Весна – время планов и предположений.

Нельзя, чтобы Основатели узнали, что я покинула тело Сильвии. Яркая звезда – лишь способ запугать меня и заставить обновить Защиту.

«Вселись в мальчишку!» Мысль до того отвратительна мне, до того чужеродна, что я понимаю: я приняла верное решение. Харибда не станет рисковать и не будет оставаться без маскировки слишком долго. И на самом деле они не смогут до меня добраться. Пока я не хожу на холмы, я в безопасности.

– Мама немного стрессует, потому что у нее до сих пор нет идеи для последней скульптуры. – Дудлс сидит на своем привычном месте, ест печенье и раскрашивает рисунок. Я заглядываю ей через плечо. Она рисует космического тираннозавра с ручной дрелью.

– Последней скульптуры? – переспрашиваю я.

Финч вздыхает:

– Для ее выставки. Она хочет создать нечто впечатляющее, с чего после торжественной речи для пущего эффекта можно будет сдернуть покрывало. Она не уверена, что ее горшков достаточно для того, чтобы вызвать «о-о-о».

– О-о-о-о, – протягивает Дудлс. – О-о-о-о, о-о-о-о, о-о-о.

– О’кей, хватит оканья.

– Мама всегда сердитая. – Дудлс раскрашивает свою картинку, скрипя фломастером. – Полагаю, это потому, что она художник в творческом кризисе.

– Дудлс, – говорит Финч. В его голосе укоризна.

– Но так и есть. Ты сам всегда так говоришь. – Она снимает колпачок с «сахарного сиреневого». Переключается на «мятный макарон».

Финч вздыхает:

– Ей просто не хватает идей для скульптур. Поэтому она все время пропадает в своей мастерской. У нее творческий кризис.

– И нас не кормит. – Дудлс вскакивает со стула и берет печенье из банки-Далека.

– Она работает, – настаивает Финч. – Просто с тех пор, как ей дали зеленый свет, она чувствует давление. Ей нужно закончить свои произведения.

Дудлс зевает.

– Ей бы рисовать что-то, что похоже на реальные вещи. Как я. – Она сползает со стула и прикрепляет к холодильнику законченный рисунок. – Я собираюсь посмотреть три-четыре серии «Суперкоманды Санджея», а потом…

– Эм, Дудлс, ты разве не в курсе, что тебе завтра в школу?

– Ну, мамы же с нами нет, чтобы запретить? – Дудлс берет еще два печенья и уходит из комнаты. Мы слышим, как она топает, взбегая наверх.

Финч смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Я чувствую себя неловко после недавнего эпизода и избегаю смотреть ему в глаза.

– Ну ладно, мне пора на работу, – бормочет он и отходит от кухонного стола.

После того как он уходит, я чувствую себя опустошенной. Я решаю посмотреть, что там делает Стелла в своей мастерской, над чем она работает.

Когда я захожу внутрь, руки Стеллы опущены глубоко в ведро. Она лепит влажные кусочки чего-то на изогнутую проволоку. Вокруг нее расставлены банки с разноцветными пуговицами, овечьей шерстью, одеждой, носками, шнурами; валяются сумки с пластиковыми бутылками.

– Остатки, – говорю я.

Она поднимает голову:

– Что, милая?

– Собранные остатки. То, что люди оставляют после себя.

Она следит за моим взглядом.

– Ну, думаю, можно и так сказать. Вот только они больше не должны быть просто «остатками», как ты говоришь. Большинство из них должны стать цельными произведениями. Если я их, конечно, когда-нибудь закончу. Если.

Она произносит последнее слово так, как будто это ее личный враг.

– Я могу чем-то помочь? – спрашиваю я. Указываю на ведро. – Могу сделать еще этой хлюпи.

Она смеется:

– «Хлюпь». Хорошее слово. Хлюпь. Хлипкий. Хлюп, ляп, тяп. – Она начинает подражать звукам мокрого. В ее голосе – боль. Ее глаза наполняются слезами. – Извини. Прости. – Она тяжело, прерывисто вздыхает. – Боже, не знаю, что на меня нашло.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Я сделала только хуже, не лучше.

– Да.

Я поворачиваюсь обратно.

Она смотрит на меня:

– Да, ты можешь помочь. Я занимаюсь папье-маше, и мне надо сделать еще несколько. Было бы здорово, если бы ты осталась и помогла мне. Спасибо.

Она показывает мне, как рвать газету на полосы, смешивать ее с цветными кусочками ткани и обойным клеем.

– Иногда я еще добавляю семена и пуговицы. Для фактуры. Я пытаюсь прочувствовать, что они из себя представляют.

– Они?

– Для меня скульптуры – это персонажи. Что-то вроде семьи. Когда я их создаю, они каким-то образом оживают. Это слишком глупо звучит?

– Нет, – говорю я и думаю о Бетти и коллекционируемых ею предметах, о том, как они составили ей компанию и пробудили воспоминания.

Я рву бумагу на маленькие кусочки, иногда добавляю к ним лоскуты ткани из коробки с обрезками, а иногда – крошечные скорлупки от орехов, ракушки и скелеты листьев. Каждый раз, когда я касаюсь этих артефактов-воспоминаний о детстве Финча и Дудлс, я чувствую заключенную в них любовь, тихое умиротворение.

– Вот так, кажется, неплохо выходит, что думаешь? – Стелла улыбается, приподнимая изогнутый горшочек, похожий на стручок. – Думаю, ты приносишь мне удачу.

– Красиво получилось! – говорю я. И ведь правда красиво. Я наблюдаю, как она берет горстями бумажную массу и разглаживает ту по мелкой решетке. Движения ее рук твердые и уверенные. Потом она размещает раму с массой на одной из пустых полок и оставляет высыхать.

– Мне хочется сделать мое последнее творение действительно особенным, звездой выставки. Но я, похоже, зашла в тупик.

– «В тупик»? – Теперь я знаю, что нельзя воспринимать ее слова буквально.

– Словила блок, застряла. – Она встает, чтобы помыть руки. – В голову не приходит ни одной идеи. Но когда я ее нащупаю, я пойму, что это оно.

– Мне нравится вот эта. – Я тыкаю пальцем в картину.

На ней изображено лицо девочки, но, когда я приглядываюсь поближе, вижу, что оно сделано из пластиковых игрушечных кирпичиков, как те, которые я видела в комнате Дудлс, с добавлением крошечных носков, бутылочных крышечек и пуговиц.

– Дудлс, – говорю я.

– Да. И Финч у меня тоже есть. – Она показывает мне его изображение в значительно более юном возрасте. – Вот его первый зуб, а вот волосы от его первой стрижки, и еще кусочек ткани от Лоскутка, его одеяльца. Когда-то он любил прижимать его к своей щеке… – Она качает головой и улыбается.

Я собираюсь уйти, но потом замечаю кое-что еще.

– Вот эта, – говорю я, – выглядит так, будто хочет полететь.

Спиралевидная форма, сделанная из бумаги, проволоки и кусочков ткани. Сквозь нее продеты бусины, пуговицы и ракушки.

Стелла пристально смотрит на нее:

– А ведь и правда хочет.

Стелла берет фигуру в руки, поворачивает, поднимает к окну. Начинает напевать под нос, ищет что-то в коробке с нитками. Создается впечатление, будто она полностью забыла, что я здесь. Когда я ухожу, она занята приделыванием рыболовной лески к нижней части своего творения.

* * *

– Что это мама делает? – Финч вернулся домой со смены и теперь в недоумении смотрит в окно.

– Она играет с воздушными змеями, – объявляет Дудлс, которая уже должна быть в кровати. Она снова запускает руку в банку-Далека. Я ее забираю у нее.

Теперь мы все вместе смотрим наружу. Стелла кружится по саду, раскинув руки, в каждой из которых зажато по скульптуре, Пеппер прыгает вокруг нее. Ее творения поднимаются, дергаются и колышутся, как бы танцуя вместе с ней и с ветром в лунном свете.

Спустя некоторое время Стелла заходит внутрь и заваривает себе чашку чая. Она все еще что-то напевает. Финч и Дудлс переглядываются.

– Что такое? – спрашивает Стелла, сияя.

А потом она снова выходит наружу, возвращается к своему танцу с парящими скульптурами.