– Ради всего святого, Сильвер, поставь уже это на стол! Он выглядит так, как будто весит тонну! – скрипуче восклицает Бетти. – Надеюсь, я не сломаю зубы этой карамелью.

Финч роется в посудомоечной машине:

– Похоже, мы использовали все тарелки.

Стелла рассеянно улыбается:

– Знаете, я немного не в себе. Выпила слишком много твоих вкуснейших «Хемингуэев», Трехпалый.

– Да давайте просто возьмем кружки и чайные ложечки, – говорит Бетти, выходя из кухни. – Я посмотрела, хватает.

– Ну разве не мило? Ну разве не приятно? Какие вы все замечательные соседи, – говорит Стелла заплетающимся языком.

Финч закатывает глаза:

– Сколько вы абсента добавляете в свои «Хемингуэи»? В него вроде входит полынь или что-то такое?

Трехпалый корчит гримасу:

– Я четко знаю, в каких пропорциях делается идеальный «Хемингуэй». Щедрой мерой коктейля не испортишь.

– Щедрой мерой, – бормочет Стелла и зевает. Кто-то дает ей кружку с крокембушем и чайную ложечку.

– Ммм, кремово-кремовый, – говорит Дудлс, выбравшаяся из-под стола. Сначала она сама облизывает пальцы, а потом дает их облизать собаке.

– Фу, Дудлс. Это же мерзко, – укоряет ее Финч.

– В обратном порядке было бы хуже, – сообщает ему Дудлс.

– Вот уж никогда бы не подумала, – удивляется Бетти. – Этот крокем-чего-то-там весьма приятен на вкус, дорогая. – Бетти наскребает еще немного десерта и предлагает его Трехпалому, который кивает и делает еще один глоток коктейля.

– Знаете, что мне напоминают эти витые сахарные нити? – говорит он внезапно. Мы все прислушиваемся. Только с дивана, где спят в обнимку Тат и Призрак, доносится храп. – Дело было на самой заре, летним утром, на беговой дорожке. Я лежал и несколько часов наблюдал за тем, как паук плетет паутину. Каждая капелька росы сияла так, будто была отдельным миром. Солнце окрасило небо алым…

– Абрикосовым румянцем, – говорю я.

– Фиалковым.

– Голубино-розовым.

– Голубиным.

– Розовым золотом…

– И вот я наблюдал за ним, а время как будто замерло, само утро задержало дыхание, увидев этого паука.

– Как красиво, – говорит Стелла с придыханием. Ее глаза блестят. Она берет руку Трехпалого и сжимает ее. Так они сидят и улыбаются друг другу.

Тат сонно вздыхает, все еще свернувшись калачиком под одеялом из ягнячьей шерсти.

– Бедная. Уморилась, – говорит Бетти. Тянется к Тат и укрывает ее получше.

Финч наклоняется ко мне, избегает смотреть в глаза:

– Все никак не мог сказать тебе: ты сегодня выглядишь прекрасно.

Моя грудь трепещет.

Тишину нарушают только треск карамели, звон ложечек о фарфор и приятный голос Нэта Кинга Коула[20] из колонок – то есть никакой тишины и нет в помине, но атмосфера все равно умиротворяющая. «Это я ее создала, как и еду, – думаю я. – Благодаря мне все эти люди сейчас близко сидят за столом».

А потом я вспоминаю.

– Игры! – Я улыбаюсь. В статье «Идеальная рождественская вечеринка» написано, что на всех хороших вечеринках должны быть игры. – Есть игра с туалетной бумагой, игра с бросанием яйца, твистер и…

– Как насчет чего-то не требующего движений? – бормочет Стелла. – Все, что ты перечислила, звучит утомительно.

– Правда или действие? – предлагает Финч.

Я не знаю эту игру, хотя подозреваю, что в «действие» я уже играла. Внимательно слушаю, как Финч объясняет, что у каждого игрока есть выбор: выполнить чье-то задание, которое может быть глупым или неловким, или сказать что-то, являющееся правдой.

– А когда сказанное неправда? – спрашиваю я.

– Тогда, когда это ложь, – озадаченно, но все же с улыбкой отвечает Финч. – Я начну, – говорит он. – Трехпалый, правда или действие?

– Легко. Действие. – Трехпалый ставит чашку на стол.

– О’кей, сам напросился. Слабо отмыть всю эту посуду?

– Ну это такое себе действие, – говорит Дудлс. – Слабо спеть рождественский гимн наоборот?

Трехпалый тут же подпрыгивает вверх со стула и начинает петь «God Rest You Merry Gentlemen», пятясь задом наперед на кухню. Все смеются.

– Очередь Сильвер, – говорит Финч и смотрит на меня.

Я тоже смотрю на него, у него глаза глубокого теплого оттенка.

– Правда или действие?

– Правда, – говорю я, потому что мне не хочется ходить задом наперед. – Трава зеленая. На холмах поют жаворонки. Сегодня Рождество.

Говорить правду легко. Я могу рассказать много разных правд.

– Да не такую правду. – Он смеется. – «Нехорошую». Например, секрет. Что-то, что пока никому больше не известно.

– Нехорошую правду, – повторяю я. Смотрю на всех них по очереди, на всех этих людей. И у Бетти, и у Дудлс подбородки запачканы кремом. Трехпалый что-то царапает в своей маленькой черной записной книжке. Стелла дремлет, опустив голову на руку, просыпается каждые пять секунд, словно ее резко кто-то разбудил. Атмосфера вокруг стола теплая и добрая.

Идею мне подает Стелла.

– Мне обязательно нужно сказать именно свою правду? – спрашиваю я.

Финч пожимает плечами:

– Наверное, нет.

– Я знаю кое-что, – говорю я и по кругу улыбаюсь каждому. Трехпалый издает звук под названием «рыгание» и извиняется. – Дэйви Мэттьюс, мужчина, который является твоим отцом, на самом деле не космонавт, – начинаю я. Меня никто не перебивает, поэтому я продолжаю: – Он на самом деле учитель физики. И когда тебе было девять, он уехал вовсе не потому, что его взяли в NASA. Он познакомился в интернете с женщиной по имени Лорна Джей и переехал к ней в Америку. Теперь у него новая семья и две дочки-близняшки. У него есть кошка по имени Юри и собака по имени Базз. Он…

– Заткнись! – говорит Финч. – Просто заткнись!

Я умолкаю. Атмосфера меняется. Теперь в ней как будто появляются иглы и электричество.

– Но он и вправду живет в Хьюстоне, – поясняю я. – Хотя бы это было правдой.

В этот момент я узнаю, что нехорошая правда ранит.