Когда-то Серебряный район на западе острова Магнолия был центром торговли. Теперь же эта местность пришла в упадок, фасады давно уже не сверкали, высотки уныло торчали в небо, как грязные указательные пальцы, – памятные знаки минувших времен благосостояния.

Кари было одиннадцать лет, когда она покинула Серебряный район. Сегодня квартал, где жили ее родители, показался ей еще беднее, чем был в детстве. Она стояла перед входом в здание, которое когда-то было ее домом: убогая хижина со ржавыми железными дверьми, заколоченными окнами и прохудившейся плоской кровлей. Пряча лицо под капюшоном, она осматривала хижину и пыталась вспомнить, неужели и раньше это строение было таким же крошечным.

Наэль находился прямо перед ней, дуло пистолета упиралось ему в спину. Взять его с собой было рискованно, но отправиться без него и тем самым упустить из виду единственного парня, который ее вспомнил, было еще большим риском.

– Мне войти? – спросил он.

Кари помедлила. Ей надо было бы сказать «да» и пустить его первым. Но что-то в ней противилось тому, чтобы взять его с собой в хижину – и тем самым впустить в свое печальное прошлое.

– Дай мне ремень, – потребовала она и ждала, когда он расстегнет пряжку. Завела ему руки за спину и кое-как привязала к уличному фонарному столбу. – Подождешь меня здесь, – приказала она и толкнула дверь в хижину родителей. Та открылась со скрипом. Внутри танцевала пыль.

Хижина была такая крохотная – еще меньше, чем в ее воспоминаниях. В одном углу в стене располагалась кухня-ниша, рядом со шкафами стоял стол с двумя стульями. В углу напротив лежали два продавленных матраца, а в центре – истертый ковер. Кари огляделась. Когда она была ребенком, заполняла стены своими рисунками. Теперь стены были пустые.

Присмотревшись, Кари увидела, что хижина не такая покосившаяся, как раньше. Вместо истлевших досок потолка кто-то положил новые, дыры в крыше были залатаны, а краска на стенах довольно свежая. Это был хороший знак, не так ли? По крайней мере, это означало, что родители уже не бедствовали так, как в те времена, когда продали Кари.

Вместе с тем хижина казалась более пустой, чем раньше. Пусть и хлипкая, но тогда она была ее домом, полным жизни, любови и смеха. От этого не осталось ничего. Ни фотографий, ни рисунков на стенах, ни старых мягких игрушек, даже ни одного комнатного растения в горшке. Трудно было представить, что здесь вообще кто-то жил. Все было прибрано, как будто родители не намеревались сюда возвращаться.

Дверь в задней стене вела в крошечный садик, где Кари десять лет назад впервые встретила Дайширо и в последний раз видела родную мать. Там, где некогда росли цветы и трава, теперь хрустели под подошвами галька и обломки стенной штукатурки. Раньше во дворе росла магнолия, весной на ней расцветали цветы, а летними днями они с матерью завтракали в ее тени. Теперь остался лишь пень. Вокруг него росли цветы – маленькие белые цветочки, единственные растения, которые противились опустошению и засухе. Неужели это…

Кари опустилась перед ними на колени. Действительно, то был белый попугайский крокус. Боже мой… Белые цветочки – знак траура. Попугайский крокус в птичьем роду оборотней сажали, когда умирал кто-нибудь из семьи. У Кари сжалось горло. Дышать стало трудно. У нее закружилась голова, и она оперлась руками о пенек, чтобы не упасть.

Кора дерева была шершавой – кто-то вырезал на древесине зубчатые линии. Ей пришлось проморгаться, прежде чем она смогла различить надпись: Саори, нашей райской птичке. Чтобы твоя душа парила над облаками.

Ниже была добавлена дата, со времени которой прошло чуть меньше полугода. И Саори, мать Кари, тоже ушла в мир иной… Чтобы прогнать предательское жжение глаз, Кари заморгала. Держи себя в руках, Кари.

Она не видела родителей десять лет. С тех пор, как они продали ее, как кусок мяса. Кари ничего не была им должна. Живы они или нет, ей должно быть все равно. И все же…

Мать Кари умерла несколько месяцев тому назад, а она об этом даже не знала. Когда-то Саори вместе с Кари сидела в тени дерева магнолии и рассказывала ей истории о райских птичках, а вечером убаюкивала дочку песнями и шила ей платья из поношенной одежды. Которая обещала ей, что однажды Кари научится превращаться в птичку. И тогда полетит над крышами Бухты Магнолия и будет свободна.

Это была ложь, сказка, но она поддерживала Кари в самые мрачные часы ее жизни.

Как это произошло? Болела ли ее мать? Или то был несчастный случай?

Чтобы твоя душа парила над облаками.

Стала ли смерть матери причиной, по которой отец искал контакта с Кари? Потому что уже не мог вынести одиночества? Тоска стала такой непереносимой, что старик был готов поставить на кон свою душу, чтобы убежать от накрывающей пустоты? И все равно исчез, причем безвозвратно, если слова Наэля соответствуют истине. Только вот для него никто не посадил белые цветы, не сказал последних слов, не выцарапал их на пеньке, не оставил воспоминаний. Как будто и не было его никогда. Как и говорил Наэль. Горло Кари сжалось до боли, а глаза полыхали – хоть моргай, хоть не моргай. Плакать она не хотела. Ни по матери, ни по той части своей жизни, что давно миновала, ни по настоящему отцу, который слишком поздно понял свою ошибку. Слезы были слабостью. А Кари совсем не слабая!

Послышался скрип шагов, когда кто-то вышел вслед за ней в крошечный садик.

– Кари? – услышала она голос Наэля.

Разумеется, он смог освободиться от своих пут. Наверняка он только посмеялся над жалкой попыткой Кари его связать.

Ее ногти вонзились в ладони. Только не плакать! Она закрыла глаза и встала.

– Ты был прав, – сказала она, возненавидев себя за то, что голос сорвался на последнем слове. Возненавидев за то, как беспомощно это прозвучало, а еще больше за то, что не сопротивлялась, когда Наэль шагнул к ней и осторожно обнял. Это было странное чувство – когда кто-то держит тебя в бережных объятиях. Когда ее в последний раз так обнимали? Пожалуй, десять лет назад, и это были объятия матери.

Той женщины, которая больше уже никого не обнимет. Из горла Кари вырвался всхлип. Она уткнулась лицом в плечо Наэля, чтобы подавить рыдание. Сосредоточилась на его прикосновении, на тепле его тела, на запахе его шампуня. Все те вещи, которые ее заземляли, связывали ее с этим миром, который уже готов был раствориться в воздухе. Наэль дал ей время, сколько было нужно. Он ничего не говорил, почти не двигался, просто крепко держал в объятиях.

Биение его сердца задавало ритм ее дыханию. Кари чувствовала, как кислород наполняет легкие, как расширяется и снова опадает грудь. Медленно, очень медленно сердце успокоилось. Собравшись с силами, Кари высвободилась из объятий Наэля, отступила на шаг и достала пистолет.

Она позволила Наэлю заглянуть за свою неприступную броню – и это было уже чересчур. Неуязвимая Кари Немеа, у нее не было слабостей. Когда-то были, но не теперь. И никогда больше не будет! В этом она себе поклялась. И Наэль должен это понять.

– Идем, – сказала она.

Кари снова ткнула дуло пистолета в спину Наэля, когда они вышли из лифта и направились в его квартиру. За окном синели предрассветные сумерки, и от усталости мысли Кари будто заволокло ватой. Нужно было срочно поспать.

– Это действительно так уж необходимо? – оглянувшись на Кари с пистолетом, спросил он. – Мы же оба знаем, что ты в меня не выстрелишь.

– Иди-иди, – приказала она, указывая ему дулом на спальню.

– Значит, мы все еще не друзья? – пробормотал он с убийственно сладкой улыбкой.

Прежние тревога и разочарование исчезли. После того как он обнял Кари в хижине ее родителей, потребовалась всего одна секунда, чтобы он снова превратился в наглого агента с самодовольными прибаутками. А ведь Наэль умел контролировать свои эмоции… и это больше, чем все остальное, доказывало, насколько он опасен. Притворная участливость, улыбка, шарм, да даже его жареная лапша – все это было шоу чистой воды. Отвлечь Кари, чтобы она забыла, что перед ней хищник.

Только после того, как она помахала пистолетом у него перед носом, он снова поднял руки и пошел вперед к двери в противоположном конце гостиной; дверь вела в просторную спальню. И здесь тоже все было белым: стены, на которых не висело ни одной картины, тяжелые шторы, закрывающие панораму окон, королевская кровать, на которой пышно возвышались пуховые подушки, диван напротив кровати. Справа от двери был открытый проход в гардеробную, полки которой в основном пустовали.

– Можешь взять в качестве пижамы мои майку и шорты, – предложил Наэль.

– Мне бы лучше чулки или ремень.

– Чтобы спать? – Он склонил голову набок.

– Я действительно должна повторять каждое указание?

Наэль пожал плечами, вошел в гардеробную и выбрал два ремня и длинные носки.

– Годятся? – спросил он, шутливо демонстрируя на вытянутых руках свое добро.

– Отлично. А теперь сядь на кровать и затяни ремнем ноги. Когда управишься, привяжи руку к кровати.

Наэль удивленно заморгал. Правда, недоумение сменилось догадкой, и он расплылся в широкой улыбке:

– А по тебе и не скажешь, что ты предпочитаешь игры со связыванием. Что, так у вас заведено на вилле Немеа – приветствовать новых друзей сессией в стиле садо-мазо?

– Ты мне не друг, а я, надеюсь, не похожа на шута, – буркнула Кари.

Наэль обозначил поклон:

– Конечно, и почему я сразу не догадался. – Он сел на матрац. – Мне раздеться? – спросил он, вопросительно подняв бровь, тем самоуверенным, поддразнивающим тоном, который подстегнул Кари еще в баре «Люминер».

– Если ты любишь спать голым, то на здоровье. Но поторопись, пока у меня палец не устал. – Она кивнула на спуск пистолета.

– Тебе, кажется, не терпится взглянуть на мои кубики пресса, – подколол он.

– Ты переоцениваешь свое магнетическое воздействие на женщин. Кроме того, это не первый раз, когда я вижу тебя без майки.

Наэль поморщился. Ах да, конечно, он же совсем забыл, что наведывался в спальню Кари. Он стянул брюки, но майку оставил, связал ноги ремнем, а левое запястье закрепил на спинке кровати носком. Только когда он перестал возиться, Кари опустила пистолет, чтобы привязать и его другую руку. Проверила путы – как и ожидалось, он слишком слабо завязал и ремни, и носки – и затянула их крепче. Нельзя было допустить, чтобы он снова освободился.

Наэль зашипел:

– А тебе не кажется, что такие меры предосторожности – это уже перебор?

– Ты агент опасного тайного синдиката, заманил меня в служебную квартиру, и вполне возможно, в любой момент сюда ворвутся твои коллеги, чтобы обезвредить меня, – ответила Кари.

– Значит, мои попытки доказать тебе, что мне можно доверять, не увенчались успехом?

Кари отступила на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Руки Наэля были крепко привязаны к кроватной раме изголовья, а лодыжки стянуты ремнем и закреплены носком на другом конце кровати. Вряд ли он сможет самостоятельно освободиться из этих пут.

В обездвиженном состоянии он был абсолютно беспомощен, она могла сделать с ним что угодно. Он это осознавал – должен был осознать, – но был спокоен. Не чувствовалось ни капли запаха личи, зато приподнятая бровь и красноречивый взгляд без слов предлагали Кари продолжить начатое прошлой ночью. Как будто на бессознательном уровне тело все-таки помнило тяжесть ее тела на бедрах и теперь беззвучно требовало: Ну давай же, давай продолжим игру. Я хочу быть твоей игрушкой. Покажи мне, что там у тебя.

Она прогнала эту мысль, когда глаза Наэля довольно блеснули. Проклятье. Этот гад точно знал, о чем она сейчас подумала, и упивался ее волнением.

– Спи, – велела она, грозно сверкнув глазами, а сама опустилась на диван.

– Кровать куда удобнее дивана, – заверил он.

– Спи!

– А еще она достаточно широкая, так что мы даже не соприкоснемся. Ты и не почувствуешь, что я здесь. Или уж тогда привяжи меня к дивану, а сама выспись нормально в кровати.

– Если ты не хочешь, чтобы я вставила тебе в рот кляп, то лучше заткнись и отключись.

Наэль открыл было рот, но снова проглотил возражения и фыркнул. Но не преминул напоследок пожелать ей спокойной ночи, прежде чем закрыл глаза. Кари подтянула ноги и наблюдала, как ритмично поднимается и опускается его грудь. Она подождет, пока он не заснет. И только тогда позволит себе расслабиться и отдохнуть.