дала мне один хороший совет, так что слушай; примерно вот что я хочу сказать:

«Я думаю, папа, что ты ждешь от меня признания, поэтому я сделаю его. Я разочаровала тебя, так как ты ожидал от меня большей сдержанности, и я полагаю, ты хочешь, чтобы я просто вела себя, как подобает четырнадцатилетней, но тут ты ошибаешься!

С тех пор как мы поселились здесь в июле 1942 года и еще несколько недель назад, могла заверить тебя, что мне не было легко. Если бы ты знал, как я плакала по вечерам, как я была в отчаянии и чувствовала себя несчастной, как мне было одиноко, то тогда бы ты понял, что я хочу наверх! Я сейчас достигла такой стадии, что я могу жить совершенно самостоятельно, без поддержки мамы или кого-либо еще в этом отношении. Все произошло не за одну ночь; это была ожесточенная, тяжелая борьба, и я пролила немало слез, прежде чем стала такой независимой, как сейчас. Ты можешь смеяться надо мной и не верить мне, но меня это не заденет. Я знаю, что я отдельная личность, и я не чувствую ни малейшей ответственности ни перед кем из вас. Я говорю это тебе только потому, что решила, что иначе ты мог бы подумать, будто я что-то делала за вашей спиной, но я не должна отчитываться о своих делах ни перед кем, кроме самой себя.

Когда я находилась в затруднении, вы все закрывали глаза и затыкали уши и не помогали мне; напротив, я не видела ничего, кроме ничего, кроме предостережений не быть такой буйной. Я была буйной только для того, чтобы не быть все время несчастной. Я была опрометчивой, чтобы слышать постоянно этот настойчивый голос внутри меня. Я играла комедию полтора года, изо дня в день, я никогда не ворчала, никогда не забывала ответить, ничего такого, и вот теперь битва окончена. Я победила! Я независима как умом, так и телом. Мне больше не нужна мать, потому что весь этот конфликт сделал меня сильной!

И теперь, когда я на вершине, теперь, когда я знаю, что сражалась в битве, теперь я хочу иметь возможность идти своим путем, который я считаю правильным. Ты не можешь и не должен считать меня четырнадцатилетней, потому что все эти неприятности сделали меня старше; я не буду сожалеть о сделанном, а буду действовать так, как я думаю, что могу действовать! Ты не сможешь уговорить меня не подниматься наверх; либо ты запрещаешь, либо доверяешь мне во всем и вся, но тогда оставь меня в покое!»

Твоя Анна М. Франк

± неделю назад в газете было сообщение о человеке, который схватил кошку, проникшую в его дом без приглашения и убил ее кочергой. Суд приговорил его к одному месяцу лишения свободы.

В связи с этим следующее стихотворение[47]:

Катастрофы.

* * *

Суббота, 6 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Вчера перед ужином я положила письмо ему в карман, по словам Марго, он был очень расстроен весь остаток вечера после того, как он прочитал его. (Я мыла посуду наверху!) Бедняга Пим, я могла бы догадаться, какой эффект будет иметь такое послание! Он такой чувствительный! Я сразу сказала Петеру больше ничего не спрашивать и ничего не говорить.

Пим пока мне ничего не говорит. Интересно, бережет на будущее?

У нас все снова идет более или менее нормально. Клейман вчера чувствовал себя не очень хорошо и рано ушел домой, Мип сердится на нас; она всегда на стороне Пф. и не очень дружелюбна с нами. Беп сегодня ходила в парикмахерскую, новая завивка! Что говорят нам Ян, Кюглер и Клейман о ценах и людях на улице, это почти невероятно, полфунта чая стоит 350 флоринов. А полфунта кофе 80 флоринов. Масло 35 флоринов за фунт, яйцо 1,45 флорина. Люди платят 14 флоринов за унцию болгарских сигарет! Все торгуют на черном рынке, у каждого мальчика на побегушках есть что предложить. Помощник нашего булочника раздобыл для нас немного шелка для шитья, 0,9 флорина за тоненький моток, молочнику удается втайне доставать продуктовые карточки, гробовщик поставляет сыр. Взломы, убийства и кражи происходят ежедневно. Полиция и ночные сторожа включаются в дело с той же настойчивостью, что и профессионалы, все хотят чем-то заполнить пустой желудок, зарплаты увеличивать запрещено, вот людям и приходится обманывать. Полиция постоянно объявляет в розыск девушек пятнадцати, шестнадцати, семнадцати, восемнадцати лет и старше, которые пропадают без вести каждый день.

Нелли Воскуйл находится в Л’Аоне во Франции. Были ужасные бомбежки, и она хочет вернуться домой любой ценой. Посреди ночи она позвонила одному из своих многочисленных друзей, летчику из Эйндховена и умоляла его помочь ей. Ей представилась хорошая возможность уехать в связи с болезнью отца, но вернуться домой она могла только в том случае, если бы старик умер.

Нелли глубоко обеспокоена своим прошлым поведением и в своих письмах просила прощения. Стоит ли удивляться, что Воскуйлы давно уже успокоились? Конечно нет!

Я хочу попытаться закончить историю об Эллен, сказку. Смогу подарить ее папе на день рождения со всеми авторскими правами. До скорой встречи (это не совсем правильное выражение, в немецкоязычных передачах из Англии говорят: пока вы нас снова не услышите; так что я должна написать, пока не напишу снова!)

Твоя Анна М. Франк

Воскресенье, 7 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Вчера днем у нас с папой был долгий разговор, я ужасно плакала, и он тоже. Знаешь, Китти, что он мне сказал? «Я получил много писем за свою жизнь, но это, безусловно, самое неприятное! Ты, Анна, пользующаяся такой любовью от родителей, ты, чьи родители всегда готовы помочь тебе, которые всегда защищали тебя, что бы там ни было, ты говоришь, что не чувствуешь никакой ответственности перед нами! Ты чувствуешь себя обиженной и покинутой; нет, Анна, ты поступила с нами крайне несправедливо!

Может быть, ты имела в виду не то, что ты написала; нет, Анна, «мы» не заслужили таких упреков!»

О, я потерпела сокрушительное поражение; это определенно самое худшее из всего, что я когда-либо сделала в своей жизни. Я лишь пыталась покрасоваться плачем и слезами, просто пыталась казаться большой, чтобы он уважал меня. Конечно, у меня было много несчастий, и что касается мамы, то все это правда, но обвинять доброго Пима, который делал и делает все для меня, – нет, это было слишком низко.

Правильно, что на этот раз меня низвергли с неприступного пьедестала, что моя гордость слегка поколеблена, потому что я снова слишком занята собой. То, что делает мисс Анна, далеко не всегда правильно! Любой, кто способен причинить такое несчастье кому-то другому, кому он признается в любви, да еще делает это нарочно, поступает низко, очень низко!

И то, как папа простил меня, заставляет меня чувствовать стыд за себя, больший, чем когда-либо, он собирается бросить письмо в огонь, и он так мил по отношению ко мне, будто это он сделал что-то неправильное. Нет, Анна, тебе еще очень многому предстоит научиться, начни сначала с этого, вместо того чтобы смотреть свысока на других и обвинять их!

У меня было много печали, но у кого ее не было в моем возрасте? А еще я много раз устраивала клоунаду, но я почти не осознавала этого; я чувствовала себя одинокой, но почти никогда не впадала в отчаяние! Я никогда не была в таком состоянии, как папа, который однажды выбежал на улицу с ножом в руке, чтобы покончить со всем этим.

Мне должно быть очень стыдно за себя, и мне действительно стыдно; то, что сделано, того не отменить, но предотвратить повторение можно. Я хочу снова начать сначала, и сейчас это не должно быть трудно, ведь у меня есть Петер. С его поддержкой я могу и буду! Я больше не одна; он любит меня. Я люблю его, у меня есть мои книги, мой сборник рассказов и мой дневник, и я не так уж безобразна, не совсем глупа, у меня веселый темперамент, и я хочу иметь хороший характер!

Да, Анна, ты хорошо поняла, что твое письмо было слишком суровым и что оно не соответствует действительности. А ведь ты даже гордилась им! Я возьму папу в пример и буду совершенствоваться.

Твоя Анна М. Франк

Понедельник, 8 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Я когда-нибудь рассказывала тебе что-нибудь о нашей семье? Не думаю, что да, потому я начну сейчас. Папа родился во Франкфурте-на-Майне, его родители были безмерно богаты, Майкл Франк владел банком и стал миллионером, а у Алисы Стерн были очень богатые и знатные родители. В молодости Майкл Франк вовсе не был богат, но ему удалось продвинуться по карьерной лестнице. В юности у папы была жизнь настоящего богатого мальчика, вечеринки каждую неделю, балы, гулянья, красивые девушки, вальсы, обеды, большой дом и т. д. и т. п. После смерти дедушки все деньги пропали, а после мировой войны и инфляции вообще ничего не осталось. До войны у них оставалось еще немало богатых родственников, таких как Ольга Спитцер в Париже и Милли Стэнфилд в Лондоне. И Якоб, и Германн в Люксембурге тоже не могли пожаловаться на безденежье. Поэтому папа получил очень хорошее воспитание, и он вчера много смеялся, когда впервые за свои пятьдесят пять лет выскоблил сковороду за столом.

Мама была не так богата, но все же очень обеспечена, и мы с открытым ртом слушаем рассказы о помолвках на двести пятьдесят человек, о частных балах и обедах.

Богатыми нас, конечно, уже нельзя назвать, но все мои надежды связаны с окончанием войны, уверяю тебя, я вовсе не стремлюсь к узкому, тесному существованию, как, скажем, мама и Марго. Я бы с удовольствием поехала на год в Париж и на год в Лондон, чтобы выучить языки и изучить историю искусства. Сравни это с Марго, которая хочет быть акушеркой в Палестине.

Мне всегда хотелось увидеть красивые платья и интересных людей, я хочу посмотреть мир и заниматься всякими интересными делами, я уже раньше говорила тебе об этом раньше, и немного денег тоже не помешает!

–

Сегодня утром Мип рассказала нам о вечеринке, на которую она ходила в субботу, чтобы отпраздновать помолвку своей кузины. Кузине, о которой идет речь, 27 лет, а жениху 23 года. Кузина – приятная, полная девушка с богатыми родителями, жених невысокий худощавый парень с еще более богатыми родителями. Оба единственные дети и поэтому могут рассчитывать на наследство с обеих сторон. У нас слюнки потекли, когда Мип рассказывала нам о еде, которую они ели: овощной суп с шариками из мясного фарша, сыр, булочки с мясным фаршем, закуски с яйцами и ростбиф, сырные рулеты, пирожные, вино и сигареты – столько всего, сколько вам хотелось.

Мип выпила десять порций напитков и выкурила три сигареты; неужели это та женщина, которая называет себя трезвенницей? Если Мип столько употребила, то интересно, сколько ее супругу удалось выпить? Естественно, все присутствующие были немного навеселе; там присутствовали два полицейских из отдела по расследованию убийств, которые фотографировали помолвленную пару; знаешь, Мип никогда не забывает о нас, потому что она сразу запомнила адреса этих мужчин на случай, если что-то произойдет в тот или иной момент, а хорошие голландцы могут пригодиться. У нас из-за нее слюнки текли. У нас, кто не ест ничего, кроме двух ложек овсянки на завтрак и чьи животы настолько пусты, что буквально гремят, у нас, которым ничего не дают, кроме недоваренного шпината (для сохранения витаминов!) и гнилой картошки день за днем, у нас, которые не кладут ничего, кроме салата, вареного или сырого, шпината и снова шпината в свои полые желудки. Возможно, мы еще станем такими же сильными, как морячок Попай, хотя я не вижу особых признаков этого в настоящее время!

Если бы Мип взяла нас на вечеринку, мы бы ни одной булочки не оставили другим гостям. Если бы мы были на вечеринке, мы бы, несомненно, расхватали все и не оставили даже мебели на месте!

Скажу тебе, мы буквально вытягивали слова из Мип, мы собрались вокруг нее, как будто никогда в жизни не слышали о вкусной еде или умных людях! И это внучки известного миллионера, мир – странное место!

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 9 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Я закончила рассказ об Эллен, о фее Эллен. Я переписала его на красивую бумагу, разукрасила красными чернилами и сшила листы. Он, конечно, выглядит очень привлекательно, но на самом деле я не знаю, достаточно ли этого. Марго и мама написали стихи ко дню рождения.

Мы сможем получить почти пятьдесят довоенных пирожков от пекаря Симонса.

Сегодня днем господин Кюглер поднялся наверх и сообщил, что госпожа Брокс хочет обедать здесь в два часа каждый день, начиная с понедельника. Подумать только! Никто больше не сможет подниматься наверх, нельзя будет доставлять картошку, Беп не сможет пообедать, мы не сможем пойти в туалет, мы не должны двигаться и всякие другие неприятности! Мы выдвигали самые смелые и разнообразные предложения, чтобы отвадить ее. Мама рассказала господину Кюглеру о своих мыслях по этому поводу, В. П. решил, что хорошего слабительного в ее кофе было бы достаточно. «Нет, – ответил Клейман, – умоляю вас, не надо, или мы никогда не сгоним ее с бака!»

Громкий смех по поводу «сгоним с бака», госпожа В. П. спросила: «Что это значит?» – за объяснением последовал вопрос: «Я всегда могу так говорить?» – глупо поинтересовалась она. «Представь себе, – хихикнула Беп, – если бы ты попросилась на бак у Биенкорфа, никто бы даже не понял, что ты имеешь в виду!»

Пф. теперь ровно в половине двенадцатого садится «на бак», продолжая употреблять это выражение, сегодня днем я решительно взяла лист розовой бумаги и написала на нем: «Правила пользования клозетом для господина Пфеффера».

утром 7.15–7.30

во второй половине дня после 1 часа

в другое время по требованию!

Я прикрепила листок к зеленой двери туалета, когда он был еще внутри, я легко могла бы добавить: «Нарушители правил будут заперты!»

Потому что наш туалет можно закрыть как снаружи, так и изнутри.

Последняя шутка от В. П.:

После библейского урока об Адаме и Еве 13-летний мальчик спросил отца:

– Скажи мне, папа, как именно я родился?

– Ну, – ответил отец, – аист вынес тебя из большого моря, положил в постель твоей матери, а потом сильно ударил ее по ноге. Из-за этого она так сильно истекала кровью, что ей пришлось оставаться в постели больше недели.

Будучи не вполне удовлетворенным, мальчик начал выяснять у матери подробности.

– Скажи мне, мама, – спросил он, – как именно ты родилась и как родился я?

Мать рассказала ему точно такую же историю, после чего мальчик обратился к источнику всяческой мудрости, то есть к дедушке.

– Расскажи мне, дедушка, – попросил он, – как ты родился и как родилась твоя дочь?

И в третий раз он услышал ту же историю.

Вечером он сделал следующую запись в своем дневнике: «После очень тщательного расследования я пришел к заключению, что в нашей семье не было половых контактов в течение последних трех поколений!

У меня еще есть работа, уже три часа.

Твоя Анна М. Франк

P.S. Я уже говорила тебе о новой уборщице, так что я просто хочу добавить, что эта дама замужем, ей 60 лет, и она слабослышащая! Наиболее приемлемый вариант из-за звуков, которые могут доноситься от восьми прячущихся человек.

О, Кит, какая чудесная погода, если бы я только могла выйти на улицу!

Твоя Анна

Среда, 10 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Вчера днем мы сидели на чердаке и занимались французским языком, когда я вдруг услышала звук воды, текущей где-то сзади меня, я спросила Петера, что это может быть, но он даже не ответил, а просто рванул на чердак, где случилась катастрофа, и оттолкнул Муши, который из-за того, что ящик с землей намок, присел рядом с ним, а затем резко вернулся на место. Начался большой шум и волнение, и Муши, закончивший к тому времени мочиться, бросился вниз.

Муши в поисках удобств в чем-то похожем на свою коробку, выбрал деревянные стружки над трещиной в пористом полу чердака, лужа стекала с верха чердака и, к сожалению, прямо на бочку с картошкой и рядом с ней.

С потолка капало, а так как в чердачном полу тоже были дыры, несколько желтых капель просочились через потолок в столовую между грудой чулок и книгой, лежащих на столе.

Я корчилась от смеха, стоял такой визг. Муши притаился под стулом, Петер суетился с водой, хлоркой и половой тряпкой, а В. П. пытался всех успокоить. Бедствие скоро кончилось, но, как известно, кошачьи лужи долго воняют, о чем слишком ясно свидетельствовала картошка, а также стружка, которую папа носил вниз в ведре, чтобы сжечь. Бедный Муши! Откуда ты знал, что в торф не писают?

Твоя Анна

Четверг, 11 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Новая часть драмы, которая заставит тебя смеяться:

Петеру нужно было постричь волосы, и парикмахером, как обычно, должна была быть его мать. В 25 минут восьмого Петер исчез в своей комнате и ровно в половину вышел оттуда, одетый только в синие плавки и кеды.

– Ты идешь? – спросил он у матери.

– Да, но я ищу ножницы!

Присоединившись к поискам, Петер неловко порылся в ящике туалетного столика госпожи В. П. «Не наводи мне там беспорядок, Петер», – проворчала она, я не расслышала ответа Петера, но, должно быть, он был грубым, потому что госпожа В. П. хлопнула его по руке, он тоже хлопнул ее, тогда она ударила его изо всех сил, и Петер с забавным выражением лица отдернул руку: «Ты пойдешь со мной, старушка!» Госпожа В. П. осталась на месте, Петер схватил ее за запястье и потащил из комнаты, госпожа В. П. плакала, смеялась, бранилась и топала ногами, ничего не помогло, Петер дотащил пленницу до лестницы на чердак, где ему пришлось отпустить ее. Госпожа В. П. вернулась в комнату и, вдохнув, с грохотом рухнула на стул.

– Бегство матери [48], – пошутила я.

– Да, но он сделал мне больно.

Я пошла посмотреть и охладила ее горячие красные запястья водой. Петер, все еще стоявший у лестницы, снова потерял терпение и вошел в комнату с ремнем в руке, словно укротитель львов. Но госпожа В. П. не пошевелилась, она осталась сидеть у стола и искала носовой платок. «Сначала ты должен извиниться!» – «Хорошо, тогда я приношу вам свои извинения, иначе будет поздно!» Госпожа В. П. невольно рассмеялась, встала и пошла к двери. И тут она почувствовала, что должна обязательно сначала все объяснить нам (нам, то есть папе, маме и мне, мы здесь мыли посуду). – «Дома такого никогда бы не было, – сказала она, – он получил бы от меня такой шлепок, что слетел бы вниз по лестнице (!), он никогда так не грубил, и он не в первый раз получает шлепок, вот что делает с вами, современными детьми, современное образование, я бы никогда не схватила так свою мать, вы когда-нибудь вели себя так с вашей матерью, господин Франк?» Она страшно возбудилась, ходила взад и вперед, наговорила кучу всего и до сих пор не поднялась наверх. В конце концов она ушла.

Не пробыв наверху и пяти минут, она снова ринулась вниз, надувая щеки и сбрасывая фартук, и когда я спросила, закончила ли она, ответила, что идет вниз, и действительно полетела, как вихрь, вниз по лестнице, вероятно, прямо в объятия ее Путти.

Она не поднималась до восьми часов, пока не появилась в сопровождении мужа, Петера увели на чердак, где подвергли беспощадной взбучке, обругав такими словами, как грубиян, никчемный, невоспитанный, он плохой пример, это Анна такая, это Марго так делает, остальное я не расслышала.

Похоже, сегодня все снова наладилось!

Твоя Анна М. Франк

P. S. Во вторник и среду вечером с нами говорила наша любимая королева. Она сейчас отдыхает, чтобы набраться сил для возвращения в Голландию. Она использовала такие слова, как скоро, когда я вернусь, быстрое освобождение, героизм и тяжкие испытания.

Затем последовала речь Гербранди, у него был такой плаксивый детский голосок, что мама не удержалась и сказала: «О боже». Священник, который, должно быть, позаимствовал голос у господина Эделя, заключил просьбой к Богу позаботиться о евреях, людях в концентрационных лагерях, тюрьмах и в Германии [49].

Твоя Анна

Четверг, 11 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Поскольку я оставила всю свою «шкатулку с барахлом», включая перьевую ручку, наверху, и так как я не могу никого беспокоить во время сиесты (половина третьего), тебе придется довольствоваться письмом, написанным карандашом.

Я ужасно занята в данный момент, и хотя это звучит безумно, у меня нет времени для того, чтобы сделать кучу работы. Рассказать тебе вкратце, что мне нужно сделать? Ну, к завтрашнему дню я должна закончить чтение первой книги Галилео Галилея, так как ее нужно вернуть в библиотеку. Я только начала вчера, я сейчас на стр. 220, всего 320 страниц, так что я справлюсь. На следующей неделе мне нужно прочитать «Палестину на перекрестке» и вторую часть «Галилеи». А еще я вчера дочитала первую часть жизни императора Карла V, и очень важно составить все диаграммы и родословные, которые я оттуда собрала. После этого у меня есть три стр. иностранных слов, собранных из разных книг, которые все нужно прочитать, запомнить и выучить.

Номер 4 – это мои кинозвезды, которые все смешались в кучу и просто требуют, чтобы их привели в порядок, однако, поскольку такое оформление заняло бы несколько дней и поскольку профессор Анна, как она уже сказала, задыхается от работы, хаосу придется оставаться хаосом. Далее Тесей, Эдип, Пелей, Орфей, Ясон и Геракл ждут своей очереди для осмысления, так как их разные деяния перекрещиваются в моем уме, как причудливые нити в платье; пора бы и Мирону с Фидием уделить внимание, раз их нужно поместить в контекст. Точно так же, как семилетняя и девятилетняя войны; при такой скорости у меня все смешивается. Да, но что делать с такой памятью! Представляю, какой я стану забывчивой, когда мне будет восемьдесят!

О, кое-что еще, Библия; сколько еще времени пройдет, прежде чем я встречусь с купающейся Сюзанной? И что подразумевают под виной Содома и Гоморры? О, ужасно много всего найти и узнать. А тем временем я совершенно забросила Лизелотту фон дер Пфальц.

Китти, ты видишь, что я вот-вот лопну?

Я не должна забывать и о последних новостях, Нелли Воскуйл вернулась из Л’Аона и прибыла сюда в каске и противогазе. Последние несколько недель они там ничего не делали, кроме как сидели в бомбоубежище, Нелли ужасно боялась. И она тосковала по дому и по отцу, каждый вечер она ходила к начальнику аэродрома и просилась у него уехать, начальник раздражался и спрашивал, не могла ли она прийти раньше, а не после ужина. «Об этом не может быть и речи, – отвечала Нелли, – я не хочу портить себе аппетит». Она также сказала командиру, что никогда не простит немцев, если ее отец умрет, а она не сможет с ним попрощаться. Поскольку она была единственным хорошим работником на аэродроме, командир не хотел ее отпускать, но в конце концов все-таки поддался ее мольбам.

По радио не раз говорили, что некоторые люди, девочки и мальчики, женщины и мужчины, будут наказаны после войны за измену. В голландском подпольном движении рассказывают о концентрационных лагерях в Голландской Гвинее. Для Нелли лучшим решением было бы выйти замуж за немца, тогда бы с ней обращались бы как с обычной гражданкой Германии.

Здесь определенно думают, что у Нелли не все в порядке с головой. Просто взять для примера фотографию королевы, которую она привезла в своей сумочке в Л’Аону и из-за которой у нее случилась ссора с коллегой. Рядом с королевой, вполне вероятно, была фотография фюрера!

Теперь о другом: ты давно знаешь, что мое самое большое желание – стать когда-нибудь журналистом, а потом известным писателем. Посмотрим, реализуется ли когда-либо это стремление к величию (безумие!), но у меня определенно есть в голове сюжеты. В любом случае я хочу после войны опубликовать книгу под названием het Achterhuis [ «В задней части дома», «В убежище» (нидерл.). – Прим. переводчика], добьюсь ли я успеха или нет, сказать не могу, но мой дневник будет большим подспорьем. С «Жизнью Кэди» тоже нужно заканчивать; вот так я себе представляю продолжение истории, после излечения в санатории Кэди возвращается домой и продолжает переписываться с Гансом. На дворе 1941 год, и она вскоре обнаруживает, что Ганс склоняется к НСД [Национал-социалистическое движение. – Прим. переводчика], и поскольку Кэди глубоко обеспокоена судьбой евреев и своей подруги Марианны, эти двое расходятся. Окончательный разрыв наступает после встречи, где они снова мирятся, но затем Ганс заводит себе другую девушку. Кэди глубоко обижена и решает найти хорошую работу и стать медсестрой. Выучившись, она по настоянию одного из друзей отца отправляется в Швейцарию для ухода за больными в санатории. Во время своего первого отпуска она едет на озеро Комо, где сталкивается с Гансом. Ганс говорит ей, что за два года до этого женился на преемнице Кэди, но его жена покончила с собой во время приступа депрессии.

Идя рядом с ней, он вдруг вспоминает, как сильно любил маленькую Кэди, и снова просит ее руки. Кэди отказалась, хотя она все еще любила его, несмотря ни на что, но гордость не позволила ей.

Затем Ганс уехал, а годы спустя Кэди узнала, что он умер в Англии по причине плохого здоровья.

Когда Кэди исполнилось 27 лет, она вышла замуж за состоятельного фермера Саймона, он ей очень нравился, но не так сильно, как Ганс. У нее было две дочери и сын, Лилиан, Джудит и Нико. Они с Саймоном были счастливы, но в глубине души Кэди всегда думала о Гансе, пока однажды ночью она не ушла от него во сне.

Это не сентиментальная чепуха, потому что она основана на истории папиной жизни.

Твоя Анна М. Франк

Суббота, 13 мая 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Вчера был день рождения папы, мама и папа женаты девятнадцать лет. Уборщицы внизу не было, и солнце светило так, как никогда не светило в 1944 году. Наш конский каштан в полном цвету, весь в листьях и намного красивее, чем в прошлом году.

Папа получил биографию жизни Линнея от Клеймана, а также книгу о природе от Кюглера, «Амстердам у воды» от Пф., гигантскую коробку от В. П., прекрасно сделанную и почти профессионально оформленную, в которой были три яйца, одна бутылка пива, один йогурт и зеленый галстук. Из-за нее наш горшок с сиропом показался довольно маленьким. Мои розы пахли прекрасно по сравнению с красными от Мип и Беп. Конечно, его баловали.

От Симонса прибыли пятьдесят пирожных, божественно! Папа также угостил нас имбирными пряниками, джентльменов – пивом, а дам – йогуртом. Сплошное наслаждение!

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 16 мая 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Для разнообразия (так как их у нас давно не было) хочу рассказать тебе о небольшой дискуссии, произошедшей между господином и госпожой В. П. вчера.

Госпожа В. П.: Немцы на самом деле серьезно укрепили Атлантический вал, они наверняка сделают все, что в их силах, чтобы сдержать англичан. Удивительно, как сильны немцы!

Господин В. П.: О да, невероятно!

Госпожа В. П.: Да-а!

Господин В. П.: Немцы настолько сильны, что в конце концов обязательно выиграют войну, несмотря ни на что.

Госпожа В. П.: Вполне возможно, я пока не уверена в обратном.

Господин В. П.: Я больше не буду отвечать.

Госпожа В. П.: Ты все равно всегда мне отвечаешь, ты не можешь удержаться от того, чтобы не оставить за собой последнее слово.

Господин В. П.: Конечно нет, а мои ответы – это самый минимум.

Госпожа В. П.: А ты все же отвечаешь, и ты всегда должен быть прав! Твои пророчества с большой долей вероятности не сбываются!

Господин В. П.: До сих пор сбывались.

Госпожа В. П.: Неправда. Вторжение должно было произойти в прошлом году, и финны должны были к этому моменту выйти из войны. С Италией должны были закончить зимой, а вот русским уже следовало взять Лемберг; о нет, я не очень верю в твои пророчества.

Господин В. П. (вставая): Пора бы тебе заткнуться. Я еще докажу тебе, что я прав; рано или поздно тебе надоест. Я больше не могу выносить твоего ворчания. Ты бесишь, и однажды тебе придется вариться в собственном соку.

Конец части I.

–

Я на самом деле не могла сдержать смех. Мама тоже, а Петер сидел, кусая губу, ох уж эти глупые взрослые, им лучше начать учиться самим, прежде чем так много поучать младшее поколение!

С пятницы окна снова остаются открытыми по ночам.

Твоя Анна М. Франк

Чем интересуется семья «Секретной пристройки».

(Систематический обзор изучаемых предметов и материалов для чтения).

Господин В. П.: ничему не учится. Многое ищет в «Лексиконе Кнаура» [Немецкий энциклопедический словарь. – Прим. переводчика]. Любит читать детективы, медицинские книги, захватывающие и банальные романы.

Госпожа В. П.: изучает английский по переписке, любит читать художественные биографии и некоторые романы.

Господин Фр.: учит английский (Диккенс!) и немного латынь, никогда не читает романов, а любит серьезные и сухие описания людей и стран.

Госпожа Фр.: учит английский по переписке, читает все, кроме детективов.

Господин Пф.: изучает английский, испанский и голландский языки без заметных результатов. Все читает, с большинством соглашается.

Петер В. П.: изучает английский, французский (письменный), голландскую стенографию, немецкую стенографию, английскую коммерческую переписку, работу по дереву, экономику и немного арифметику. Мало читает. Немного геогр.

Марго Фр.: изучает английский, французский, латынь по переписке, английскую стенографию, немецкую стенографию, голландскую стенографию, механику, тригонометрию, стереометрию, физику, химию, алгебру, геометрию, английскую литературу, французскую литературу, немецкую литературу, голландскую литературу, бухгалтерию, географию, современную историю, биологию, экономику, читает все, предпочтительно о религии и медицине.

Анна Фр.: изучает французский, английский, немецкий, голландскую стенографию, геометрию, алгебру, историю, географию, историю искусства, мифологию, биологию, библейскую историю. Голландскую литературу, любит читать биографии, скучные или увлекательные, исторические книги (иногда романы и легкое чтение).

Пятница, 19 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Вчера я паршиво себя чувствовала, была не в духе (что необычно для Анны!), болела голова, болел живот и все, что только можно себе представить, сегодня мне снова намного лучше, я очень голодна, но я не прикоснусь к фасоли, которая у нас сегодня.

Беп ходила на свадебный прием в среду вечером, правда, невеста была вдовой с ребенком двух с половиной лет, но веселья от этого не стало меньше, много выпила и немного с похмелья, все остальное прошло гладко.

Опасность прихода Анс Брукс отодвинулась до следующего понедельника, возможно, ее еще вообще можно предотвратить. Мип принесла нам две белые блузки, те самые, которые лежат у швеи уже год, одна новая получилась очень красивой, с кружевной каймой спереди, с рукавами и воротником. У Воскуйлов опять старая беда, Нелли никогда не бывает дома, должно быть, так привлекателен Эйндховен. Папа лежит в постели и много рыдает. Стоит ли удивляться? Он сам говорит, что, возможно, уже больше не встанет с кровати, и теперь они так беспокоятся о нем. Нелли написала грубое письмо командиру в Л’Аоне и сказала, что не в состоянии вернуться, пока не получит новые туфли, потому что она не может ходить в таком изношенном хламе. У нас с Петером все хорошо. Бедный мальчик, кажется, нуждается в любви даже больше, чем я, он каждый вечер краснеет, когда я его целую на ночь, и просит еще раз. Интересно, хорошая ли я замена Бошу? Я не против, он так счастлив сейчас, когда знает, что кто-то любит его. После трудного завоевания я начала лучше контролировать ситуацию, но я не думаю, что моя любовь остыла, он милый, но я вскоре закрыла свое внутреннее «я» от него, если он хочет снова взломать замок, ему придется работать намного усерднее, чем раньше!

Твоя Анна М. Франк

Суббота, 20 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Наконец, после долгих размышлений, я начала свое Achterhuis [ «Убежище». – Прим. переводчика], в моей голове оно сложилось хорошо и уже закончено, хотя на самом деле все будет не так быстро, если вообще будет.

Прошлым вечером, спустившись с чердака и войдя в комнату, я сразу заметила прекрасную вазу с гвоздиками, валяющуюся на полу, и маму, стоящую на четвереньках и вытирающую пол, и Марго, вылавливающую с пола мои бумаги. «Что здесь случилось? – спросила я, полная опасений, и, даже не дождавшись их ответа, попыталась оценить ущерб издалека. Вся моя папка с генеалогическими древами, тетради, учебники – все было залито водой. Я чуть не заплакала и была так взволнована, что начала говорить по-немецки, я почти не помню, что именно я говорила, но Марго сказала, что я выпалила что-то о «неисчислимых потерях, schrecklich, entzetslich, nie zu ergänzen» [ужасных, потрясающих и никогда не восполнимых (нем.). – Прим. переводчика] и в таком роде. Папа расхохотался, мама и Марго присоединились к нему, но я могла только плакать над всеми этими трудами, которые были впустую, и диаграммами, которые я так тщательно составляла.

При ближайшем рассмотрении неисчислимые потери оказались не такими страшными, как я думала. Я аккуратно разобрала все слипшиеся бумаги и разложила их на чердаке. Потом я повесила их все сушиться на бельевых веревках. Это было забавное зрелище, и я не смогла удержаться от смеха, Мария Медичи рядом с Карлом Пятым, Вильгельмом Оранским и Марией-Антуанеттой, «просто расовый беспредел», как пошутил по этому поводу господин ван Пельс. Доверив свои листочки заботам Петера, я снова спустилась вниз.

«Какие книги пропали?» – спросила я у Марго, которая их просматривала. «Алгебра», – сказала Марго. Я поспешила к ней, но, к сожалению, даже учебник по алгебре не был испорчен.

Я хотела бы, чтобы он упал прямо в вазу, ни одна другая книга не вызывала у меня такого отвращения, как эта. На ней указаны имена не менее двадцати девушек – предыдущих владелиц; она старая, желтая, вся в каракулях, зачеркиваниях и исправлениях. Если я когда-нибудь буду в очень плохом настроении, я разорву ее на куски!

Твоя Анна М. Франк

Понедельник, 22 мая 1944 года

Дорогая Китти!

20 мая папа потерял пять бутылок йогурта, поспорив с госпожой В. П. Вторжения до сих пор нет, не будет преувеличением сказать, что весь Амстердам, вся Голландия, да все западное побережье Европы, вплоть до Испании, днем и ночью говорит о вторжении, спорит о нем, делает ставки и… надеется.

Ожидание достигает своего пика; далеко не все те, кого мы считаем «хорошими» голландцами, придерживаются своей веры в англичан; далеко не каждый видит в английском блефе искусную стратегию, о нет, люди хотят наконец увидеть дела, великие дела.

Никто не видит дальше собственного носа, никто не думает, что англичане воюют за свою землю и свой собственный народ; все считают их долгом спасти Голландию как можно быстрее. Какие обязательства на самом деле есть у англичан? Каким образом голландцы заработали ту щедрую помощь, которую они, кажется, так явно ожидают? О нет, голландцы совершают большую ошибку, англичане, несмотря на весь их блеф, безусловно, виноваты не больше, чем все другие страны, большие и маленькие, которые не находятся под оккупацией. На самом деле англичане не будут извиняться, что они спали, пока Германия перевооружалась, но и все остальные страны, особенно граничащие с Германией, тоже спали. Проводя страусиную политику, ничего не добьешься, Англия и весь мир убедились в это сейчас слишком хорошо, все, один за другим, Англии не меньше, чем остальным, придется дорого заплатить за это.

Ни одна страна не собирается жертвовать своими мужчинами просто так, и уж точно не в интересах другой. Англия тоже не собирается этого делать. Вторжение, с освобождением и свободой, когда-нибудь случится; но именно Англия может выбрать день, а не все оккупированные страны, вместе взятые.

–

К нашему великому ужасу и сожалению, мы слышим, что отношение очень многих людей к нам, евреям, изменилось. Мы слышим, что антисемитизм сейчас существует в таких кругах, которые никогда раньше о нем не думали. Эта новость очень и очень глубоко затронула всех нас восьмерых. Причина этой ненависти к евреям понятна, иногда даже чисто по-человечески, но это нехорошо. Христиане обвиняют евреев в том, что они выдают секреты немцам, в помощи в их предательстве и за то, что по вине евреев великое множество христиан прошли путь столь многих других до них и испытали ужасные наказания и страшную судьбу. Это все правда. Но они должны посмотреть на это с обеих сторон; повели бы себя христиане по-другому на нашем месте? Может ли человек, будь то еврей или христианин, хранить молчание перед лицом немецких методов? Все знают, что это практически невозможно. Почему же тогда люди требуют от евреев невозможного?

В подпольных кругах шептались, что немецким евреям, эмигрировавшим в Голландию, и тем, которые сейчас в Польше, не дадут сюда вернуться, они когда-то имели право убежища в Голландии, но когда Гитлер уйдет, им придется снова вернуться в Германию.

Слыша это, нельзя не удивляться, почему мы продолжаем это долгую и трудную войну. Мы всегда слышим, что мы все вместе боремся за свободу, правду и право! Неужели этот раздор показывает, что даже когда мы еще воюем, еврей снова стоит меньше, чем кто-то другой? О, это печально, очень печально, что еще раз, в сотый раз, подтверждает старую истину: то, что делает один христианин – это его собственная ответственность, то, что делает один еврей, переносится на всех евреев.

Честно говоря, я не могу понять, как голландцы, такие хорошие, честные, правильные люди, могут судить так о нас, самых угнетенных, самых несчастных, может быть, более всех народов мира заслуживающих сострадания.

Я надеюсь только на одно, а именно на то, что эта ненависть к евреям преходящая, что голландцы покажут, кто они, в конце концов, и что они никогда не споткнутся и не потеряют чувство справедливости, потому что это неправильно!

И если эта страшная угроза действительно сбудется, то жалкой кучке евреев, оставшихся в Голландии, придется уехать. Нам тоже придется снова двигаться дальше с нашими маленькими узелками и покинуть эту прекрасную страну, которая оказала нам такой теплый прием и которая теперь поворачивается к нам спиной.

Я люблю Голландию. Я, не имея родины, надеялась, что она станет моей родиной, и я все еще надеюсь, что так и будет!

Твоя Анна М. Франк

Четверг, 25 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Беп помолвлена! Сам по себе факт не так уж удивителен, хотя никто из нас этому особо не радуется. Бертус, возможно, спокойный, добрый, спортивный молодой человек, но Беп на самом деле не любит его, и для меня это достаточная причина, чтобы посоветовать ей не выходить замуж.

Единственная цель Беп – подняться наверх, а Бертус продолжает тянуть ее вниз; он рабочий человек без интересов и стремления продвигаться вперед, и я не верю, что Беп будет счастлива с ним.

Легко понять, почему Беп хотела положить конец этому половинчатому делу; только четыре недели назад она списала его со счетов, но потом она почувствовала себя еще более несчастной и поэтому снова позвала его, и сейчас они обручены.

В этой помолвке задействовано очень много факторов, во‑первых, ее больной отец, которому очень нравится Бертус, во‑вторых, то, что она самая старшая из девочек Воскуйл и что мать называет ее старой девой, в‑третьих, ей всего 24 года, и это очень важно для Беп.

Мама говорит, что предпочла бы, чтобы у Беп был просто роман с ним, я не согласна, я сочувствую Беп и понимаю, насколько она одинока. В любом случае они смогут пожениться, только когда война закончится, потому что Бертус занимается незаконными вещами на черном рынке, и ни у одного из них нет пенни или какого-либо приданого. Какая тоскливая перспектива для Беп, которой все мы так желаем хорошего. Я лишь надеюсь, что Бертус изменится под ее влиянием или что Беп все же найдет хорошего мужчину, достойного ее!

Твоя Анна М. Франк

Тот же день

Каждый день приносит что-то новое. Сегодня утром взяли ван Хувена за то, что в его доме были два еврея. Для нас это большой удар не только потому, что эти несчастные евреи оказались на краю бездны, это ужасно и для ван Хувена.

Мир перевернулся, самых уважаемых людей отправляют в концентрационные лагеря, тюрьмы и одиночные камеры, а оставшиеся отбросы управляют молодыми и старыми, богатыми и бедными. Один человек попадает в ловушку из-за черного рынка, второй из-за евреев или других людей, которым пришлось уйти «в подполье»; любой, кто не является членом НСД, не знает, что с ним может случиться в тот или иной день.

Ван Хувен – большая потеря и для нас. Сначала был Бр., но ван Хувен еще хуже. Беп не может и ей не позволено приносить с собой нашу долю картошки, так что остается только меньше есть. Я расскажу тебе, как мы это сделаем; но приятнее от этого точно не станет. Мама говорит, что мы откажемся от завтрака вообще, на обед будем есть кашу и хлеб, а на ужин – жареную картошку и, возможно, один или два раза в неделю овощи или салат, больше ничего.

Будем голодать, но нет ничего хуже, чем быть обнаруженными.

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 26 мая 1944 года

Дорогая Китти!

Наконец-то я могу спокойно сесть за свой столик перед щелью открытого окна и обо всем написать тебе.

Я чувствую себя более несчастной, чем в последние месяцы, даже после кражи со взломом я не чувствовала себя настолько сломленной. С одной стороны, ван Хувен, еврейский вопрос, который подробно обсуждается во всем доме, задержка вторжения, плохая еда, напряжение, жалкая атмосфера, мое разочарование в Петере; а с другой стороны, помолвка Беп, прием на Троицу, цветы, день рождения Кюглера, сдобные торты и рассказы о кабаре, фильмах и концертах. Всегда есть разница, такая огромная разница, в один прекрасный день мы смеемся и замечаем комическую сторону ситуации, но затем на наших лицах поселяются испуг, страх, неопределенность и отчаяние. Мип и Кюглер взвалили на себя самое тяжелое бремя из-за нас и всех тех, кто скрывается, Мип во всем, что она делает, а Кюглер, потому что несет ответственность за нас восьмерых, которая иногда настолько велика для него, что он с трудом может говорить из-за нервов и накопившегося напряжения. Клейман и Беп тоже хорошо о нас заботятся, но иногда могут забыть про нас, пусть всего на несколько часов, или на день, или даже на два. У них свои заботы, у Клеймана – о своем здоровье, у Беп – по поводу помолвки, которая не вполне радужная, а еще у них также есть и свои дела, визиты к друзьям, целая жизнь обычных людей, им нужно иногда снимать напряжение, пусть даже лишь на короткое время, а для нас оно никогда не снималось ни на мгновение в течение двух лет, и сколько оно еще будет давить на нас своей почти невыносимой, все более гнетущей рукой?

Канализация снова забита, так что нам нельзя включать воду, вернее, можно только струйку; когда мы идем в туалет, нам приходится брать с собой ершик, а грязную воду мы храним в большом бачке из-под одеколона. Сегодня мы справимся, но что, если сантехник не сможет сделать работу в одиночку, муниципальные службы не появятся до вторника. Мип прислала нам смородиновый торт в виде куклы с надписью: «Счастливой Троицы» – в приложенной к нему записке, она будто насмехается над нами; наше нынешнее настроение и наше беспокойство вряд ли можно было назвать «счастливыми».

Дело ван Хувена заставило нас нервничать еще больше, со всех сторон снова слышится «ш», и нам надо все делать тише. Полиция взломала там дверь, они с нами могут это сделать! Если однажды мы тоже… нет, мне не следует так писать, но сегодня я не могу выбросить это из головы. Наоборот, весь страх, который я уже пережила, кажется, снова предстает передо мной во всем своем ужасе.

Сегодня вечером в восемь часов мне пришлось идти в туалет внизу в полном одиночестве; внизу никого не было, так как все слушали радио; мне хотелось быть смелой, хотя это было трудно. Я всегда чувствую себя здесь, наверху, в гораздо большей безопасности, чем когда я одна в этом большом тихом доме; наедине с таинственным шумом наверху и гулом моторов на улице, мне нужно спешить, потому что я начинаю дрожать, если начинаю обдумывать ситуацию.

Мип стала намного лучше и теплее относиться к нам после разговора с папой. Но я тебе об этом не рассказывала. Однажды Мип подошла к папе с красным лицом и прямо спросила его, не считаем ли мы, что они тоже заражены антисемитизмом. Папа был ужасно потрясен и попытался убедить ее в обратном, но частичка подозрений у Мип все еще сохраняется. Они ходят туда и сюда, много приносят нам, проявляют больше интереса к нашим проблемам, хотя мы, конечно, никогда не должны доставлять им неприятности. О, какие они на самом деле хорошие люди!

Снова и снова я спрашиваю себя, не было бы лучше для всех нас, если бы мы не спрятались и если бы мы были мертвы сейчас и не переживали бы всех этих страданий, тем более нам следует бережнее относиться к другим. Но и этого мы все сторонимся, потому что все равно любим жизнь; мы еще не забыли голос природы, мы все еще надеемся, надеемся на все.

Я надеюсь, что скоро что-нибудь случится, пусть будет стрельба, если нужно – ничто не сокрушает нас больше, чем это беспокойство, пусть придет конец, даже если он тяжелый; тогда, по крайней мере, мы будем знать, победим мы наконец или умрем.

Твоя Анна М. Франк

Среда, 31 мая 1944 года

Дорогая Китти!

В субботу, воскресенье, понедельник и вторник было так ужасно жарко, что я просто не могла держать ручку в руке, поэтому и не могла тебе написать. В пятницу опять бахнулась канализация, ее снова починили в субботу, госпожа Клейман приходила к нам днем и рассказала нам кучу всего о Джопи и о том, что она состоит в том же хоккейном клубе, что и Жак ван Маарсен. В воскресенье пришла Беп, чтобы убедиться, что к нам никто не вломился, и осталась на завтрак, в понедельник, на Троицу, господин Гиз выполнял работу тайного сторожа, и, наконец, во вторник окна снова можно было открывать. Троица была прекрасная и теплая, можно даже сказать, горячая. Жара здесь, в «Секретной пристройке», ужасная, я кратко опишу эти теплые дни, приведя тебе примеры возникающих жалоб такого рода:

Суббота: «Восхитительно, какая прекрасная погода, – говорили мы все утром, – только бы не было слишком тепло днем, когда приходится закрывать окна».

Воскресенье: «Это прямо невыносимо, такая жара, масло тает, в доме нет прохладного уголка, хлеб черствеет, молоко скисает, окна не открыть, а мы, жалкие отверженные, сидим здесь, задыхаясь, пока другие наслаждаются праздником Троицы», – это все госпожа В. П.

Понедельник: «У меня болят ноги, у меня нет тонкой одежды, я не могу мыть посуду в такую жару» – жалобы с раннего утра до позднего вечера, это было крайне неприятно.

Я до сих пор не могу переносить жару и рада, что сегодня дует пронизывающий ветер, а солнце все равно светит.

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 2 июня 1944 года

Дорогая Китти!

«Всем, кто поднимается на чердак, нужно взять большой зонт, желательно мужской!» Это чтобы укрыться от дождя. Есть такая поговорка: «Высоко и сухо – значит, в целости и сохранности», – но она явно не относится к военному времени (стрельба) и к скрывающимся людям (кошачий ящик!). На самом деле у Муши вошло в привычку делать свои дела в каких-нибудь газетах или между трещинами в половицах, так что не только опасение из-за шума, но и еще большая боязнь вони весьма обоснованны. Если добавить, что новый Муртье на складе страдает тем же, то каждый, кто когда-либо владел нецивилизованной кошкой, может составить себе представление о запахах, отличных от запаха перца и тимьяна, которые витают в нашем доме.

А еще у меня есть совершенно новый рецепт против стрельбы: во время особо громких выстрелов спешите к ближайшей деревянной лестнице, пробегите по ней вверх и вниз несколько раз, чтобы хоть раз мягко свалиться вниз. Благодаря царапинам и шуму бега + падения, ты будешь слишком занят, чтобы прислушиваться к выстрелам, не говоря уже о том, чтобы беспокоиться об них. Автор этих строк, несомненно, с успехом воспользовался этим идеальным рецептом!

Твоя Анна М. Франк

Понедельник, 5 июня 1944 года

Дорогая Китти!

Свежие проблемы «Секретной пристройки», ссора между Пф. и Фр. по поводу распределения масла. Капитуляция Пф. Госпожа В. П. и последний очень сблизились, флирт, поцелуи и дружеский смех, Пф. начинает тосковать по женщинам.

Семейство В. П. не понимает, почему мы должны печь имбирные пряники на день рождения Кюглера, потому что нам самим нечего есть. Какая мелочность. Плохие нравы наверху. Госпожа В. П. простудилась. Пф. поймали с таблетками пивных дрожжей, а у нас их нет.

Пятая армия взяла Рим, город избежал опустошения как армией, так и авиацией и не поврежден. Огромная пропаганда для Гитлера.

Очень мало овощей и картошки, куча хлеба испортилась. Малышка Скрэгги (имя новой складской кошки) терпеть не может перец. Она использует кошачий ящик-лоток как кровать, а древесные упаковочные опилки как туалет. Невозможно удержать.

Плохая погода. Бомбардировки западного побережья Франции и Па-де-Кале продолжаются.

Клейману предстоит новая операция на желудке. Доллары невозможно продать, а золото и подавно, видно дно нашего черного ящика, на что мы будем жить в следующем месяце?

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 6 июня 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

«Этот день настал», – прозвучало объявление по английским новостям в двенадцать часов, и совершенно справедливо – «Этот день настал», вторжение началось!

Англичане сообщили новость сегодня в восемь часов утра: Кале, Булонь, Гавр и Шербур, также Па-де-Кале (как обычно) подверглись сильным бомбардировкам. Кроме того, в качестве меры безопасности на всех оккупированных территориях все люди, проживающие в радиусе тридцати пяти км от побережья, предупреждены и должны быть готовы к бомбардировкам. Если будет возможно, англичане разбросают листовки за час до начала.

Согласно немецким новостям, английские парашютисты высадились на побережье Франции. Английские десантные корабли ведут бой с немецким флотом. Так говорит Би-би-си.

Вывод во время завтрака в «Секретной пристройке» в девять часов: это всего лишь пробная высадка, как Дьепп‑2 несколько лет назад.

Английская трансляция на немецком, голландском, французском и других языках в десять часов: Вторжение началось! – что означает «настоящее» вторжение.

Английская передача на немецком языке в одиннадцать часов, речь Верховного главнокомандующего генерала Дуайта Эйзенхауэра.

Английские новости в двенадцать часов по-английски: «Этот день настал». Генерал Эйзенхауэр объявил французскому народу: «Сейчас будет ожесточенный бой, но после этого победа». 1944 год – год полной победы, удачи».

Английские новости на английском в 1 час (в переводе): 11 000 самолетов готовы к вылету и летают туда и сюда без остановки, высаживая десанты и атакуя в тылу; 4000 десантных катеров + малые суда постоянно курсируют между Шербуром и Гавром. Английская и американская армии уже вступили в тяжелые бои. Выступления Гербранди, премьер-министра Бельгии, короля Норвегии Хокона, де Голля во Франции, короля Англии и, наконец, что не менее важно, Черчилля.

Большой переполох в «Секретной пристройке». Будет ли долгожданное освобождение, о котором так много говорили, но оно все равно кажется слишком чудесным, слишком похожим на сбывшуюся сказку. Будет ли нам дарована победа в этом году, в этом 1944 году? Мы еще не знаем, но надежда живет; она дает нам прилив мужества, она снова делает нас сильными. Поскольку мы должны мужественно переносить все страхи, лишения и страдания, сейчас главное оставаться спокойными и непоколебимыми, теперь надо лучше стиснуть зубы, чем кричать! Франция, Россия, Италия и Германия могут вопить и изливать свое горе, но мы пока не имеем права этого делать!

О, Китти, лучшая часть вторжения в том, что я чувствую, как приближаются друзья. Нас так долго притесняли эти страшные немцы, они держали нож у нашего горла, а теперь впереди друзья и освобождение! Теперь это больше не касается евреев; нет, это касается Голландии, Голландии и всей оккупированной Европы. Возможно, говорит Марго, я еще смогу вернуться в школу в сентябре или октябре.

Твоя Анна М. Франк

P. S. Буду держать тебя в курсе всех последних новостей!

Анна

Сегодня утром, а также ночью с воздуха на немецкие позиции сбрасывали соломенные куклы и манекены; эти куклы взрывались, как только ударялись о землю. Приземлялось и много десантников, все в черном, чтобы не привлекать внимания ночью. В шесть часов утра высадились первые машины после ночного обстрела побережья 5 000 000 кг бомб. Сегодня в действии участвовало 20 000 самолетов. Немецкие береговые батареи были все выведены из строя при посадке; небольшой плацдарм уже сформирован, все идет хорошо, хотя погода плохая.

Армия и народ – «одна воля и одна надежда».

Твоя Анна

Пятница, 9 июня 1944 года

Дорогая Китти!

Супер-пупер новость о вторжении. Союзники взяли Байют, маленькую деревню на французском побережье, и сейчас сражаются за Кан. Очевидно, они намерены отрезать полуостров, где находится Шербур. Каждый вечер военные корреспонденты сообщают новости с фронта, информируя о трудностях, мужестве и энтузиазме армии, они рассказывают самые невероятные истории, а также к микрофону подходят некоторые раненые, уже вернувшиеся в Англию. Военно-воздушные силы в порядке, несмотря на ненастную погоду. Мы слышали по Би-би-си, что Черчилль хотел отправиться в войска в день «Д», но Эйзенхауэру и другим генералам удалось отговорить его от этой идеи. Только подумай, какое у него мужество, у этого старика, ему должно быть не меньше семидесяти.

Волнение у нас немного улеглось; тем не менее мы надеемся, что война закончится в конце года, уже пора. Хныканье госпожи В. П. совершенно невыносимо; теперь она уже больше никак не может сводить нас с ума вторжением, но она целый день причитает о плохой погоде, действительно, было бы неплохо вылить на нее ведро с холодной водой и оставить на чердаке!

–

Вся «Секретная пристройка», кроме В. П. и Петера, прочитала трилогию «Венгерская рапсодия»; эта книга посвящена истории жизни композитора, виртуоза и вундеркинда Франса Листа. Это очень интересная книга, но, на мой взгляд, в ней слишком много говорится о женщинах; в свое время Лист был не только величайшим и известнейшим пианистом, но и величайшим ловеласом вплоть до 70 лет. Он жил с герцогиней Мари д’Агу, принцессой Каролиной Сайн-Витгенштейн, танцовщицей Лолой Монтес, пианисткой Агнес Кингворт, пианисткой Софи Ментер, княгиней Ольгой Яниной, баронессой Ольгой Мейендорф, актрисой Лиллой как-ее-там и т. д. и т. п. до бесконечности. Части книги, посвященные музыке и другим искусствам, гораздо интереснее, там упоминаются: Шуман и Клара Вик, Гектор Берлиоз, Иоганнес Брамс, Бетховен, Иоахим, Рихард Вагнер, Ганс фон Бюлов, Антон Рубинштейн, Фредерик Шопен, Виктор Гюго, Оноре де Бальзак, Хиллер, Гуммель, Черни, Россини, Керубини, Паганини, Мендельсон и т. д. и т. п.

Лист был прекрасным человеком, очень щедрым и скромным в отношении себя, хотя и совершенно напрасно, он всем помогал, его искусство было для него всем, он был без ума от коньяка и от женщин, терпеть не мог слез, был джентльменом, никогда никому не отказывал в одолжении, не заботился о деньгах, любил религиозную свободу и мировую свободу.

Твоя Анна М. Франк

По мотивам статьи профессора доктора Слисвейка в «Телеграаф» о бактериях и поцелуях[50].

Опасность поцелуев

Вторник, 13 июня 1944 года

Дорогая Китти!

Вот и снова прошел мой день рождения, так что теперь мне пятнадцать. Я получила довольно много подарков.

Пять книг Шпрингера, комплект нижнего белья, два ремня, носовой платок, два йогурта, банка варенья, два медовых пирожных, маленького размера книга по ботанике от мамы и папы, позолоченный браслет от Марго, книга «Патриа» от семейства В. П., биосолод и душистый горошек от П. Ф., сладости от Мип, сладости и книга упражнений от Беп и кульминация всего – книга «Мария Терезия» и три ломтика сливочного сыра от Кюглера. Прекрасный букет пионов от Петера; бедный мальчик приложил много усилий, чтобы попытаться что-нибудь найти, но ему не повезло.

–

Есть еще отличные новости о вторжении, несмотря на скверную [погоду], бесчисленные бури, проливные дожди и штормовое море. Вчера Черчилль, Смутц, Эйзенхауэр и Арнольд посетили французские деревни, которые были завоеваны и освобождены. Торпедный катер, на котором находился Черчилль, обстрелял побережье, видимо, он, как и многие мужчины, не знает, что такое страх; это вызывает у меня зависть!

Нам, из нашего секретного редута, трудно судить, как люди снаружи реагируют на эти новости. Несомненно, людям приятно, что ленивые (!) англичане засучили рукава и что-то делают наконец. Они не осознают, насколько они несправедливы, когда продолжают твердить, что не хотят английской оккупации. Такого рода аргументы сводятся к утверждению о том, что англичане должны сражаться, бороться и жертвовать своими сыновьями за Нидерланды и другие оккупированные страны. Англичанам не следует оставаться в Нидерландах, они должны принести самые нижайшие извинения всем оккупированным странам, должны вернуть Индию ее первоначальным владельцам, а затем получить ослабленную и обедневшую Англию!

Те, кто так рассуждает, жалкие идиоты, но как я уже говорила, среди нидерландцев немало таких идиотов. Интересно, что стало бы с Нидерландами и их соседями, подпиши Англия мир с Германией, что она могла бы сделать столько раз? Нидерланды бы стали Германией, вот и все!

Те голландцы, которые все еще смотрят на англичан свысока, насмехаются над Англией и ее правительством из старых джентльменов, называют англичан трусами и все равно ненавидят немцев, заслуживают хорошей встряски, быть может, она внесла бы хоть какой-то смысл в их шерстяные мозги!

–

У меня в голове столько желаний и мыслей, обвинений и упреков. На самом деле я не такая тщеславная, как многие думают, я знаю свои недостатки и ошибки лучше, чем кто угодно, но разница в том, что я также знаю, что хочу совершенствоваться, буду совершенствоваться и уже сильно усовершенствовалась!

Почему же тогда, как я часто спрашиваю себя, все до сих пор еще думают, что я ужасная всезнайка и упрямая. Я всезнайка? Такая ли я на самом деле, или, может быть, другие не таковы? Это звучит странно, теперь я понимаю, но не буду вычеркивать последнюю фразу, потому что она не такая уж и сумасшедшая. Все знают, что госпожа В. П. и Пф., мои главные обвинители, оба совершенно неразумны. Я могла бы даже прямо сказать «глупые!». Глупые люди обычно не выносят, если у других получается лучше, чем у них; и замечательными примерами действительно могут служить эти два глупца, госпожа В. П. и Пф. Госпожа В. П. считает меня глупой, потому что, по ее мнению, я не так ужасно страдаю от нездоровья, как она; она думает, что я упрямая, потому что она сама еще упрямее; она думает, что мои платья слишком короткие, потому что ее еще короче; а еще одна причина, по которой она думает, что я всезнайка, это то, что она в два раза хуже работает над теми предметами, о которых она совершенно ничего не знает; то же самое справедливо и для Пф. Но одна из моих любимых поговорок: «Нет дыма без огня», – и я с готовностью признаю, что всезнайка.

Сейчас самое мучительное во мне то, что я ругаю себя больше и гораздо строже отношусь к себе, чем к кому-нибудь еще; и вот если мама добавляет к этому свою долю советов, куча проповедей становится такой непреодолимой, что я в отчаянии становлюсь грубой, начинаю противоречить, и тут, конечно, возвращается старый известный лозунг Анны: меня никто не понимает! Эта фраза засела у меня в голове: я знаю, что она звучит глупо, но доля правды в ней есть. Я часто виню себя так сильно, что просто жажду слов утешения, кого-то, кто мог бы дать мне здравый совет, а также раскрыть что-то из моего реального «я»; но, увы, я продолжаю искать, но никого пока не нашла.

Я знаю, ты сразу подумала о Петере, правда, Кит? Дело обстоит так: Петер любит меня не как возлюбленный, а как друг, и становится все более нежным с каждым днем. Но что это за тайна, которая сдерживает нас обоих? Я сама этого не понимаю.

Иногда мне кажется, что мое сильное желание видеть его преувеличено, но на самом деле это не так, потому что если я не пойду к нему два дня подряд, то просто буду скучать по нему отчаяннее, чем раньше. Петер хороший и милый, но трудно отрицать, что многое в нем меня разочаровывает. Особенно его нелюбовь к религии и все его разговоры о еде и разных других вещах мне не нравятся. Однако я совершенно убеждена, что мы никогда не поссоримся теперь, раз мы прямо договорились об этом. Петер миролюбивый человек; он терпимый и очень легко сдается. Он позволяет мне говорить ему много такого, чего он никогда бы не стал выслушивать от матери, он так старательно удаляет помарки из тетради и держит свое сокровенное при себе, и почему мне никогда не разрешается заглянуть туда? Я согласна, что по натуре он более замкнутый, чем я; но я знаю и по собственному опыту (вспомните «Анну в теории», которая постоянно всплывает), что в то или иное время даже необщительные люди так же, если не больше, хотят найти кого-то, кому они могут довериться.

И Петер, и я проводим в «Секретной пристройке» те годы, когда человек склонен к размышлениям. Мы часто обсуждаем будущее, прошлое и настоящее, но, как я уже говорила, я все еще, кажется, скучаю по реальным вещам, и все же знаю, что они там!

–

Интересно, это из-за того, что я так долго не могу высунуть нос на улицу, я начала сходить с ума от всего, что связано с природой? Я прекрасно помню, что было время, когда глубокое синее небо, пение птиц, лунный свет и цветы не очаровывали меня. Все изменилось с тех пор, как я оказалась здесь, например, на Троицу, когда было так тепло, я нарочно не спала до половины двенадцатого вечера, чтобы хоть раз хорошенько взглянуть на луну, увы, все жертвы были напрасны, так как луна давала слишком много света, и я не рискнула открыть окно. В другой раз, несколько месяцев назад, однажды вечером я оказалась наверху, когда окно было открыто. Я не спускалась вниз, пока не пришлось закрыть окно, темный, дождливый вечер, ненастье, несущиеся облака держали меня в своей власти, впервые за полтора года я видела ночь лицом к лицу. После того вечера мое желание снова увидеть ее было больше, чем боязнь грабителей, крыс и налетов на дом. Я в одиночестве спустилась вниз и выглянула наружу через окна кабинета и кухни. Многие люди любят природу, многие иногда спят на свежем воздухе, а люди в тюрьмах и больницах мечтают о том дне, когда они будут свободны, чтобы наслаждаться красотами природы, но немногие настолько отрезаны и изолированы от того, что есть у богатых и бедных. Я вовсе не придумываю, когда я говорю, что если я смотрю на небо, облака, луну и звезды, то становлюсь спокойной и терпеливой. Это лучшее лекарство, чем валериана или бром; Природа-мать создала меня маленькой и готовой мужественно встретить любой удар!

Мне приходится смотреть на природу лишь изредка и только сквозь грязные сетчатые шторы, висящие на очень пыльных окнах, нет особого удовольствия смотреть через них долго, природа – это единственное, что действительно должно быть чистым!

–

Вопрос, который поднимался не раз и который не дает мне внутреннего спокойствия, заключается в том, почему так много людей в прошлом, а зачастую и сейчас, относятся к женщинам как к низшим по сравнению с мужчинами? Все согласны, что это несправедливо, но мне этого мало, мне хотелось бы еще узнать причину этой великой несправедливости!

Предположим, мужчина, благодаря большей физической силе, с самого начала добился господства над женщиной; мужчина, который зарабатывает деньги, который становится отцом детей, который может делать что хочет… Со стороны женщины было довольно глупо так долго все это молча терпеть, ведь чем больше столетий существует эта договоренность, тем глубже она укореняется. К счастью, учеба, работа и прогресс открыли женщинам глаза. Во многих странах женщинам предоставлены равные права; многие люди, особенно женщины, но и мужчины теперь понимают, как долго существовало такое неправильное положение дел, и современные женщины требуют права на полную независимость!

Но это еще не все, должно еще прийти уважение к женщине! Обычно мужчина во всем мире окружен большим уважением; почему это не относится к женщине? Солдат и военных героев уважают и прославляют, бессмертную славу обретают исследователи, мучеников почитают, но будут ли многие смотреть на женщину как на солдата?

В книге «Борьба за жизнь» есть что-то, что глубоко затронуло меня вместе с тем фактом, что только во время рождения детей женщины переносят больше боли, больше болезней и больше страданий, чем любой герой войны. И какую награду получает женщина за успешное преодоление всей этой боли? Ее оттолкнут в сторону, если она потеряет фигуру из-за родов, дети скоро покинут ее, а красота увянет. Женщины намного храбрее, гораздо мужественнее воинов, они борются и претерпевают больше боли за существование человечества, чем все герои-борцы за свободу с их большими ртами!

Я никоим образом не подразумеваю под этим, что женщины должны восставать против деторождения, напротив, природа сделала их такими, и это все к лучшему. Я просто осуждаю всех мужчин и все системы, которые отказываются признавать, насколько важную, трудную и в конечном счете прекрасную роль играют в обществе женщины.

Я полностью согласна с Полем де Круифом, автором вышеупомянутой книги, когда он говорит, что люди должны усвоить, что рождение перестало быть чем-то естественным и обычным в тех частях мира, которые мы считаем цивилизованными. Мужчинам очень легко говорить, им не нужно и никогда не придется терпеть невзгоды женщин!

Я верю, что представление о том, что обязанность женщины – просто рожать детей, со временем изменится в грядущих столетиях и уступит место уважению и восхищению теми, кто без жалоб и особых разговоров взваливает на себя всю эту ношу!

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 16 июня 1944 года

Дорогая Китти!

Новые проблемы: госпожа В. П. в отчаянии, говорит о пуле в голову, о тюрьме, о повешении и самоубийстве. Она ревнует, что Петер доверяет мне, а не ей, она обижается, что Пф. не отвечает на ее заигрывания с ним, как она и надеялась, боится, что муж прокурит все шубные деньги, она ссорится, бранится, плачет, жалеет себя, смеется и снова затевает новую ссору. Что, черт возьми, можно сделать с таким глупым, рыдающим экземпляром? Никто не воспринимает ее всерьез, у нее нет характера, она еще и ворчит на всех. Хуже всего то, что из-за этого Петер становится грубым, господин В. П. раздражительным, а мама циничной. Да, тут ужасная ситуация! Есть одно золотое правило, которое нужно соблюдать: смейся над всеми и не думай о других! Звучит эгоистично, но, честно говоря, это единственное лекарство для тех, кто страдает от жалости к себе.

–

Кюглеру придется копать четыре недели в Алкмаре, он пытается избавиться от этого с помощью справки от врача и письма от «Опекты».

Клейман хочет в ближайшее время сделать операцию на животе. Прошлой ночью отключили все частные телефоны [51].

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 23 июня 1944 года

Дорогая Китти!

У нас ничего особенного не происходит. Англичане начали большую атаку на Шербур; по мнению Пима и В. П., нас обязательно освободят к 10 октября. Русские принимают участие в кампании и вчера начали наступление под Витебском; сегодня ровно три года, как на них напали немцы.

Настроение Беп все еще ниже нуля. У нас почти нет картошки, теперь мы собираемся пересчитать ее на каждого человека, каждый будет знать, что он получает. Мип берет отпуск на неделю раньше, в понедельник. Врачи Клеймана на рентгеновских снимках ничего не нашли, сейчас он в раздумьях, делать ли операцию или пусть все идет своим чередом.

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 27 июня 1944 года

Дорогая-предорогая Китти!

Настроение изменилось, все идет замечательно. Сегодня пали Шербур, Витебск и Слобин. Обязательно будет много пленных и трофеев. Пять немецких генералов убиты в Шербуре, два захвачены. Теперь англичане могут высадить что хотят, раз у них есть гавань; весь континентальный полуостров через три недели после английского вторжения! Грандиозное достижение! За три недели после Дня «Д» ни один день не проходит без дождя и ветров, как здесь, так и во Франции, но немного невезения не помешало англичанам и американцам проявить огромную силу, да еще как! Конечно, «чудо-оружие» работает в полную мощь, а последствия всего несколько царапин, не считая небольшого ущерба Англии и множества криков на страницах бошевских [немецких. – Прим. переводчика] газет? Если на то пошло, когда они в «Бошланде» [в Германии. – Прим. переводчика] действительно поймут, что большевики на самом деле идут, они еще больше занервничают.

Всех немецких женщин и детей, не состоящих на военной службе, эвакуируют в Гронинген, Фрисландию и Гелдерланд со своими детьми [52]. Мюссер заявил, что если вторжение дойдет и сюда, он наденет солдатский мундир [53]. Этот старый толстяк хочет повоевать? Он мог бы уже сделать это в России. Некоторое время назад Финляндия отклонила мирное предложение, и снова только что сорваны переговоры, потом пожалеют, глупые дурни!

Как ты думаешь, где мы будем 27 июля?

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 30 июня 1944 года

Дорогая Китти!

Ненастье, или ненастье с часу ночи и весь день тридцатого июня. Как хорошо сказано! О да, я уже немного владею английским языком; просто, чтобы показать, что я могу, я читаю «Идеального мужа»[54] с помощью словаря! Война идет чудесно: Бобруйск, Могилев и Орша пали, много военнопленных.

У нас все в порядке. Настроение улучшается, сверхоптимисты раздражают, В. П. жонглирует сахаром, Беп сменила прическу, а у Мип выходной. Это последние новости!

Мне просто ужасно лечили нерв, в том числе в одном из моих передних зубов, было страшно больно и так плохо, что Пф. думал, что я упаду в обморок. Но все было недолго. У госпожи В. П. тоже сразу разболелся зуб!

Твоя Анна М. Франк

P. S. Из Базеля сообщают, что Бернд сыграл трактирщика в «Минне фон Барнхельм». Артистический темперамент, как мама говорит.

Четверг, 6 июля 1944 года

Дорогая Китти!

Мне становится страшно, когда Петер говорит о том, что он потом станет преступником или игроком в азартные игры; хотя это в шутку, конечно, мне кажется, что он боится собственной слабости. Снова и снова слышу и от Марго, и от Петера: «Да, если бы я был такой же сильный и отважный, как ты, если бы я всегда придерживался того, что хотел, если бы у меня была такая настойчивая энергия, то тогда…!»

Интересно, действительно ли это хорошее качество – не поддаваться влиянию. Действительно ли хорошо почти полностью следовать своей собственной совести?

Честно говоря, я не представляю, как кто-то может сказать: «Я слаб», и остаться таким. Ведь если ты это знаешь, почему бы не бороться с этим, почему бы не попробовать научиться? Ответ был: «Потому что гораздо легче не делать этого!» Этот ответ меня несколько обескуражил. Легче? Значит ли это, что ленивая, лживая жизнь – легкая жизнь? О нет, это не может быть правдой, не должно быть, чтобы люди так легко соблазнялись легкостью… и деньгами. Я долго думала, как лучше ответить Петеру, как заставить его поверить в себя и прежде всего попытаться улучшить себя; я не знаю, правильно ли я все же поняла.

Я так часто думала, как прекрасно было бы полностью доверять кому-то, но теперь, когда я зашла так далеко, я понимаю, как трудно думать о том, что думает другой человек и затем найти правильный ответ. Тем более что сами идеи «легкости» и «денег» совершенно чужды и новы для меня. Петер начинает немного опираться на меня, и этого не должно быть ни при каких обстоятельствах. Трудно устоять на собственных ногах, но еще труднее устоять одному, имея характер и душу, и при этом оставаться постоянным во всем.

Я просто медленно размышляю, ищу хороший аргумент против ужасного слова «легко», что-то, что уладит все раз и навсегда. Как я могу объяснить им, что то, что кажется легким и привлекательным, утянет в глубины, в глубины, где нет утешения, нет друзей и нет красоты, в глубины, из которых почти невозможно подняться?

Мы все живем, но не знаем, зачем и почему. Мы все живем с целью быть счастливым; наша жизнь различна и в то же время одинакова. Мы трое воспитаны в хороших семьях, у нас есть возможность учиться, возможность чего-то достичь, у нас есть все основания надеяться на большое счастье, но… мы должны заработать его для себя. А это никогда не бывает легко. Ты должен работать и делать это хорошо, не лениться и не играть в азартные игры, если хочешь заработать счастье. Лень может казаться привлекательной, но работа приносит удовлетворение.

Я не могу понять людей, которые не любят работу, а у Петера не так; у него просто нет четкой цели, к которой нужно стремиться, и он думает, что он слишком глуп и плох, чтобы чего-то добиться. Бедный мальчик, он никогда не знал, что значит делать других людей счастливыми, и этому я тоже не могу его научить. У него нет никакой религии, он издевается над Иисусом Христом и ругается, упоминая имя Бога; хотя я не православная, мне все равно больно каждый раз, когда я вижу, какой он покинутый, какой насмешливый и какой он на самом деле несчастный. Те люди, у кого есть религия, должны радоваться, потому что не у всех есть дар верить в небесное. И даже необязательно бояться наказания после смерти; чистилище, ад и рай – вещи, которые многие не могут принять, но все же религия, не важно какая, удерживает человека на правильном пути. Это не страх перед Богом, а отстаивание своей чести и совести. Какими благородными и добрыми были бы все, если бы каждый вечер перед сном вспоминали события целого дня и тщательно обдумывали, что было хорошего и плохого. Затем вы неосознанно пытаетесь улучшить себя в начале каждого нового дня; конечно, вы довольно многого достигаете со временем. Любой может так делать, это ничего не стоит и, безусловно, очень полезно. Тому, кто не знает, надо узнать и убедиться на опыте, что «спокойная совесть делает человека сильным!»

Твоя Анна М. Франк

Суббота, 8 июля 1944 года

Дорогая Китти!

Брокс был в Бевервейке и умудрился просто так купить клубнику на аукционе. Она прибыла к нам очень пыльной, засыпанной песком, но в больших количествах. Не менее двадцати четырех лотков для людей в офисе и нас + остальное для самого Брокса. В тот же вечер мы законсервировали первые шесть банок и сварили 8 баночек варенья. На следующее утро Мип решила сварить варенье для офисных работников.

В половине двенадцатого входная дверь заперта на засов, принесены подносы, Петер, папа, В. П. топают на лестнице, Анна, давай горячую воду; Марго, принеси ведро; свистать всех наверх! Я пошла на заполненную людьми кухню со странным ощущением в животе, Мип, Беп, Клейман, Ян, папа, Петер, семьи в бегах и их снабженцы – все смешалось, да еще и среди дня! Открытые шторы окна, громкие голоса и стук дверей вызывали у меня дрожь. Мы на самом деле еще должны скрываться? – вот что мелькнуло у меня в голове, и очень странное ощущение возможности снова появиться в этом мире. Кастрюля наполнилась, и я снова бросилась наверх. Остальные члены семьи сидели за столом на кухне и отрывали хвостики – по крайней мере, они должны были это делать; в рот попало больше, чем в ведро. Скоро наполняется еще одно ведро. Петер снова пошел на кухню, два звонка в дверь, ведро осталось, где стояло, Петер рванул наверх, запер дверцы шкафа. Мы нетерпеливо топали каблуками, не могли открыть кран, и клубника была вымыта только наполовину, но мы строго соблюдали правило: если кто-нибудь в доме, водой не пользоваться, чтобы не шуметь.

В десять часов прибыл Ян, это был почтальон, Петер снова поспешил вниз. Динь-динь… звонок, поворот направо. Я иду и слушаю, чтобы понять, не идет ли кто-нибудь, сначала у двери нашего шкафа, а потом наверху лестницы. В конце концов мы с Петером перегнулись через перила, как пара воришек, прислушивающихся к шуму внизу. Никаких посторонних голосов. Петер тихо идет вниз, останавливается на полпути и кричит: «Беп». Нет ответа, еще раз: «Беп». Голос Петера тонет в шуме на кухне. Он сбегает вниз и идет на кухню. Я стою, напряженно глядя вниз. «Немедленно поднимайся наверх, Петер, в. Эрп здесь, уходи», – говорит Клейман. Петер, вздыхая, идет наверх, дверь шкафа закрыта.

Наконец в половине второго прибывает Кюглер! О боже, я не вижу ничего, кроме клубники, клубника на завтрак, Ян ест клубнику, Клейман ест клубнику, клубнику, сваренную Мип, Беп отрывает хвостики у клубники, я чувствую запах клубники, надо отдохнуть от нее и пойти наверх – что здесь моют… клубнику. Остальные в процессе консервирования. Вечером: две банки открыты. Папа быстро превращает их в варенье. На следующее утро: еще две распечатаны. Днем: четыре распечатаны. В. П. не довел их до нужной температуры при стерилизации, теперь папа каждый вечер варит варенье.

Мы едим клубнику с кашей, обезжиренное молоко с клубникой, хлеб с маслом и с клубникой, клубнику на десерт, клубнику с сахаром, клубнику с песком. Целых два дня клубника, и ничего, кроме клубники, потом она закончилась или хранилась в банках и была закрыта на ключ.

«Я говорю, Анна, – кричит Марго, – госпожа ван Хувен дала нам немного зеленого горошка, восемнадцать фунтов». – «Как мило с ее стороны», – отвечаю я. И это, конечно, так, но ох уж эта работа… Фу! «Вы все должны помочь чистить горох в субботу утром», – объявила мама, когда мы сели за стол. И, конечно же, сегодня утром появилась самая большая эмалированная кастрюля, наполненная до краев. Чистить горох скучно, но надо попробовать снять кожицу со стручков. Я не думаю, что многие люди знают, насколько богаты витаминами мягкие и вкусные стручки, если удалить кожицу внутри. Однако еще важнее, чем три вышеупомянутых преимущества то, что количество, которое можно съесть, примерно в три раза больше, чем то, которое вы получаете, когда едите только горох. Это исключительно кропотливая и аккуратная работа по извлечению кожицы, пожалуй, и подходит для педантичных дантистов или аккуратных торговцев пряностями. Но для нетерпеливого подростка вроде меня она ужасна. Мы начали в половине десятого, в половине одиннадцатого я села, в одиннадцать я снова встала, в половине двенадцатого я села. В ушах у меня все время гудел один и тот же рефрен: отогнуть верх, стянуть кожицу, снять волокно, выбросить стручок; отогнуть верх, стянуть кожицу, снять волокно, выбросить стручок и т. д. и т. п., перед глазами пляшут зеленые, зеленые, зеленые личинки, гнилые стручки, зеленые, зеленые, зеленые. Просто ради того, чтобы что-то делать, я болтаю все утро, всякую ерунду, которая приходит мне в голову, чтобы заставить всех смеяться, и чувствую, что почти задыхаюсь из-за собственной глупости. Но каждое волоконце, которое я снимаю, заставляет меня чувствовать себя все более уверенной в том, что я никогда, никогда не захочу быть только домохозяйкой!

Наконец-то мы завтракаем в двенадцать часов, но с половины первого до четверти второго нам снова приходится снимать кожицу со стручков. Меня просто тошнит, когда я прекращаю работу, и остальных тоже немножко, я иду и сплю до четырех часов, но я все равно расстраиваюсь из этого несчастного гороха.

Твоя Анна М. Франк

Суббота, 15 июля 1944 года

Дорогая Китти!

У нас была книга из библиотеки с вызывающим названием: «Что вы думаете о современной юной девушке?» Сегодня я хочу поговорить на эту тему.

Автор критикует «современную молодежь» с ног до головы, не осуждая, однако, всю молодежь как «неспособную ни на что хорошее». Наоборот, она скорее придерживается мнения, что если бы молодые люди захотели, в их силах было бы сделать мир больше, красивее и лучше, но они занимаются поверхностными вещами, не задумываясь о реальной красоте.

В некоторых отрывках у меня складывалось ощущение, будто автор адресует мне свою критику, и поэтому я хочу разок полностью раскрыть перед тобой душу и защитить себя от этого нападения. У меня есть одна выдающаяся черта характера, которая должна бросаться в глаза всякому, кто меня знает продолжительное время, это моя способность к самосознанию. Я могу наблюдать за собой и своими действиями со стороны. С повседневной Анной я способна встречаться совершенно без предубеждений, не оправдывая ее, и смотреть, что в ней хорошего и плохого. Это самосознание преследует меня, и каждый раз, когда я открываю рот, я обдумываю, как только что-то произнесла, нужно ли было говорить по-другому, или правильно то, как сказано! Во мне так много всего, что я осуждаю; всего не перечислить. Я все больше и больше понимаю, насколько правдивыми были слова папы, когда он сказал: «Всем детям нужно заботиться о собственном воспитании». Родители могут только дать хороший совет или направить их на верный путь, но окончательное формирование характера человека находится в его собственных руках. Кроме этого у меня много мужества, я всегда чувствую себя такой сильной и как будто многое могу вынести, я чувствую себя такой свободной и такой молодой! Я радовалась, когда впервые поняла это, потому что не думаю, что легко склонюсь перед ударами, которые неизбежно ожидают всех.

Но я очень часто говорила об этом раньше. Теперь я хочу перейти к главе: папа и мама меня не понимают. Папа и мама всегда баловали меня, были добры ко мне, защищали меня от тех, кто наверху, и делали все, что могут сделать родители. И все же в течение долгого времени я чувствовала себя ужасно одинокой, такой покинутой, заброшенной и непонятой. Папа изо всех сил пытался обуздать мой мятежный дух, но это было бесполезно, я излечилась сама, борясь с тем, что было не так в моем поведении. Как получилось, что папа никогда не поддерживал меня в моей борьбе, почему он так промахнулся, когда хотел протянуть мне руку помощи? Папа прибегал к неправильным методам, он всегда разговаривал со мной как с ребенком, переживающим трудные периоды. Это звучит безумно, потому что папа единственный, кому я всегда доверяла, и не кто иной, как папа, дал мне ощущение, что я разумна. Но, понимаешь, есть одна вещь, которую он упустил, он не понял, что для меня борьба за первое место была важнее всего остального. Я не хотела слышать о симптомах своего возраста или других девушек, что это пройдет само по себе; я хотела, чтобы со мной обращались не как с девушкой, похожей на всех остальных, а как с Анной-самой-по-себе, и этого Пим не понимал. Да если на то пошло, я не могу никому доверять, если только мне не рассказывают много о самих себе, и поскольку я ничего не знаю о Пиме, я не чувствую, что могу довериться ему сильнее. Пим всегда склонен к традиционному отцовскому отношению, говорит мне, что у него тоже были подобные преходящие тенденции. Но он не в состоянии быть для меня кем-то большим, чем другом молодой девушки, как бы он ни старался. Все это заставило меня никогда не рассказывать ни о моих взглядах на жизнь, ни о моих хорошо продуманных теориях никому, кроме моего дневника, а иногда и Марго. Я скрывала от папы все, что меня смущало, никогда не делилась с ним своими идеалами, я осознавала тот факт, что я отталкиваю его от себя.

Но я ничего не могла сделать. Я поступала так исключительно в соответствии со своими чувствами, я поступала эгоистично, но я действовала так, как было лучше для моего душевного спокойствия. Потому что иначе мне бы пришлось полностью потерять покой и уверенность в себе, которые я с таким трудом построила, если бы на данном этапе я услышала критику своей наполовину выполненной задачи. И я не могу этого принять даже от Пима, хотя это звучит очень жестко, потому что я не только не делилась своими тайными мыслями с Пимом, но и часто даже отталкивала его подальше от себя своей раздражительностью.

Это момент, который заставляет меня задуматься: почему Пим иногда меня раздражает? Так сильно, что я с трудом выношу, когда он учит меня, что многочисленные ласковые манеры кажутся мне притворными, что я хочу, чтобы меня оставили в покое, и я действительно предпочла бы, чтобы он немного отошел от меня, пока я не почувствую себя более уверенной в своем отношении к нему! Потому что меня до сих пор гложет чувство вины за то ужасное письмо, которое я осмелилась швырнуть ему в лицо, когда он был так взволнован. О, как трудно быть действительно сильной и смелой во всем!

И все же это не самое большое мое разочарование; нет, я гораздо больше думаю о Петере, чем о папе. Я знаю очень хорошо, что я завоевала его, а не он меня. Я создала его образ в своем воображении, представляла его тихим, чувствительным, милым мальчиком, нуждающимся в ласке и дружбе! Мне нужен был живой человек, которому я могла бы излить душу; Я хотела друга, который помог бы мне встать на правильный путь. Я добилась того, чего хотела, и медленно, но верно привлекла его к себе.

Наконец, когда я заставила его почувствовать дружеское расположение, оно автоматически переросло в близость, которую, по позднейшем размышлении, я не должна была, как я думаю, позволять. Мы говорили о самых сокровенных вещах и, однако, все еще так и не касались того, что наполняло и до сих пор наполняет мое сердце и душу. Я до сих пор не знаю, что думать о Петере, он поверхностный или стесняется даже меня? Но, допустив это, я совершила одну ошибку в своем желании завязать настоящую дружбу: я переключилась и попыталась добраться до него, развив ее в более интимные отношения, в то время как мне следовало изучить все другие возможности. Он жаждет быть любимым, и я вижу, что он начинает все больше и больше влюбляться в меня. Он получает удовольствие от наших встреч, тогда как у меня они лишь вызывают желание попробовать с ним еще раз, но никогда не касаться тем, которые мне так хочется вытащить наружу. Я притянула Петера к себе гораздо больше, чем он осознает, теперь он цепляется за меня, и в ближайшее время я не вижу никакого способа встряхнуть его и поставить на ноги. Когда я поняла, что он не может быть другом в моем понимании, я решила, что по крайней мере попытаюсь вывести из его ограниченности и заставить его что-то делать со своей юностью.

«Ибо в глубине своей детство более одиноко, чем старость». Я прочитала это изречение в какой-то книге, и я всегда помнила его и считала, что это правда. Правда ли, что у взрослых здесь более трудный период, чем у нас? Нет. Я знаю, что это не так. Старшие сформировали свое мнение обо всем и не колеблются перед тем, как делают что-то. Нам, молодым, вдвое труднее устоять и сохранить свои взгляды в то время, когда все идеалы шатаются и разрушаются, когда люди показывают себя с худшей стороны и не знают, верить ли в правду, в правильное и в Бога.

Тот, кто утверждает, что взрослым людям здесь труднее, конечно, не осознает, насколько наши проблемы тяготят нас, проблемы, для которых мы, вероятно, слишком молоды, но которые постоянно преследуют нас, пока спустя долгое время мы не думаем, что нашли решение, но это решение, похоже, не способно противостоять оружию, которое снова сводит его на нет. В этом состоит трудность нашего времени, идеалы, мечты и заветные надежды, поднимающиеся в нас, встречают лишь ужасную правду и разбиваются. В действительности удивительно, что я не отбросила все свои идеалы, потому что они кажутся такими абсурдными и невыполнимыми. И все же я сохраняю их, потому что, несмотря ни на что, я все еще верю, что на самом деле люди хорошие в глубине души.

Я просто не могу строить свои надежды на фундаменте, состоящем из смятения, страданий и смерти, я вижу, как мир постепенно превращается в пустыню, я слышу приближающийся гром, который уничтожит и нас, я чувствую страдания миллионов, и все же, если я взгляну на небо, мне кажется, что все уладится, что и эта жестокость прекратится, и снова вернутся мир и покой. А пока я должна отстаивать свои идеалы, так как, может быть, придет время, когда я смогу исполнить их!

Твоя Анна М. Франк

Пятница, 21 июля 1944 года

Дорогая Китти!

Теперь я по-настоящему надеюсь, что сейчас все наконец идет хорошо. Да, действительно, у них все хорошо! Суперновость! На Гитлера было совершено покушение, и на этот раз даже не еврейскими коммунистами или английскими капиталистами, а чистокровным немецким генералом, да еще и графом, да еще совсем молодым. Жизнь фюрера спас Божественный Промысел, и, к сожалению, ему удалось отделаться всего несколькими царапинами и ожогами. Нескольких офицеров и генералов, которые были с ним, убили и ранили. Стреляли в главного виновника.

Во всяком случае, это, безусловно, показывает, что многие офицеры и генералы устали от войны и хотели бы, чтобы Гитлер скатился в бездонную яму, а они бы установили военную диктатуру и мир с союзниками, затем бы перевооружились и снова начали войну примерно через двадцать лет. Возможно, Божественный Промысел намеренно не стал пока убирать его с дороги, потому что союзникам было бы намного проще и выгоднее, если бы безупречные немцы перебили друг друга, тогда у русских и англичан будет меньше работы, и они смогут начать восстанавливать свои города намного раньше. Но все же осталось уже недолго, и последнее, что я хотела бы делать, так это предвкушать славные события. Тем не менее ты, должно быть, заметила, что я говорю правду; на этот раз я не болтаю о высоких идеалах.

Более того, Гитлер даже был столь любезен, что объявил своим верным, преданным людям, что отныне все в вооруженных силах должны подчиняться гестапо и что любой человек или любой солдат, кому известно, что один из его командиров участвовал в этом низком, трусливом покушении на его жизнь, может расстрелять его на месте!

Получится идеальная заварушка. У Маленького Джонни во время долгого марша начинают болеть ноги, на него набрасывается его начальник, офицер, Джонни хватает винтовку и кричит: «Ты хотел убить фюрера, вот получай». Один хлопок, и гордый командир, посмевший обидеть Маленького Джонни, перешел в вечную жизнь (или это вечная смерть?)! В конце концов, всякий раз, когда офицер идет против солдата или берет на себя инициативу, он будет мочиться в штаны от беспокойства, потому что солдаты скажут больше, чем есть на самом деле.

Ты хотя бы немного поняла, что я имею в виду, или я слишком часто перескакивала с одной темы на другую? Я ничего не могу с этим поделать; в предвкушении того, что в следующем октябре я буду сидеть за школьной партой, я чувствую себя слишком веселой, чтобы быть логичной! О, дорогая моя, разве я только что не говорила тебе, что не хочу слишком надеяться? Прости меня, не зря меня называют «комочком противоречий»!

Твоя Анна М. Франк

Вторник, 1 августа 1944 года

Дорогая Китти!

«Комочек противоречий». Вот так я закончила свое последнее письмо и вот так я начну это. «Комочек противоречий», можешь ли ты точно сказать, что это такое? Что значит противоречие? Как и многие другие слова (его можно интерпретировать двояко), оно может означать две вещи: противоречие снаружи и противоречие изнутри. Первое обычное, не сдаваться легко, всегда все знать, оставлять за собой последнее слово, enfin [наконец, словом. – Прим. переводчика], все неприятные качества, которыми я известна, а о втором никто не знает, это мой секрет.

Я уже говорила тебе (сказала) раньше, что у меня как бы раздвоение личности. Одна половина воплощает мою буйную жизнерадостность, высмеивание всего, живость и прежде всего то, как легко я все воспринимаю. Она включает в себя не только слабый флирт, поцелуй, объятие, грязную шутку. Эта сторона обычно подстерегает и отталкивает то другое, что гораздо лучше, глубже и чище. Ты должна понять, что никто не знает лучшую сторону Анны, и поэтому большинство людей находят меня такой невыносимой. Конечно, я легкомысленный клоун на один день, но потом, через месяц, все сыты мной по горло. На самом деле это то же самое, что фильм о любви для глубоко мыслящих людей – просто развлечение, забава на один раз, что-то, что скоро забудется, неплохое, но уж точно не хорошее. Как мне не нравится говорить это тебе, но почему бы мне не сказать, если я знаю, что это правда? Моя более легкая, поверхностная сторона всегда будет слишком быстрой для более глубокой стороны меня, и поэтому она всегда будет побеждать. Ты не представляешь, как часто я пыталась оттолкнуть эту Анну, шлепнуть ее, спрятать, ведь она только половина того, что называется Анной, но это не работает, и я также знаю, как получается, что это не работает.

Я ужасно боюсь, что все, кто знает меня такой, какая я всегда есть, обнаружат, что у меня есть другая сторона, более тонкая и лучшая сторона. Боюсь, надо мной посмеются, посчитают меня смешной, сентиментальной, не примут всерьез. Я привыкла, что меня не воспринимают всерьез, но только беззаботная Анна привыкла к этому и может вынести это; та, более глубокая Анна слишком слаба для этого. Иногда, если я действительно заставляю хорошую Анну выйти на сцену на четверть часа, она просто сморщивается, как только ей приходится говорить, и позволяет Анне действовать. Я беру контроль в свои руки, и прежде чем я это осознаю, она исчезает.

Поэтому милая Анна никогда не бывает в обществе, до сих пор ни разу не появлялась, но она почти всегда преобладает, когда мы одни. Я точно знаю, какой я хочу быть, какая я слишком… внутри. Но, увы, я такая только для себя. И, возможно, поэтому, нет, я уверена, что это причина, по которой я говорю, что у меня счастливая натура внутри, и почему другие люди думают, что у меня счастливая натура снаружи. Я ведома чистой Анной внутри, но снаружи я всего лишь резвый козленок, который ломает границы.

Как я уже говорила, я никогда не высказываю своих настоящих чувств по поводу чего бы то ни было, и именно поэтому считают, что я бегаю за парнями, что я кокетка, всезнайка, читатель любовных историй. Веселая Анна смеется над этим, отвечает нахально, равнодушно пожимает плечами, ведет себя так, как будто ей все равно, но нет, реакция тихой Анны прямо противоположна. Если быть совсем честной, то я должна признать, что это меня ранит, что я ужасно стараюсь изменить себя, но я всегда борюсь против более сильного врага.

Голос рыдает во мне: «Вот ты, вот что с тобой стало, ты немилосердная, ты выглядишь высокомерной и сварливой, люди, которых ты встречаешь, не любят тебя, и все только потому, что ты не следуешь советам, которые дает тебе твоя лучшая половина». О, я хотела бы следовать, но это не работает, если я веду себя тихо и серьезно, то все думают, что это новая комедия, и тогда мне нужно выйти из образа, обернув все в шутку, не говоря уже о моей семье, которая обязательно решит, что я больна, и заставит меня глотать таблетки от головной боли и успокоительные, они пощупают мою шею и голову, чтобы понять, нет ли у меня температуры, спросят, нет ли у меня запора, и будут ругать меня, что я в плохом настроении, я не могу так продолжать, если за этим следят так внимательно, что я становлюсь раздражительной, затем несчастной, и, наконец, я снова закрываю свое сердце, так что плохое снаружи, а хорошее внутри, и продолжаю пытаться найти способ стать тем, кем я так хотела бы быть и кем я могла бы быть, если бы… в мире бы не было других людей.

Твоя Анна М. Франк

Soit gentil et tiens courage! [55]

Эта запись от 1 августа 1944 года стала последней, сделанной Анной Франк в своем дневнике. Спустя три дня все обитатели «Секретной пристройки» были арестованы гестапо и депортированы в концентрационные лагеря.

После ареста Анна Франк проживет еще шесть месяцев.