И жить торопится, и чувствовать спешит.
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!
Глава первая
Работа над первой главой романа шла в 1823 году в Кишиневе и Одессе во время Южной ссылки. Ее опубликовали в 1825 году с ироничным предисловием, написанным якобы беспристрастным издателем, но на самом деле автором (как неожиданно!), который таким образом ответил критикам своих предыдущих произведений.
Пушкин писал, что время в романе «расчислено по календарю», и обещал читателю достоверную историю. Эту фразу автора не стоит воспринимать буквально, но все же хронологию «Онегина» действительно можно проследить. Время действия первой главы: зима 1819-го – весна 1820 года.
I. Мой дядя самых честных правил…
Отсылка к басне Крылова «Осел был самых честных правил», задающая пародийный тон всего произведения. Само действие без предисловий тоже начинается как будто с середины!
I. Когда же черт возьмет тебя!
С одной стороны, использование ругательств в литературном тексте могло шокировать тогдашнего читателя, с другой – в сатире XVIII века нецензурная лексика использовалась в речи щеголей. А еще это отсылка к роману англичанина Чарльза Роберта Метьюрина «Мельмот Скиталец», героя которого в финале уносит дьявол. Так Пушкин иронично намекал, что Онегин якобы отождествляет себя с Мельмотом.
Почему Онегин так жестоко относится к дяде
Обычно человек относится к слабым, уязвимым и нуждающимся в помощи так же, как к нему самому, маленькому и беззащитному, относились в детстве.
Мы мало знаем о ранних годах Онегина: чтобы понять, в каких условиях он вырос, приходится читать между строк. Например, в истории про дядю легко увидеть основной мотив: все делается по правилам, но в действиях нет ни любви, ни сочувствия, ни заботы, ни сожаления. Функционально уход за умирающим родственником будет осуществлен. Однако за формой совсем нет содержания: внутри честно соблюденного ритуала только скука и притворство.
Вероятно, примерно так же выглядело детство самого Онегина: с виду все как положено, наняли французских учителей, воспитанием юноши кто-то занимается; однако мать вообще не упоминается, как будто ее и не было, а отец занят балами и бездумным разбазариванием семейного состояния.
Дядя Онегина умирает в одиночестве, не оставив после себя наследников: рядом с ним нет ни опечаленной жены, ни любящих детей. Вероятно, он тоже не питал особо теплых чувств к людям. То есть с первых строк романа мы видим семью, состоящую из одиноких и равнодушных людей, которые сохраняют видимость семейных отношений, но не чувствуют друг к другу любви.
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня1), [2].
Служив отлично-благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé,[3] француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде,
Как dandy2) лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцовал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.
II. Онегин, добрый мой приятель…
Буквально в одной строфе Онегин выступает и как герой романа, и как приятель автора. Эту границу между реальным миром и миром произведения Пушкин будет постоянно нарушать.
II. Но вреден север для меня.
Намек на Южную ссылку.
III. Судьба Евгения хранила…
В сатире XVIII века это имя давали отрицательным персонажам – молодым дворянам, утратившим душевное благородство.
III. Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил…
В XIX веке родители-дворяне зачастую не участвовали в образовании и воспитании своих отпрысков. Этим занимались французские гувернеры, которые в лучшем случае небрежно относились к своим обязанностям и не имели нужных знаний и умений, а в худшем – были обычными жуликами. В качестве альтернативы такому воспитанию можно было рассмотреть пансионы, но и там отсутствовали единые требования и программы. В этих строках Пушкин критикует домашнее образование в России.
IV. Вот мой Онегин на свободе…
Дворяне того времени, как правило, шли на военную службу. И то, что Онегин не служил, учился только дома и не имел никакого чина, было очень показательной характеристикой героя. Одних читателей это возмущало, другие же, напротив, считали такое положение признаком независимости.
IV. Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал…
Представитель светской элиты должен был обладать чертами, которые считались обязательными для дворянского круга. Например, детей с малых лет учили непринужденным поклонам. Считалось, что воспитанный молодой человек должен свободно владеть своим телом.
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Ученый малый, но педант,
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale[4],
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
…………………….
…………………….
…………………….
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!
V. Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь…
О несистемном образовании своих главных героев часто рассуждали европейские писатели того времени. Однако эти строки также являются отсылкой к образованию самого Пушкина и его современников. Тут автор сполна иронизирует по этому поводу.
VI. Он знал довольно по-латыне…
Знание латыни считалось признаком серьезного образования.
VI. Чтоб эпиграфы разбирать…
Эпиграфы – здесь: античные надписи на памятниках, зданиях и гробницах.
VI. Потолковать об Ювенале…
Ювенал – римский поэт-сатирик. Его имя стало синонимом обличителя политического деспотизма. У Пушкина он упомянут с оттенком иронии. (Вообще отсылки к античной литературе были общим местом во времена Пушкина.)
VI. Из Энеиды два стиха.
«Энеида» – эпическая поэма римского поэта Вергилия.
VI. Но дней минувших анекдоты…
Слово «анекдот» во времена Пушкина имело несколько иное значение, чем сейчас. Подразумевалась просто занимательная история о каком-то известном человеке.
VI. От Ромула до наших дней…
Ромул, согласно легенде, был основателем и первым царем Рима.
VII. Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита…
Гомер (или Омир в высоком стиле) – древнегреческий народный поэт (аэд), автор известных поэм «Илиада» и «Одиссея».
Феокрит – древнегреческий поэт, автор идиллий.
Адам Смит – английский экономист, значительно повлиявший на политэкономические идеи декабристов. Автор намекает, что в то время молодежь интересовалась не античной поэзией, а политической экономией.
VII. Когда простой продукт имеет.
Простой продукт, или продукт сельского хозяйства, по мнению французских экономистов XVIII века, составлял основу национального богатства. Курсивом автор выделил это слово как термин.
VIII. Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он…
Овидий Назон – римский поэт, автор элегий и поэтического труда «Метаморфозы». Был сослан императором Августом на берега Черного моря. В кишиневский период Пушкин не раз сравнивал себя с Овидием. Он также написал эротическую поэму «Наука любви», за которую, возможно, и был сослан. Упоминая ее, Пушкин снова иронизирует.
Строфа IX
Пропущенными строфами обозначены убранные и ненаписанные Пушкиным фрагменты. Однако это не означает, что их нужно восстанавливать! Перед нами намеренный композиционный прием, когда отсутствие слов важнее их наличия.
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!
Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.
…………………….
…………………….
…………………….
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Все равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар3),
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.
Уж тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» – раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon4) помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef[5] окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.
Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat[6],
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).
XII. Сердца кокеток записных!
Записных – здесь: общепризнанных.
XII. Фобласа давний ученик…
Фоблас – герой французского романа XVIII века «Похождения кавалера Фобласа» Жана-Батиста Луве де Кувре. Его имя стало синонимом соблазнителя.
XV. Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Поздно вставать могли только аристократы, которым не нужно было ходить на службу или заниматься хозяйством в поместье. Настоящая роскошь для избранных.
XV. Там будет бал, там детский праздник.
Имеется в виду бал для подростков.
XV. Надев широкий боливар…
Пушкин придумал название шляпы в честь Симона Боливара, руководителя национально-освободительного движения Латинской Америки, который любил носить такой головной убор.
XV. Онегин едет на бульвар…
В то время бульвар – это бытовое название Невского проспекта.
XV. Пока недремлющий брегет…
Популярные в те времена часы парижского механика Брегета могли отзванивать время, чтобы не приходилось их доставать и открывать.
XVI. «Пади, пади!» – раздался крик…
Так кучера разгоняли пешеходов перед мчащимися каретами. Быстрая езда была признаком щегольства.
XVI. К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Ресторан «Талон» до весны 1825 года располагался на Невском проспекте – сейчас это дом 15. В ресторанах в то время собиралась только холостая молодежь и чаще всего гуляла на широкую ногу.
Петр Каверин – приятель Пушкина в лицейские и петербургские годы. Весельчак, повеса, гусар и дуэлянт, он был известен разгульным поведением и свободомыслием, состоял в «Союзе благоденствия». Пушкин вводит его как героя в свое окружение, снова размывая границу реальности и литературы.
XVI. Вина кометы брызнул ток…
Имеется в виду шампанское урожая 1811 года, когда на небе в течение 290 дней была видна Большая комета, которую посчитали дурным предзнаменованием войны 1812 года.
XVI. И Стразбурга пирог нетленный…
На самом деле никакой это не пирог, а консервированный гусиный паштет с трюфелями, который для сохранения формы запекался в тесте. Консервы в то время были новинкой, их придумали во время войны с Наполеоном.
XVII. Почетный гражданин кулис…
Театрал во времена Пушкина был не просто частым посетителем театра, но и своим человеком в закулисье: он дружил с актерами и крутил романы с актрисами. В начале XIX века театр был местом общественной жизни: актерам или актрисам могли покровительствовать представители власти, а неодобрение чьей-то игры со стороны зрителей становилось почти политической акцией.
XVII. Готов охлопать entrechat…
Антраша – прыжок со скрещением ног в классическом балете.
XVII. Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать…
Автор перечисляет типичные театральные роли в то время. Федра – персонаж из оперы по одноименной трагедии Расина. Клеопатра – известнейшая царица Египта, однако какую именно роль подразумевает автор, неясно. Моина – героиня трагедии Владислава Озерова «Фингал».
Волшебный край! там в стары годы,
Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там под сению кулис
Младые дни мои неслись.
Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла – все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет
И быстрой ножкой ножку бьет.
Все хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился – и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел»5).
Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят;
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.
Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерный
Одет, раздет и вновь одет?
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Все, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Все украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.
XVIII. Волшебный край! там в стары годы…
В одной строфе (!) содержится практически вся история славы русского театра: XVIII век – Денис Фонвизин и Яков Княжнин, начало XIX века – Владислав Озеров, современность Пушкина – Павел Катенин и Александр Шаховской. В послелицейские годы Пушкин очень интересовался театром и даже участвовал в борьбе разных театральных «партий», но здесь он об этом умалчивает.
XVIII. Там и Дидло венчался славой…
Карл Дидло – известный в то время петербургский балетмейстер.
XIX. Узрю ли русской Терпсихоры…
Терпсихора – в древнегреческой мифологии муза танца.
XX. Театр уж полон; ложи блещут…
Ложи были семейным местом, и, например, дамы могли находиться в театре только в них.
XX. Партер и кресла, всё кипит…
Во времена Пушкина в партере зрители не сидели, а стояли. Кресла могли позволить себе лишь вельможи или богатые холостяки-аристократы вроде Онегина.
XX. В райке нетерпеливо плещут…
Имеется в виду верхняя галерея – места для демократичных зрителей.
XX. Стоит Истомина; она…
Авдотья Истомина – прима-балерина (исполнительница главных ролей) петербургского балета, которой были увлечены многие известные современники, в том числе Пушкин.
XXI. Двойной лорнет скосясь наводит…
Здесь описано дерзкое поведение щеголя: смотреть в лорнет (бинокль), скосясь, то есть не на сцену, а на зал, было оскорбительно для тех, на кого смотрели.
XXII. Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят…
В то время в театрах не было гардеробов, и шубы сторожили лакеи.
XXIII. Уединенный кабинет…
Кабинет Онегина описан иронически – в традициях сатирической характеристики молодых щеголей.
XXIII. Торгует Лондон щепетильный…
Щепетильный – здесь: связанный с торговлей галантерейными, парфюмерными товарами.
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые
И щетки тридцати родов
И для ногтей и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом6).
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем не прав.
Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический словарь.
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.
Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.
XXIV. Янтарь на трубках Цареграда…
Древнерусское название Константинополя – нынешнего Стамбула.
XXIV. Духи в граненом хрустале…
Духи в то время были модной новинкой.
XXIV. Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим…
Жан-Жак Руссо – французский писатель и философ эпохи Просвещения.
Мельхиор Гримм – писатель из круга энциклопедистов. Руссо здесь показан противником моды, притом что считался «защитником вольности и прав».
XXV. Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей…
Подразумевается вопрос о том, насколько денди может считаться серьезным человеком.
XXV Второй Чадаев, мой Евгений…
Петр Чаадаев был общественным деятелем и философом. Пушкин познакомился с ним в 1816 году, когда Чаадаев с гусарским полком стоял в Царском Селе. Он сильно повлиял на поэта, став для него одним из главных авторитетов. Чаадаев был известен не только свободолюбивыми взглядами, рыцарским пониманием чести, но и утонченным аристократизмом и щегольством в одежде. Таким образом, эти строки содержат очень лестное сравнение для Онегина, и Пушкин вновь вводит литературного героя в свой реальный круг знакомств.
XXVI. Но панталоны, фрак, жилет…
Так называемые архаисты в то время выступали не только против иностранных слов в русском языке, но и против европейской одежды и вообще образа жизни денди.
XXVI. Всех этих слов на русском нет…
Имеется в виду, что их нет в словаре.
XXVII. Куда стремглав в ямской карете…
Это наемная карета (почти как современный каршеринг). Иметь собственных карету и лошадей в Петербурге того времени было очень дорого.
XXVII. Двойные фонари карет…
Признак дорогой, щегольской кареты.
XXVII. Усеян плошками кругом…
Плоскими блюдцами со свечами или светильниками освещались тогдашние дома.
XXVIII. Толпа мазуркой занята…
Балы были важным элементом современной Пушкину жизни. Они давали людям возможность повеселиться и непринужденно пообщаться. Танцы были ключевым событием бала. Им обучали с 5–6 лет, и сам процесс напоминал серьезную спортивную подготовку. На балу танцы шли в определенном порядке (полонез, вальс, мазурка, котильон), и каждый танец имел собственный набор движений и смысл. Кульминацией бала считалась мазурка, ее танцевали в середине вечера (получается, Онегин, чтобы поддерживать модный образ, опаздывает). Поведение денди подразумевало танец с демонстрацией скуки, словно против воли – вплоть до полного отказа.
Комментарий к строфе XXX
Автор снова переходит к своей биографии. Сочетание штампа – разочарованной позы – с упоминанием ножек создает иронический эффект.
Когда ж и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы и похвал,
И край отцов, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след.
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоценимую награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.
Но, шумом бала утомленный
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра.
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?
XXXII. Дианы грудь, ланиты Флоры…
Диана – в древнеримской мифологии богиня луны, изображалась в образе юной девы. Флора – в древнеримской мифологии богиня цветов, изображалась как румяная женщина. Ланиты – щеки.
XXXII. Люблю ее, мой друг Эльвина…
Условно-поэтическое имя, часто встречавшееся в эротической лирике.
XXXIII. Лобзать уста младых Армид…
Армида – главная героиня поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». Здесь имеется в виду волшебница.
XXXIII. Иль перси, полные томленьем…
Перси – грудь.
Строфа XXXIV
Автор вводит в текст реальное признание в любви. Правда, исследователям пока однозначно не удалось установить, кому оно адресовано. Но Пушкину важно было дать здесь рассказ о настоящем чувстве.
XXXV. Уж барабаном пробужден.
Имеется в виду звук утренней побудки в казармах.
XXXV. С кувшином охтинка спешит…
Жительница Охты, района Петербурга (от названия реки), – молочница. На Охте в пушкинское время в основном жили финны, которые обеспечивали жителей столицы молочными продуктами.
XXXV. В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.
Имеется в виду продал уже не одну булку. Купцы в небольших лавочках на окраинах города арендовали помещения с одним окном, через которое и вели торговлю. Васисдас – это форточка, германизм во французском языке. Пушкин играет словами: значение «форточка» накладывается на русскую жаргонную кличку немца: Was ist das? (Что это?)
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks[7] и стразбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.
…………………….
…………………….
…………………….
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин7).
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать – но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он – с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман иль бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Все это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою8)
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.
С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя пиит9).
Все было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые,
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая…
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!
Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле;
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! – взываю к ней;
Брожу над морем10), жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей11),
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
XXXVII. Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум…
В этой и следующей строфах прослеживается параллель с одним из любимых поэтов молодого Пушкина, англичанином Джорджем Гордоном Байроном. Байрон, чье творчество считалось воплощением романтизма, был по-настоящему популярен в начале XIX века и сильно повлиял на Пушкина (в том числе на образ Онегина). «Искусственная разочарованность», которую демонстрировали байроновские романтические герои, описана здесь Пушкиным скорее иронически.
XXXVIII. Как Child-Harold, угрюмый, томный…
Чайльд-Гарольд – главный герой поэмы Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» (1812–1818). Это имя стало нарицательным для обозначения разочарованного байронического героя.
Строфы XXXIX, XL, XLI
Мы уже говорили о том, что пропущенные строфы – намеренный прием Пушкина, иногда он просто убирал или не вставлял в текст уже написанное, а иногда – как здесь – просто ничего не писал. В данном случае обозначен временной промежуток, чтобы подчеркнуть смену интонаций и точек зрения.
XLII. Толкует Сея и Бентама…
Жан-Батист Сей – французский публицист и экономист, последователь модного политэкономиста Адама Смита, который упоминался выше.
Иеремия Бентам – английский либеральный публицист.
XLV. С ним подружился я в то время.
Снова размывается граница литературы и реальности.
XLV. Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба…
Пушкин пишет эти строки в момент кризиса своих юношеских политических идей: разгромлен кишиневский кружок декабристов, приятели арестованы, европейские революции потерпели неудачу. Поэт приходит к неутешительному выводу, что человек по своей природе эгоистичен, народ пассивен, а элита оторвана от народа.
XLVII. Не отражает лик Дианы…
Имеется в виду отсутствие луны – так Пушкин часто изображал белые ночи в Петербурге.
XLVIII. Как описал себя пиит.
Имеется в виду поэт, конкретно – Михаил Муравьев. В строфе много намеков из серии «кто поймет, тот поймет».
XLVIII. С Мильонной раздавался вдруг…
Намек на возвращающегося в свою квартиру Катенина, у которого Пушкин часто бывал в гостях.
XLVIII. Рожок и песня удалая…
Богатые жители Петербурга в начале XIX века любили кататься по Неве, сопровождая прогулку хором песельников и игрой духового оркестра.
XLVIII. Напев Торкватовых октав!
Торквато Тассо – итальянский поэт XVI века. Здесь и далее Пушкин намекает на план бежать за границу, который он обдумывал в Одессе во время Южной ссылки.
XLIX. О Брента! нет, увижу вас…
Река, в дельте которой находится Венеция.
XLIX. По гордой лире Альбиона…
Имеется в виду Англия.
XLIX. Язык Петрарки и любви.
Франческо Петрарка – один из ключевых поэтов – предшественников итальянского Возрождения, создатель национальной лирики, в первую очередь стихов о любви.
L. Под ризой бурь, с волнами споря…
В древнерусском языке риза – это одежда, облачение.
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгой срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди-старика.
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань готовую земле.
Нашел он полон двор услуги;
К покойнику со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин – сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
LI. Наследство предоставил им…
Наследник мог вступить в наследство (и вместе с ним взять на себя долги отца) или отказаться от него, предоставив кредиторам самим решать вопросы между собой. Первый путь обычно выбирали те, кто не хотел запятнать доброе имя родителей или желал сохранить родовое имение. Легкомысленный Онегин пошел по второму пути.
LII. Стремглав по почте поскакал…
Во времена Пушкина путешествовали на лошадях. Делать это можно было двумя способами: 1) в своей карете и со своими лошадьми, что было дешевле, но дольше; 2) на «почтовых» или «перекладных», то есть государственных средствах передвижения. Онегин, как мы помним, своей кареты не имел. А значит, ему нужно было получить подорожную – документ, в который вносились его маршрут, чин и звание (от этого зависело количество лошадей; так, неслуживший Онегин, как и Пушкин, был чиновником 13-го класса, поэтому имел право лишь на тройку). Подорожная регистрировалась на заставах, данные о выехавших или въехавших в столицу публиковались в газетах. Вне очереди лошадей получали фельдъегери и курьеры, причем, если курьерских лошадей не было, забирали любых имеющихся. Это приводило к тому, что обычные путешественники «по собственной надобности» часто подолгу просиживали на станциях.
Почему Онегин везде скучает и хандрит, хотя у него такая веселая и беззаботная светская жизнь
Для того чтобы не было скучно, человек сначала должен понять, чего ему хочется, чего не хватает, а потом суметь это добыть. Психика ребенка не может осуществить такую сложную операцию: она развивается с помощью психики родителей.
Когда родители много раз правильно угадывают наши потребности (в еде, тепле, ласке и т. д.), мы постепенно учимся сами понимать и удовлетворять наши желания. На языке психологии это называется отражением. Если же нашими желаниями и потребностями никогда по-настоящему не интересовались, мы не знаем, чего хотим. Мы можем механически делать знакомые нам вещи, но они не будут приносить удовлетворения.
Онегин занимается всем, что принято делать в свете: ездит на балы, ходит в театр, заводит романы с женщинами, вкусно ест, – но это не приносит радости, потому что это не то, чего он на самом деле хочет. Чего он хочет, он не знает. Он как будто сам себе предлагает блестящую погремушку в надежде, что она сможет его развлечь и отвлечь. На какое-то время новая игрушка действительно отвлекает ребенка. Но когда в семье нет любви, заботы, интереса к маленькому человеку, никакие погремушки этого не компенсируют. И самое грустное, что ребенок вырастает и начинает точно так же поступать с самим собой во взрослой жизни, потому что не знает никакого другого способа проводить досуг. Психоаналитики называют такое страдание нарциссической травмой.
Травма Онегина становится особенно очевидной на контрасте с лирическим героем Пушкина. В том, как он описывает ту же самую светскую жизнь, совсем не чувствуется скуки. Лирический герой с ностальгией и иронией вспоминает похожий период своей юности. Он не просто ходит на балет, а внимательно смотрит на сцену, наблюдает за балеринами, испытывает гамму сильных чувств. Он не просто говорит, что у него были многочисленные романы, а вспоминает детали встреч, с теплом и озорством пишет о своих возлюбленных. Способность проживать жизнь полно и горячо, искренне чувствовать, радоваться, грустить, негодовать отличает человека с некомпенсированной ранней травмой от человека, которому удалось восполнить детские дефициты.
Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирный,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far niente мой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, долго сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.
LV. И far niente мой закон.
Far niente – по-итальянски «ничегонеделание».
LVI. Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной…
Пушкин подчеркивает, что они с героем неравны друг другу, как это часто бывало в романтических текстах, например у того же Байрона.
LVII. И деву гор, мой идеал…
Речь идет о героине пушкинского «Кавказского пленника».
LVII. И пленниц берегов Салгира.
А здесь – о «Бахчисарайском фонтане».
LIX. Перо, забывшись, не рисует…
В своих рукописях Пушкин оставил множество самых разных – и очень любопытных – рисунков: автопортреты и портреты знакомых, пейзажные зарисовки, изображения животных (погуглите, например, котиков!) и карикатуры.
Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!
LX. Я думал уж о форме плана
И как героя назову…
Автор подчеркивает, что пишет роман свободно, по вдохновению, без плана – и совмещает в нем противоположности. Вообще Пушкин пишет роман о том, как пишет роман, – в литературоведении это называется метапрозой. Термин этот придумали только в ХХ веке, когда само явление заметно распространилось. То, что Пушкин делает это на сто лет раньше, на заре литературы, тонко намекает нам, насколько он был крутым.
LX. И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам…
Поскольку публикация по главам была в то время не самым привычным форматом, многие современники не думали, что у романа появится продолжение (тем более намеренно оборванные тексты нередко встречались в журналах). На волне популярности «Евгения Онегина» в печати стало появляться немало подражаний, многие из которых специально состояли только из одной главы. Но Пушкин вновь обманул ожидания читателей!