Дым погребального костра
У древних индоевропейских народов, в отличие от семитов (в том числе иудеев), был распространен обычай сожжения на погребальном костре – кремация. В скандинавской традиции сам верховный бог Один оставил завет, чтобы умерших сжигали со всем имуществом. Шведы верили, что чем выше поднимался дым от погребального костра, тем выше занимал на небе место умерший. В Индии мертвого также доставлял на тот свет погребальный дым – с ним умерший попадал к питарам и становился предком – «отцом». Кремация в данном случае воспринималась как жертвоприношение и помогала покойнику подготовиться к смене статуса. Обрядовая и поминальная пища – пинда, смесь риса и разных культовых блюд, – напоминала славянскую кутью. Она же ассоциировалась с первоматерией – семенем, из которого возник весь мир, а также со спермой – необходимым элементом зачатия человека.
Связь погребальных и поминальных ритуалов с космогонией и рождением отражает идею реинкарнации предка в потомках. Древняя «Брихадараньяка-упанишада», собрание ритуальных текстов, связывает посмертный путь человека с перерождением:
Умершие идут в дым [погребального костра], из дыма в ночь, из ночи – в темную половину месяца, из темной половины месяца в шесть месяцев, когда солнце движется к югу, из этих месяцев – в мир предков, из мира предков – в луну. Достигнув луны, они становятся пищей. Там боги вкушают их, подобно тому как они вкушают царя Сому (напиток бессмертия), говоря: «Возрастай, уменьшайся». Когда это происходит у них, то люди попадают сюда в пространство, из пространства в ветер, из ветра – в дождь, из дождя – в землю. Достигнув земли, они становятся пищей. Снова совершают их подношение на огне человека, и затем они рождаются на огне женщины[13].
Путь начинается с погребального костра и заканчивается в огне очага, чтобы умерший вместе с пищей попал в чрево женщины и приготовился к новому жизненному циклу. В связи с этим становится понятна роль печи в славянском культе предков и в сказках, где Баба-яга не просто так поджаривает тех, кто стремится попасть в иной мир. Именно поэтому у предков просили дождя, ведь дождь «осеменял» землю, дающую пищу для новых рождений. Неслучайно в качестве урны для кремации древние славяне использовали кухонные горшки, а умерший «приготовлялся» для жизни на том свете[14].
Подготовка погребального костра в Калькутте, Индия. Ок. 1890 г.
Wellcome Collection
Повсюду, где практиковалась кремация, путь на тот свет указывал дым погребального костра. Однако и само место погребения, в том числе костер, считалось ритуальным центром мира, откуда открывались пути во все сферы мироздания. Так, палеоазиаты (чукчи и коряки) верили, что кремированные мертвецы могли попасть в преисподнюю через загробный мир собак – главных помощников северных народов, без упряжек которых невозможно было бы быстрое передвижение. Их следовало приласкать, чтобы продолжить путь в преисподнюю (как тут не вспомнить о лепешке для подкупа античного Кербера – стража Аида). Согласно другим представлениям, умершие достигали небесных сфер – луны или загадочного северного сияния. Такое разнообразие путей в мир иной порождало представление о множественности воплощений умершего. Например, у коряков тень усопшего обитала в преисподней, а душа его поднималась к творцу на небеса. Впрочем, судьба умерших после кремации оставалась неоднозначной не только для обитателей Крайнего Севера. Для примера вспомним о судьбе главного героя Античности Геракла – его тень бродила по мрачному царству Аида, а сам он после сожжения на погребальном костре был допущен в собрание богов на Олимпе[15]. Недаром богословские споры у Отцов Церкви вызывал вопрос о вездесущности Христа, который мог пребывать на небесах и осязаемо присутствовать среди учеников на Тайной вечере.
«Атхарваведа»[16] трактует кремируемого покойника как жертву, приносимую благим небесам богом огня Агни:
Движется жертва, протянувшись, направляя
Принесшего жертву в небесный мир!
Да насладятся огни им, пожертвованным целиком!
Готовя здесь для Праджапати (творца всего. – В. П.) и для жертвы,
Пусть Джатаведасы не откинут [ничего] прочь!
Принесший жертву поднялся на сложенный костер,
Готовый лететь в небо со спины небосвода[17].
Для него, творца благих деяний, сияет в воздухе
Сверкающий небесный путь, исхоженный богами.
При этом люди с древности задумывались над разнообразием погребальных обрядов. В данном случае «Атхарваведа» в похоронном гимне обращается к огню как главному проводнику на тот свет, но упоминаются и другие способы:
О Агни, приведи сюда всех предков, погребенных,
оставленных, сожженных, выставленных,
чтобы получить приношения.
Такие погребальные практики действительно известны в древнеиндийской традиции, где умерших детей и аскетов хоронили в земле, поскольку им не требовалось очищение огнем. Оставлять совсем без погребения могли нищенствующих бродяг и умерших в лесу. Известен также обычай выставления тела на ветвях дерева, бросания в реку и т. д. Чтобы облегчить выход души, аскету пробивали череп. Если человек умирал вдали от дома, его рисовали на шкуре черной антилопы, заворачивали в нее жертвенные сосуды и сжигали. Умершие насильственной смертью, прелюбодеи и еретики не считались заслуживающими похорон. Под влиянием буддизма обряды сопровождались молитвами об освобождении от круговорота смертей и рождений[18].
Бог Агни. Медная статуэтка. Индия, IX в.
Los Angeles County Museum of Art
Реликвии и культ предков
Впрочем, буддизм отнюдь не лишен древних традиций погребального культа. Так, останки Будды и его последователей архатов захоранивались в ступах – монументальных памятниках, воплощающих идею мировой горы. Одним из таких наставников был проповедник буддизма Шикшананда, который скончался в 710 году. Его тело кремировали, но язык чудом уцелел в погребальном пламени и как реликвия был захоронен в ступе на родине святого в Хотане[19]. Известно также, что аскеты, погрузившиеся в медитацию, способны были покидать свое тело, после чего оно не разлагалось, то есть мумифицировалось.
Повсюду, где почитались умершие, отмечается стремление сохранить части их тел (особенно черепа) и даже разделить на благо целых стран, как вышло со скандинавским конунгом Хальвданом.
Ступа VI в. Дхамек в Сарнатхе, Индия. Фотография конца XIX в.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XA.755.7.246
Английский исследователь античной культуры Ричард Онианс в книге «На коленях богов» писал о погребальном обычае, смысл которого оставался неясен. Гомер повествовал, что греки не доводили до конца обряд кремации трупа и тело сгорало лишь частично. Этот обряд Онианс сравнивает с наиболее архаическими способами приготовления пищи, которые практиковались до изобретения посуды. Повсюду – и в микенских каменных гробницах-толосах, и в скифских деревянных погребальных камерах – археологи обнаруживают следы огня, не направленные на то, чтобы сжечь труп целиком. Онианс связывает этот ритуал с освобождением из трупа влажной субстанции души – псюхе. Душа отделялась от тела и «готовилась» к загробной жизни[20]. У славян тоже был распространен обычай «греть покойников», то есть разжигать поминальные костры, чтобы передать тепло предкам. Даже после Крещения Руси, прежде чем захоронить умершего по христианскому обряду, разводили костер. Тем не менее для жизни за гробом требовался животворный источник – жидкость. Именно поэтому Гомер рассказывал, как в урну с костями Патрокла и Ахилла лили вино, в могилы ставили сосуды с водой, а кости, собранные с погребального костра, омывали водой или вином. Даже на поминках совершался обряд возлияния вином на костер.
Могилы римских простолюдинов накрывали черепицей, что имитировало дома-могилы, и обломками амфор, через горлышки которых можно было совершать возлияния. С представлениями о возрождающей силе влаги также связаны живая и мертвая вода русских сказок и многочисленные мифы об источниках и напитках бессмертия.
«Деды» и «заложные» покойники: культ предков у восточных славян
Почитание умерших предков – «родителей» – было характерно и для славян. Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) связывал его с аграрными культами. Именно поэтому чем ближе был сбор урожая, тем интенсивнее поминались и призывались на помощь предки. Происходил некий равноценный «обмен»: правильный погребальный ритуал обеспечивал умершим путь к возрождению, а в ответ души умерших гарантировали живым соплеменникам плодородие.
Поминания предков происходили несколько раз в году[21]. В канун субботы на Масленой неделе, перед Троицкой неделей, в канун некоторых осенних праздников накрывали стол – ужин с поминальной кашей (кутьей), киселем и блинами, то есть с обрядовыми кушаньями, как на поминках по покойнику. На трапезу приглашали в основном «дедов», иногда – «баб». Обрядовое печенье в виде животных и птиц представляло собой пережиток жертвоприношений предкам, когда в жертву приносились живые существа. При этом животные и птицы были воплощениями разных космических зон и обозначали путь в мир сверхъестественного. Считалось, что в это время умершие покидают свои могилы и приходят на ужин. Добродетельные «деды» при этом осматривали дом и все хозяйство, проверяя, правильно ли оно ведется, а грешные души, примчавшиеся прямиком из преисподней, могли лишь заглядывать в окна. Тому, кто не справлял «дедов», грозили беды в хозяйстве. Мертвые могли напоминать о себе стуком, незримым хождением по дому или сниться.
Перед ужином следовало сходить в баню, но не стоило там задерживаться, потому что «деды» тоже хотели помыться, для чего в их распоряжение оставляли веник и ведро воды. В апокрифическом древнерусском «Слове святого отца нашего Иоанна Златоустого о том, как первое погани веровали в идолы и требы им клали» упоминается ритуал жертвоприношения «навьям» (мертвецам), который в нарушение христианских канонов совершали славяне:
Навемъ мовь творять. И попелъ (пепел) посреде сыплють, и проповедающе мясо и молоко, и масла и яица, и вся потребная бесомъ, и на печь и льюще въ бани, мытися имъ велят. Чехолъ (покрывало – простыню) и оуброусъ (полотенце) вешающе въ мовници. Беси же (христианский автор именовал предков дохристианских верований бесами) злооумию ихъ смеющеся, поропръщются в попелу том, и следъ свои показають на пролщение (прельщение) имъ[22].
Несколько по-иному представлен этот ритуал в другом поучении – «О посте к невежам». Описываемое действо приобретает черты гадания, приуроченного к Великому четвергу на Пасхальной неделе:
Въ святый великий четверток поведають мрътвымъ мяса и млеко и яица, мылница топять и на печь льютъ, и пепелъ посреде сыплютъ следа ради, и глаголютъ: «Мыйтеся!», и чехлы вешаютъ и убрусы, и велятъ ся терти (вытираться). Беси же смеются злоумию ихъ, и влезши мыются и порплются въ попеле томъ, яко и куры, следъ свой показаютъ на попеле на прельщение имъ, и трутся чехлы и убрусы теми. [Гадающие] егда видятъ на попеле след и глаголютъ: «Приходили къ намъ навья мыться». Егда то слышатъ бесы и смеются имъ…
Нави в представлениях славян имеют птичьи (куриные) лапы, что отражает широко распространенное представление о птичьей природе душ умерших, которые птицами улетают на тот свет (в славянский заморский ирей или вырий). Само обозначение мертвецов как «нави» восходит к древнему названию погребальной лодки, поскольку считалось, что иной мир располагался за морем. Как будет сказано в главе 10, нави могли возвращаться с того света и на конях.
В ожидании «дедов» открывали окна и двери, печную задвижку, так как печь через дым связывала землю и небо, где располагался иной мир. Живые в полном молчании вдали от стола ждали появления предков, которые должны были отужинать первыми. Скрип двери или залетевшая на свет бабочка считались приметами появления покойников. Затем начиналась общая трапеза. Сначала все молились об усопших, после чего следовало приглашение: «Мама, деду, прадеду и вси душечки, которые на сем свете пребывали, хлеба-соли заживали, просимо до обеду!» или «Святые деды, просим за почетный стол!» Для дедов выделялись первый блин и первые капли напитков, а также им иногда бросали часть поминальной пищи за окно со словами: «Будь здоров, деду!» Ложки с едой оставляли лежать рядом с блюдом – для дедов. Если ложка падала, то ее не поднимали, так как это тоже был знак появления предка (подобные застольные приметы живы и в наши дни). За ужином гадали о грядущей судьбе, ведь путь в иной мир, а значит, и к будущему в эту пору был открыт.
Иногда застолье завершалось обычаем выпроваживания предков: «Святые деды! Вы сюда прилетели, пили и ели. Летите теперь к себе!» В данном случае опять проявляла себя птичья природа представлений о душе. Наутро семье следовало отведать еды из дедовской миски, так как бытовало поверье, что это уберегает от болезней. Этой же едой потчевали скот. Жидкие кушанья выливали на дрова, чтобы «дым до Бога шел».
Предки были невидимы, но некоторые храбрецы отваживались увидеть их с помощью специальных ритуалов. Для этого нужно было весь день поститься и соблюдать молчание (то есть самому метафорически стать немым мертвецом), а во время ужина для дедов сесть на печь (портал в иной мир), что помогало разглядеть покойников среди сидящих за столом. Однако этот ритуальный эксперимент был опасен: считалось, что решившийся на такое долго не проживет.
Схожую коннотацию имеют запреты, которые следовало соблюдать в поминальные дни. Нельзя было прясть – деды могли запутаться в пряже; белить печь – чтобы не замазать дедам очи (опять-таки потому, что печь соединяла миры), подметать и выбрасывать мусор – чтобы не засорить глаза предкам.
У западных славян поминальные дни назывались Задушками, главным из которых был День Всех Святых (2 ноября). Считалось, что души умерших в эту пору возвращаются в свои дома, пытаются обогреться у печи и даже сходятся на ночную службу в костел, где церемонию проводит умерший ксендз. Душа усопшей матери ночью перед Задушками приходила взглянуть на своих детей. Для душ пекли специальное печенье, относили его на могилы и зажигали там лампады – этот обычай сохраняется по сей день. Кормление умерших способствовало изобилию живых.
Сложные церемонии для приема душ совершались в даосском Китае во время «Поста Желтого талисмана», который гарантировал бессмертие умершим предкам. Для церемонии огораживалась квадратная площадка с десятью дверями, главные из которых были ориентированы по сторонам света – двери Неба, Земли, Солнца и Луны. Молящиеся призывали души умерших, и, попав в сакральное пространство, те оказывались во власти небесных духов, которые должны были вознести их за облака, к бессмертию. Всю церемонию освящали лампады и окуривали благовония. В рядовых общинах для аналогичных целей проводили обряд «таяния души»: души приглашались для купания в специально сооруженном бассейне, где растворяли свою земную оболочку и улетали на небо[23].
«Деды» считались обитателями далекого загробного мира, и само их название указывает, что они представляли старшее поколение. К другой категории принадлежали покойники, которые не избыли свой жизненный срок, а именно младенцы, умершие без крещения, молодые люди, не успевшие вступить в брак, убитые, самоубийцы, погибшие от пьянства и т. п. Они не следовали на тот свет за «дедами», а оставались в мире людей, беспокоя живых и превращаясь в упырей – вампиров, которых Александр Сергеевич Пушкин ошибочно назвал вурдалаками, смешав с другими представителями нечистой силы – волками-оборотнями волкодлаками (волколаками). Самыми страшными, согласно народным поверьям, были самоубийцы, не прошедшие обряд церковных похорон. Они представляли опасность для всей общины, поскольку могли стать причиной стихийных бедствий, болезней и неурожая. Недаром Николай Алексеевич Некрасов, хорошо знавший народные традиции, написал в стихах, которые легли в основу народной песни:
Ой, беда приключилася страшная,
Мы такой не видали вовек,
Как у нас, голова бесшабашная,
Застрелился чужой человек <…>
Осмотрел его лекарь скорешенько
И велел где-нибудь закопать…
В этих словах звучит не просто сочувствие к чужаку: противоестественное прерывание человеческой жизни угрожает нормальному бытованию всего «небогатого села», которое с ужасом ждет общей беды. Самоубийц и опойц (умерших от пьянства) не предавали земле, чтобы не оскорбить кормилицу – «мать сыру землю», а забрасывали («закладывали») хворостом и листвой. Именно поэтому, как считал знаменитый этнограф Дмитрий Константинович Зеленин (1878–1954), на Русском Севере их называли «заложными»[24]. Они бродили по земле, пугая близких и распространяя несчастья, болезни и неурожай. Если какое-либо бедствие постигало русскую деревню, ее жители искали причину прежде всего в неправильном погребении «заложных»: выкапывали из могил самоубийц, выбрасывали труп в безлюдное место, болото и т. п. Напрасно еще в XIII веке епископ Серапион Владимирский увещевал «маловерцев», напоминая, что грехи живых, а не мертвых – причина их бед. С вредоносными мертвецами продолжали расправляться, перезахоранивая на пустырях, вбивая осиновый кол в гроб или могилу, переворачивая труп лицом вниз. Иногда на могилу сыпали раскаленные угли, что напоминает об архаичном обряде трупосожжения – самого радикального способа избавиться от опасного тела и окончательно отправить «заложного» на тот свет.
Тем не менее и с «заложными» покойниками пытались наладить отношения с помощью поминальных обрядов. Именно поэтому на Троицкую, или Русальную, неделю устраивали общие поминки. Считалось, что весной, во время цветения ржи, умершие до срока девушки и дети, ставшие русалками, выходят с того света и вредят живым. Одновременно они были полезны и опасны: защищали цветущую рожь и наказывали тех, кто работал в поле в праздник, вытаптывали посевы и т. п. Эти страхи заставляли русских людей устраивать обряд проводов или изгнания русалки, роль которой исполняла увешанная венками ряженая (ср. проводы «дедов»). Русалкам, как и «дедам», в последнюю ночь Русальной недели оставляли ужин или вывешивали на деревьях одежду. (Об античных истоках культа русалок – розалиях, – когда могилы умерших до срока людей увешивали венками только что расцветших роз, подробнее будет рассказано в главе 10.)
Задушки. Цыпрян Дыльчинский, 1879 г.
National Museum in Warsaw
Несмотря на то что «деды» считались предками, то есть благодетелями живых родичей, они сохраняли и свойства опасных мертвецов. Именно поэтому общение с иным миром считалось одновременно необходимым и опасным. Слово «дед» в фольклоре могло означать и представителя нечистой силы (домового), и просто мертвеца, и даже упыря, а во время календарных праздников – ряженого, то есть святочного деда у русского народа. Праздничный образ новогоднего Деда Мороза тоже связан с этой фольклорной архаикой. Мороза, как и предков, приглашали на ужин во время Святок с ложкой кутьи или киселя, а иногда призывали, влезая на печь: «Мороз, Мороз, не бей наш овес!»
Ближайшие параллели культа предков у славян можно найти в древних традициях, относящихся к индоевропейским народам. Например, среди таких предков – древнеиндийские питары, чье название также означает «отцы». При помощи поминальных жертвоприношений создавалось новое тело покойного – прета, и восполнялись изъяны в претворении закона добродетели – дхармы:
Жертвоприношение ради мертвого, выполненное родственниками, есть основа для счастья умершего[25].
Проклятые души, которые не стали питарами, превращались в вампиров-пишачей, питающихся человеческим мясом и кровью. Триада благих существ – боги (дева), люди и питары – противостояла демонической триаде асуров, ракшасов и пишачей.
У древних иранцев приписываемая Заратуштре религия зороастризм знала семь главных календарных праздников. Первый связывался с сотворением небес, последний – с сотворением человека и его покровителей фравашей. Он также был посвящен угощению предков в последний вечер зороастрийского года – накануне весеннего равноденствия.
Антестерии у греков
Антестериями (или анфестериями) в античной культуре назывался весенний праздник пробуждения природы, который с особенным размахом праздновался в Афинах в честь бога Диониса. Последний день антестерий был посвящен мертвым и отражал представление об их враждебности. Так, душам умерших приносили жертвы, но одновременно старались изгнать их из храмов и жилищ. Для этого храмы закрывали, а двери жилых помещений мазали смолой, которую считали оберегом от злых сил, или жевали листья боярышника – схожего апотропея[26]. После принесения жертв мертвым и их предводителю Гермесу Психопомпу (Проводнику душ), гостей с того света прогоняли словами: «Ступайте прочь, керы[27], антестерии миновали!» Позднее прогонять стали лишь тех усопших, которых действительно можно было заподозрить во враждебности: преждевременно умерших, погибших насильственной смертью, непогребенных и т. п. Недаром их включали в свиту Гекаты.
На античной общине лежала обязанность заботиться о соблюдении погребальных обрядов. Если у умершего не было родственников, которые могли правильно похоронить его, вся ответственность ложилась на демарха, главу общины. Обнаруженный непогребенный труп требовалось хотя бы символически присыпать тремя пригоршнями земли. Непохороненный представлял опасность для живых, поскольку превращался в ходячего мертвеца (вспомним хотя бы сетования Патрокла в «Илиаде»). Согласно мифу, в Аттике погребальные обряды ввел сам Кекроп – рожденный из земли первый царь. Именно он велел хоронить умершего в могиле, а сверху высеивать хлебные семена, чтобы приобщить мертвеца к матери-земле.
Мраморная стела (надгробный камень). Греция, середина IV в. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Перед погребением покойника обмывали и выставляли на убранном ложе ногами к дверям, затем возлагали на него венок, рядом ставили сосуды с маслом и благовониями. У дверей вешали ветвь кипариса – в знак того, что в доме покойник; здесь же располагали сосуд с водой, принесенной из чужого дома, чтобы ею могли омыться те, кто прикасался к телу. Мертвых в Древней Греции принято было оплакивать. Однако позже законы Солона запретили чрезмерное проявление скорби, царапанье лица, раздирание одежд, приглашение наемных плакальщиков и т. п., потому что это считалось варварством. (Впрочем, даже австралийцы-аборигены сдерживали скорбь, особенно когда она доходила до разрушения жилища умершего.) Погребение в античную эпоху совершалось на третий день (позже этой традиции следовали христиане). Причем вынести тело нужно было до восхода солнца, чтобы светило не осквернилось видом трупа.
Похороны и кремация сосуществовали как у греков, так и у римлян. Сын умершего должен был собрать кости из погребального костра, положить их в урну и закопать в могиле, над которой устанавливалась стела-надгробие. В знак грядущей кровной мести перед убитым ближайший родственник нес копье, которое затем вонзали в могилу (о копьях мы еще будем говорить в связи с героями саг).
Кладбища, или некрополи, в Античности должны были располагаться вне жилых кварталов вдоль дорог, так как считалось, что гробницы внутри города оскверняют его. Законом регулировалось и устройство памятников, например запрещалось возводить роскошные сооружения. Археолог Гордон Чайлд (1892–1957) писал, что уровень цивилизации можно измерить по тому, сколько сил общество тратило на сооружение погребальных памятников, а сколько – на повседневный быт и удобства. Гробницы древнеегипетских царей были гораздо роскошнее их дворцов.
После очистительных обрядов участники погребения собирались на поминальный пир, хозяином которого считался покойник. Усопшего должны были поминать добрым словом и превозносить его заслуги. На третий и девятый дни яства полагалось приносить на могилу, где дополнительно совершались возлияния. Поминания происходили также в день рождения покойного, 30-го числа каждого месяца и в пятый день месяца боэдромион – общий поминальный день.
Поминальными считались второй и третий дни антестерий. Общее веселье первого дня – «дня открытия бочек», подразумевающего возлияния, – прерывалось, поскольку, согласно поверьям, покойники возвращались в свои дома. Третий день именовался «днем горшков», поскольку для покойников и духов преисподней (кер) выставляли горшки с кашей из разного зерна, что опять-таки означает панспермию, подобную славянской кутье. При совершении возлияний на могилах произносили уже ранее цитированное заклинание: «Ступайте прочь, керы, антестерии миновали!» Несмотря на то что умершие отождествлялись с керами, злыми духами, их просили уйти из мира живых так же, как славяне выпроваживали родичей-«дедов».
В Древнем Китае, согласно древнейшему собранию гимнов «Шицзин» (II, VI, 5), предков, явившихся на жертвенный пир, встречали и провожали музыкой, а наряду с яствами в изобилии подавалось вино.
У римлян в календарные праздники в мир живых приходили духи маны. Их имя подразумевало «добрых» предков, хотя эти выходцы с того света могли оказаться также злобными. Покровителями домашнего очага и хозяйства считались лары (гении).
В дни календарной активности предков семейство собиралось возле очага, а глава семьи ночью выходил из дома, чтобы бросить им горсть вареных бобов. Возможно, это «кормление» было в том числе оберегом от вторжения мертвецов, которым предстояло пересчитать рассыпавшиеся бобы.
Умершие предки участвовали в похоронах и сопровождали покойника к погребальному костру. Их изображали актеры в масках. Один из них шел впереди гроба и копировал внешность и жесты умершего, потому что вскоре тот должен был присоединиться к манам.
Биритуализм: кремация и ингумация в балтославянской традиции
Для погребальной обрядности славян и родственных им балтов I и начала II тысячелетий н. э. в той или иной мере был свойствен биритуализм – сочетание или чередование обрядов кремации (трупосожжения) и ингумации (погребения в могиле). Более того, биритуализм характерен и для погребальных практик их предков – культурно-исторических общностей, которые предшествовали выделению балтийских, славянских, кельтских и других этнических общностей, а также «древнеевропейцев» – носителей так называемых культур боевых топоров и шнуровой керамики раннего бронзового века (где господствовала ингумация) и последующих культур полей погребений с позднего бронзового до раннего железного веков (для которых характерна кремация).
Кремация в первую очередь ассоциировалась с очищением покойника от разложения (нечистоты). Именно так в X веке объяснил этот обычай дружинник-рус арабу Ибн-Фадлану, упрекая мусульман в том, что они оставляют покойника гнить в могиле. Сожжение умершего считалось самым надежным способом отправить его на тот свет, особенно если мертвец подозревался в вампиризме.
Ингумация тесно связывалась с представлением об устройстве повседневной жизни покойника на том свете, поэтому в домах-могилах при раскопках обнаруживают утварь, одежду, снаряжение и даже всевозможные транспортные средства (коней, ладьи и т. п.) для путешествия в иной мир.
После кремации останки собирались в новое «тело» в виде урны, которая часто воспроизводила человеческую фигуру или дом, а сам костер, устроенный на манер погребального ложа, воплощал идею могильного жилища (о чем пойдет речь в главе 4). Над такими кострищами сверху насыпали могилу-курган.
Похороны Совия
Этиологический сюжет, посвященный происхождению обряда кремации у «языческих» народов, прежде всего у «литовского рода» (до XV века литовцы сохраняли язычество), содержится в Виленском хронографе, составленном западнорусским книжником в середине XIII века. Этот текст детально исследован с точки зрения индоевропейской ретроспективы филологом Владимиром Николаевичем Топоровым (1928–2005)[28], указавшим славянские, греческие, хеттские и другие соответствия самой терминологии обряда трупосожжения, включая имя Совий, означающее способ помещения кремируемого на погребальный костер, в печь и т. п.
В тексте рассказывается о том, как некий человек по имени Совий поссорился со своими детьми и в гневе сошел в ад. Один из сыновей отправился на его поиски и, найдя отца, пытался предать его погребению разными способами. Последовательность собственно обрядовых действ – «похорон Совия» – представлена в тексте хронографа как некий эксперимент. Сошедшего в «ад» Совия сначала похоронили в земле (сын «сътвори емоу ложе и погребе и въ земли»), а наутро погребенный «возопил», что «чръвми изъеден бых и гады». Тогда сын, совершавший ритуал, «вложил» Совия «въ древо», но наутро отец снова посетовал, что «пчелами и комары многыми снеденъ бых». Наконец, сын «сътворивъ крадоу огненоу великоу и връже и на огнь». И наутро Совий признался, что спал «как дитя в колыбели». Примечательно, что в другом описании того же сюжета говорится, что Совий «на краде огньней изгоревшю, яко на въздоусе покойноу быти». Составитель хронографа относит времена Совия к библейским «летам Авимелеха», хотя и ныне «литовский род», ятвяги, пруссы и «иныя многы языкы» сжигают мертвые тела «на крадах», как в языческие «эллинские» времена сожгли Ахилла. Народы эти «нарекаются совицею» и чтут Совия как проводника душ в преисподнюю, введшего обряд трупосожжения («языческую прелесть»).
Финальной стадии похорон вождя русов в рассказе араба Ибн-Фадлана, как и в описании «похорон Совия», предшествует предварительная («лиминальная») стадия – ингумация. После смерти мертвеца поместили на десять дней во временную могилу, пока готовились к сожжению. Когда руса извлекли из могилы для перемещения на костер, «он уже почернел от холода той страны». Это замечание Ибн-Фадлана совпадает с описанием другого очевидца – англосаксонского купца Вульфстана, который побывал в земле пруссов в IX веке. Он свидетельствовал, что «есть у эстов (пруссов. – В. П.) обычай, что когда человек умирает, он лежит в [своем] доме, несожженный, со своими родственниками и друзьями, месяц, а иногда и два <…>. И все время, пока тело находится в доме, он должны пить и участвовать в состязаниях, до того дня, когда его сожгут. <…> И есть среди эстов племя, которое может создавать холод; и поэтому покойник лежит так долго и не разлагается»[29].
Ингумация, таким образом, связана с присутствием умершего в «доме» (доме-могиле) среди сородичей, справляющих тризну на погребальном пире. Недопустимым считалось разложение трупа в могиле, поедание его «гадами» – это было свойство вредоносного мертвеца, колдуна или ведьмы, обитателя преисподней. Именно поэтому тело требовалось максимально сохранить до сожжения, используя холод.
При «похоронах Совия» ингумацию и кремацию разделяла еще одна лиминальная стадия – похороны «в древе». Показательно, что Совия на древе донимают не только комары, но и пчелы, которые в народных (в том числе балтославянских) верованиях не относят к классу «гадов». Напротив, они приурочены к стволу «трехугодливого» мирового древа, соединяющего небо и землю. «Похороны Совия», таким образом, последовательно описывают путь умершего с земли на небо и отражают космологию ритуала. По сути, таким «описанием» оказывается каждый погребальный обряд: в частности, на кургане, насыпанном над погребальным кострищем руса, возвели столп из священного дерева – обрядовую ипостась мирового древа.
В этом отношении обряд трупосожжения у славян в Начальной летописи видится как параллель всему циклу «похорон Совия» и проясняет его лиминальную часть, «вложение в древо»: «И аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по семь творяху кладу велику (курсив мой. – В. П.), и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху и посемь собравше кости в судину малу, и поставляху на стопе на путех»[30]. Дело в том, что в древнерусском языке слово клада, «колода», имеет несколько взаимосвязанных значений, в том числе «гроб, выдолбленная колода». Между «двумя кладами» был похоронен – вложен в дерево – убитый врагами князь Глеб, который покоился во временной могиле, пока его тело не было перенесено в церковь.
Другое значение «клады» – кладка из бревен для погребального костра, которую сооружают для трупосожжения. В более позднем Радзивилловском списке «Повести временных лет» слово «клада» заменено на крада. «Крада» в древнерусском языке имеет значения, связанные с ритуалами сожжения, а именно «погребальный костер» и «жертвенник, на котором сжигаются жертвенные животные»[31]. На краде, согласно балтской традиции, для сожжения поместили и тело Совия.
Тем не менее балтославянские соответствия не должны заслонять первоначальный текст «Повести временных лет», в котором упомянута клада. Нестор-летописец, воспроизводивший древний обряд (к концу XI века трупосожжение могло сохраняться лишь в лесной глухомани у вятичей), мог реинтерпретировать передающий его текст и принять «колоду» за кладку костра. В любом случае трехчастная структура обряда – устройство клады, тризна и сожжение – сохраняется, и при подготовке и проведении тризны умерший покоится во временном пристанище, но не в земле, а в или на дереве, в гробу-колоде или на кладке костра.
Эта реконструкция промежуточной стадии погребального ритуала временным помещением умершего «в дерево» перед кремацией подкрепляется описанием погребального обычая, введенного легендарным предком литовских великих князей Швинторогом, в Хронике польского историка XVI века Матея Стрыйковского и западнорусских летописях. Швинторог отвел священное место для кремации князей в устье реки Вилии. Таким образом он проявил себя как культурный и «генеалогический» герой, а не мифический основатель традиции (первопредок), каким был Совий, поскольку в завете Швинторога упомянуты исторические и географические реалии, притом что сама традиция трупосожжения возводится Стрыйковским к античным временам Энея. В связи с этим кажется естественным стремление хронологически приурочить наказ легендарного князя и реалии обряда ко времени начала литовской государственности и основания Вильнюса.
Для интересующей нас последовательности погребальных действ, выполняемых по завету Швинторога его сыном, характерно, что после сожжения на костре, где с князем лежали любимые конь, сокол и собака (животные разных космических сфер), а также когти рыси и медведя, чтобы он смог взобраться на гору (попасть на тот свет), его кости были собраны и помещены в гроб, над которым насыпали могилу (курган). Этот акт при сравнении со сходным славянским обычаем кажется довольно странным, поскольку для кальцинированных костей, оставшихся после сожжения трупа, достаточно «судины малой» – погребальной урны, известной всем культурам, практикующим кремацию, начиная с бронзового века. Упоминание гроба, куда были сложены кальцинированные кости литовского князя, отражает переход от языческой к христианской кремации.
Биритуализм создавал особую догматическую проблему при становлении монотеистических авраамических религий, проповедовавших телесное воскрешение мертвых перед Страшным судом. Особенно актуальной она оказалась для римского периода, когда господствовала кремация, но также практиковался биритуализм, и умерших членов семей могли как сжигать, так и захоранивать в склепах. Нехватка места в древних некрополях принуждала устраивать массовые захоронения кремированных останков в колумбариях и погребение тел в подземных катакомбах. Эта же проблема характерна для современной эпохи, создавшей «похоронную индустрию»[32]. Священное Писание поясняло, что кремация не мешает умершему попасть на Суд Божий, потому что Всевышний, создавший человека из праха земного, призовет кремированного в его телесном обличье.
В период зарождения античной культуры, основания полисов и некрополей биритуализм принимал различные исторические формы. Так, в городе Эретрия на Эвбее в западной части некрополя археологи обнаружили только следы кремации, а в восточной части – ингумации. Кремации подвергались взрослые, способные носить оружие, которое включалось в погребальный инвентарь, а в земле хоронили останки детей, поскольку дети не были «приготовлены» к функции воинов и не прошли инициацию, которую в погребальном культе воплощала кремация[33].